Вымышленные беседы. Книга вторая

– Федор Михайлович, Вы приводите пример почти двухсотлетней давности. Но ведь почти то же самое современные граждане России могли наблюдать во время террористических актов в школе Беслана и других местах.

– У меня есть и родные штучки и даже получше турецких. Знаешь, у нас больше битье, больше розга и плеть, и это национально: у нас прибитые гвоздями уши немыслимы, мы все-таки европейцы, но розги, но плеть – это нечто уже наше и не может быть у нас отнято.

– Про розгу упоминает и Священное писание, когда говорит о воспитании детей. Возьмите, к примеру притчи царя Соломона. Он призывает родителям применть розгу в воспительных целях.

– У Некрасова есть стихи о том, как мужик сечет лошадь кнутом по глазам, «по кротким глазам». Этого кто ж не видал, это русизм.

– Не следует, по-моему, присваивать таким деяниям национальные корни. В зарубежных исторических романах встречаются такие примеры жестокого обращения с домашними животными, что волосы дыбом встают. Ведь, если обратиться к Ветхому завету Священного писания, то в нем трудно найти богобоязненного и праведного человека мужского и даже женского пола, кроме праведного Иова и Даниила. Ноя, которого бог Саваоф также причислял к избранным, я бы не стал так величать за его пьнство и несправеливое отношение к сыну, который увидел его обнаженным в пьяном виде и поведал братьям. Разве сын был виновен в пьянсве и недостойном поведении отца, а не сам отец – Ной? А бог сделал из Ноя – святого, а из сына – изгоя.

– Так татары нам растолковали и кнут на память подарили. Но можно ведь сечь и людей. И вот интеллигентный, образованный господин и его дама секут собственную дочку, младенца семи лет, розгами – об этом у меня подробно записано. Папенька рад, что прутья с сучками, «садче будет», – говорит он, и вот начинает «сажать» родную дочь. Я знаю наверно, есть такие секущие, которые разгорячаются с каждым ударом до сладострастия, до буквального сладострастия, с каждым последующим ударом все больше и больше, все прогрессивней. Секут минуту, секут, наконец, пять минут, секут десять минут, дальше, больше, чаще, садче. Ребенок кричит, ребенок, наконец, не может кричать, задыхается: «Папа, папа, папочка, папочка!».

– Федор Михайлович, не надо путать садизм с воспитанием. Воспитанные родители будут своим примером воспитывать детей, а не розгами. Но если дети или ребенок сделает что-то из ряда вон выходящее и слова ему для исправления не помогают и он вновь повторит свой неприемлемый для человеческого общества поступок, здесь уж не обессудьте – лучше оставить память на всю жизнь розгами, чтобы не повадно было, чем махнуть на него рукой – будь, что будет, на все воля божья... Есть ведь и другие приемы эффективного воспитанеия детей без розог, но им следует учить родителей. А если не учить, то они будут следовать тому способу воспитания, который позаимствовали от своих родителей...

– Видишь, я еще раз положительно утверждаю, что есть особенное свойство у многих в человечестве – это любовь к истязанию детей, но одних детей. Ко всем другим субъектам человеческого рода эти же самые истязатели относятся даже благосклонно и кротко как образованные и гуманные европейские люди, но очень любят мучить детей, любят даже самих детей в этом смысле. Тут именно незащищенность-то этих созданий и соблазняет мучителей, ангельская доверчивость дитяти, которому некуда деться и не к кому идти, – вот это-то и распаляет гадкую кровь истязателя. Во всяком человеке, конечно, таится зверь, зверь гневливости, зверь сладострастной распаляемости от криков истязуемой жертвы, зверь без удержу, спущенного с цепи, зверь нажитых в разврате болезней, подагр, больных печенок и проч.

– Если это сохраняется в них, то лишний раз убеждает, что религия совершенно бессмысленна и неэффективна в вопросе воспитания, и от нее следует отказаться, чтобы не вводить в заблуждение малообразованных в вопросах религии граждан. В религии есть много полезных советов каким человеку надо стать, но нет практических рекомендаций – как этого достичь. Молитвы и разыгрываемые в храмах библейские сценки для этого совершенно не пригодны. Надо следовать рекомендациям современных педагогов, которые и в теории и на практике смогли подтвердить свои методы воспитания.

– Скажи мне сам прямо, я зову тебя – отвечай: представь, что это ты сам возводишь здание судьбы человеческой с целью в финале осчастливить людей, дать им наконец мир и покой, но для этого необходимо и неминуемо предстояло бы замучить всего лишь одно только крохотное созданьице, вот того самого ребеночка, бившего себя кулачком в грудь, и на неотомщенных слезках его основать это здание, согласился ли бы ты быть архитектором на этих условиях, скажи и не лги!

– Ни за что! На несчастье других, а тем более младенца, счастья себе и обществу не построишь! Это, наоборот, отодвинет на несколько столетий создание счастливого и справедливого общества. Основанием счастливого и справедливого общества может быть только любовь к ближнему, дальнему, врагу, ко всему живому, матероиальному и духовному...

– «Имеешь ли ты право возвестить нам хоть одну из тайн того мира, из которого ты пришел? – спрашивает его мой старик и сам отвечает ему за него, – нет, не имеешь, чтобы не прибавлять к тому, что уже было прежде сказано, и чтобы не отнять у людей свободы, за которую ты так стоял, когда был на земле. Все, что ты вновь возвестишь, посягнет на свободу веры людей, ибо явится как чудо, а свобода их веры тебе была дороже всего еще тогда, полторы тысячи лет назад. Не ты ли так часто тогда говорил: «Хочу сделать вас свободными». Но вот ты теперь увидел этих «свободных» людей, – прибавляет вдруг старик со вдумчивой усмешкой. – Да, это дело нам дорого стоило, – продолжает он, строго смотря на него, – но мы докончили наконец это дело во имя твое. Пятнадцать веков мучились мы с этой свободой, но теперь это кончено и кончено крепко. Ты не веришь, что кончено крепко? Ты смотришь на меня кротко и не удостоиваешь меня даже негодования? Но знай, что теперь и именно ныне эти люди уверены более чем когда-нибудь, что свободны вполне, а между тем сами же они принесли нам свободу свою и покорно положили ее к ногам нашим. Но это сделали мы, а того ль ты желал, такой ли свободы?».

– О какой свободе можно говорить и можно ли в чесловеческом обществе? Само существование человеческого общества подразумевает самоограничение свободы и ограничение свободы каждого человека государством и церковью. Отсутствие этих ограничений свобод приведет к анархии и хаосу, так как свободным человек может быть только при условии достижения высокого уровня человеческой зрелости всеми членами общества, а пока он остается на низком человеческом или даже животном уровне своей зрелости, говорить о его свободе преждевременно и вредно для самого же человека и человечества в целом.

– «Человек был устроен бунтовщиком; разве бунтовщики могут быть счастливыми? Тебя предупреждали, – говорит он ему, – ты не имел недостатка в предупреждениях и указаниях, но ты не послушал предупреждений, ты отверг единственный путь, которым можно было устроить людей счастливыми, но, к счастью, уходя, ты передал дело нам. Ты обещал, ты утвердил своим словом, ты дал нам право связывать и развязывать, и уж, конечно, не можешь и думать отнять у нас это право теперь. Зачем же ты пришел нам мешать?».

– Пока каждый человек имеет свою правду, придуманную самим религию и светские законы, не желая изучать и следовать уже придуманным до него много веков и даже тысячелетий тому назад, он будет топтаться на месте или даже пятиться назад. Чтобы двигаться вперед, надо, как говорил в свое время В. И. Ульянов-Ленин: «учиться, учиться и еще раз учиться!». Пока двуногие это не поймут и не начнут, во-первых, учиться мыслить, чтобы становиться человеками, а, во-вторых, учится вести себя, как человеки, а не как дикие звери или как домашние животные, человеческое общество само по себе не преобразуется.

– И если за тобою во имя хлеба небесного пойдут тысячи и десятки тысяч, то что станется с миллионами и с десятками тысяч миллонов существ, которые не в силах будут пренебречь хлебом земным для небесного? Иль тебе дороги лишь десятки тысяч великих и сильных, а остальные миллионы, многочисленные, как песок морской, слабых, но любящих тебя, должны лишь послужить материалом для великих и сильных? Нет, нам дороги и слабые. Они порочны и бунтовщики, но под конец они-то станут и послушными. Они будут дивиться на нас и будут считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить свободу и над ними господствовать – так ужасно им станет под конец быть свободными! Но мы скажем, что послушны тебе и господствуем во имя твое. Мы их обманем опять, ибо тебя мы уж не пустим к себе. В обмане этом будет заключаться наше страдание, ибо мы должны будем лгать. Вот что значил этот первый вопрос в пустыне, и вот что ты отверг во имя свободы, которую поставил выше всего. А между тем в вопросе этом заключалась великая тайна мира сего. Приняв «хлебы», ты бы ответил на всеобщую и вековечную тоску человеческую как единоличного существа, так и целого человечества вместе – это: «пред кем преклониться?» Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как, оставшись свободным, сыскать поскорее того, пред кем преклониться. Но ищет человек преклониться пред тем, что уже бесспорно, столь бесспорно, чтобы все люди разом согласились на всеобщее пред ним преклонение. Ибо забота этих жалких созданий не в том только состоит, чтобы сыскать то, пред чем мне или другому преклониться, но чтобы сыскать такое, чтоб и все уверовали в него и преклонились пред ним, и чтобы непременно все вместе. Вот эта потребность общности преклонения и есть главнейшее мучение каждого человека единолично и как целого человечества с начала веков. Из-за всеобщего преклонения они истребляли друг друга мечом.

– Все сказанное Вами, Федор Михайлович, относится не к христианству, а к православному язычеству, в которое Савл (Павел) вместе с первосвященниками, фарисеями и книжниками вернул христиан. А Иисус не призывал к поклонению ему, а призывал следовать его учению и говорил, что тех, кто последует ему он своими друзьями назовет. Он только начал строить свободное и справедливое общество людей; апостолы не совсем умело продолжили его дело, но превосвященники, фарисеи и книжники, увидев, что они люди не книжные, и не могут с ними спорить, быстро смекнули это и с помощью гонителя христиан Савла (Павла) вернули верующих в Иисуса Христа в рабское язычество с поклонением иконам, мощам святых, крестам и прочим символам веры.

– Говорю тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное сущесто рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть.

– Чтобы «овладеть свободой людей», не надо ничего для них делать, не надо их успокаивать, а надо вернуть им игру в религию, и они сами придумают как расстаться со своей свободой и найдут кому поклоняться. На то они и рабы божьи, как они себя именуют.

– Ибо тайна бытия человеческого не в том, чтобы только жить, а в том, для чего жить. Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить и скорей истребит себя, чем останется на земле, хотя бы кругом его всё были хлебы. Это так, но что же вышло: вместо того чтоб овладеть свободой людей, ты увеличил им ее еще больше! Или ты забыл, что спокойствие и даже смерть человеку дороже свободного выбора в познании добра и зла? Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего и мучительнее.

– Никто, по большому счету, не задумывается об этой тайне, все хотят просто жить, как все. И живут согласно русской пословице: «Куда один баран, туда и все стадо». Главное, чтоб кто-нибудь громко и уверенно указать цель жизни и больше этому «стаду христову» ничего не надо. Все сказанное Вами, Федор Михайлович, относится только к высокообразованным и мыслящим людям, которых с каждым годом становится все меньше и меньше, а большинство живут по принципу: «Чем меньше знаешь, тем лучше спишь». В моем обозримом окружении нет ни одного человека, который бы вдумчиво относился к религии, читал Священное писание, или хотя бы Евангелие. Книги по философии тоже не читают. Никто ни о какой свободе не мечтает и не говорит. Говорят только о недостатке денег, непогашенных кредитах, о повышении цен на бензин и продукты питания...

– Вместо того древнего закона – свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве твой образ пред собою, – но неужели ты не подумал, что он отвергнет же наконец и оспорит даже твой образ и твою правду, если его угнетут таким страшным бременем, как свобода выбора? Они воскликнут наконец, что правда не в тебе, ибо невозможно было оставить их в смятении и мучении более, чем сделал ты, оставив им столько забот и неразрешимых задач. Таким образом, сам ты и положил основание к разрушению своего же царства и не вини никого в этом более.

– За человека древними законами было уже все решено. Моисею по библейской легенде законы, заповеди и наставления дал бог Саваоф. И неплохие, надо заметить, законы. Если бы им следовали древние люди и наши современники, то мир был бы другим. Как я уже упомянул выше, царство создаваемое Иисусом Христом разрушили первосвященники, фарисеи и книжники и помог им в этом ярый гонитель христиан Савл (Павел).

– Есть три силы, единственные три силы на земле, могущие навеки победить и пленить совесть этих слабосильных бунтовщиков, для их счастия, – эти силы: чудо, тайна и авторитет.

– Современные педагоги, труды которых я читал, Макаренко и Сухомлинский, на практике продемонстрировали, что существуют другие силы: справедливость, честность, порядочность, долг, миролюбие, милосердие, любовь, преданность, добросовестность, добропорядочность, трудолюбие, товарищество и тому подобные... Вот они – главные движущие силы прогресса и построения справедливого человеческкого общества, о котором мечтал Иисус из Назарета.

– Приняв этот третий совет могучего духа, ты восполнил бы все, чего ищет человек на земле, то есть: пред кем преклониться, кому вручить совесть и каким образом соединиться наконец в бесспорный общий и согласный муравейник, ибо потребность всемирного соединения есть и третье и последнее мучение людей. Всегда человечество в целом своем стремилось устроиться непременно всемирно. Много было великих народов с великою историей, но чем выше были эти народы, тем были и несчастнее, ибо сильнее других сознавали потребность всемирности соединения людей. Великие завоеватели, Тимуры и Чингис-ханы, пролетели как вихрь по земле, стремясь завоевать вселенную, но и те, хотя и бессознательно, выразили ту же самую великую потребность человечества ко всемирному и всеобщему единению.

– Что же мешает этому единению? Желание одних людей властвовать над другими людьми, одних народов – над другими народами, одних государств – над другими государствами. Иисус Христос предупреждал, что «кто был первым, будет последним, а кто был последним будет первым». Возлюбите друг друга и относитесь к другим так, как вы хотели бы, чтобы они относились к вам. Простые истины, доступные для понимания даже людям со слабыми умственными способностями. Так, почему же люди с высокими умственными способностями, возглавляющие народы и государства не постигнут этой простой истины, этого духа любви, о котором говорил в своих проповедях Иисус Христос?

– Мне мерещится, что даже у масонов есть что-нибудь вроде этой же тайны в основе их и что потому католики так и ненавидят масонов, что видят в них конкурентов, раздробление единства идеи, тогда как должно быть едино стадо и един пастырь...

– Пастырь у всех свой – душа усопшего отца твоего небесного, к которому каждому следует обращаться за советом и помощью. Только он сможет подсказать своему чаду что следует делать и от чего отказаться. И у каждого ребенка, вынашиваемого матерью, с которой у него устанавливается прочная связь посредством пуповины, продолжается во время вскармливания грудью, и заканчивается с момента создания собственной семьи, когда мать ему заменяет его жена; после окончания земной жизни отца, с его дущой устанавливается прочная связь, которой можно пользоваться, как учил Иисус Христос, закрывшись в своей комнате и обратившись к отцу своему небесному. Вот он – пастырь, который ведет по земной жизни своего сына или дочь и помогает им, когда они обращаются к нему за советом или помощью, но иногда, возможно, он и сам проявляет инициативу в судьбах своих детей, вмешиваясь в их земную жизнь без их просьб.

– Да еще скажу тебе, матушка, что всякий из нас пред всеми во всем виноват, а я более всех.

– Это уж чересчур, Федор Михайлович: «пред всеми во всем виноват». Если человек даже близко не находился от какого-то события и не мог повлиять на его исход со своего отдаления, то какая же может быть на нем вина? Каждый отвечает перед небесной канцелярией только за свою конкретную вину, а не за общую, в которой он не принимал участия.

– Из дома родительского вынес я лишь драгоценные воспоминания, ибо нет драгоценнее воспоминаний у человека, как от первого детства его в доме родительском, и это почти всегда так, если даже в семействе хоть только чуть-чуть любовь да союз. Да и от самого дурного семейства могут сохраниться воспоминания драгоценные, если только сама душа твоя способна искать драгоценное.

– Федор Михайлович, подписываюсь под каждым словом этого тезиса.

– В Петербурге, в кадетском корпусе, пробыл я долго, почти восемь лет, и с новым воспитанием многое заглушил из впечатлений детских, хотя и не забыл ничего. Взамен того принял столько новых привычек и даже мнений, что преобразился в существо почти дикое, жестокое и нелепое. Лоск учтивости и светского обращения вместе с французским языком приобрел, а служивших нам в корпусе солдат считали мы все как за совершенных скотов, и я тоже. Я-то, может быть, больше всех, ибо изо всех товарищей был на все восприимчивее. Когда вышли мы офицерами, то готовы были проливать свою кровь за оскорбленную полковую честь нашу, о настоящей же чести почти никто из нас и не знал, что она такое есть, а узнал бы, так осмеял бы ее тотчас же сам первый. Пьянством, дебоширством и ухарством чуть не гордидились. Не скажу, что были скверные; все эти молодые люди были хорошие, да вели-то себя скверно, а пуще всех я.

– Каждому возрасту свойственны свои восхищения, свои надежды и заблуждения, свои подвиги и свои мерзости, о которых и вспоминать не хочется. В этом, по-видимому, и заключается взросление и становление человека из ребенка, подростка, юноши в мужчину.

– А о том, продолжает, что всякий человек за всех и за вся виноват, помимо своих грехов, о том вы совершенно правильно рассудили, и удивительно, как вы вдруг в такой полноте могли сию мысль обнять.

– Извините, Федор Михайлович, не принимаю эту мысль и не собираюсь отвечать за чужие грехи, в которых не повинен.

Чужая беда не дает ума.

– Правда, некоторые, вначале немногие, а потом все больше и больше стали веровать в истину его показаний, и очень начали посещать меня и расспрашивать с большим любопытством и радостью: ибо любит человек падение праведного и позор его.

– Это высказывание годится в качестве девиза нынешнего телевидения и многих печатных СМИ и интернет-изданий.

– Посмотрите у мирских и во всем превозносящемся над народом божиим мире, не исказился ли в нем лик божий и правда его? У них наука, а в науке лишь то, что подвержено чувствам. Мир же духовный, высшая половина существа человеческого отвергнута вовсе, изгнана с неким торжеством, даже с ненавистью. Провозгласил мир свободу, в последнее время особенно, и что же видим в этой свободе ихней: одно лишь рабство и самоубийство! Ибо мир говорит: «Имеешь потребности, а потому насыщай их, ибо имеешь права такие же, как и у знатнейших и богатейших людей. Не бойся насыщать их, но даже приумножай» – вот нынешнее учение мира. В этом и видят свободу. И что же выходит из сего права на приумножение потребностей? У богатых уединение и духовное самоубийство, а у бедных – зависть и убийство, ибо права-то дали, а средств насытить потребности еще не указали. Уверяют, что мир чем далее, тем более единится, слагается в братское общение тем, что сокращает расстояния, передает по воздуху мысли. Увы, не верьте такому единению людей. Понимая свободу как приумножение и скорое утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. Живут лишь для зависти друг к другу, для плотоугодия и чванства. Иметь обеды, выезды, экипажи, чины и рабов-прислужников считается уже такою необходимостью, для которой жертвуют даже жизнью, честью и человеколюбием, чтоб утолить эту необходимость, и даже убивают себя, если не могут утолить ее. У тех, которые небогаты, то же самое видим, а у бедных неутоление потребностей и зависть пока заглушаются пьянством. Но вскоре вместо вина упьются и кровью, к тому их ведут. Спрашиваю я вас: свободен ли такой человек?

– Это провидческий тезис о реформах 90-х годов. Когда под лозунгом о свободе, забыли о чести, совести, человеколюбии и всем остальном, что должно отличать человека от животного.

– Инока корят его уединением: «Уединился ты, чтобы себя спасти в монастырских стенах, а братское служение человечеству забыл».

– Это его выбор. Зачем его укорять за слабость. Он таким образом решил сохранить себя для жизни с богом, так как жизнь земная с людьми ему оказалась не по силам. Не смог он найти себя в делании добрых дел для людей, но и пакостить не захотел, вот и удалился от исполнения своего земного предназначения в монастырь в надежде спастись там от грязи и зла человеческого.

От народа спасение Руси

– Народ верит по-нашему, а неверующий деятель у нас в России ничего не сделает, даже будь он искренен сердцем и умом гениален. Это помните. Народ встретит атеиста и поборет его, и станет единая православная Русь. Берегите же народ и оберегайте сердце его. В тишине воспитайте его. Вот ваш иноческий подвиг, ибо сей народ богоносец.

– С этим Вашим выводом, Федор Михайлович, можно согласиться только в том случае, если народ осмыслит языческую православную религию и поймет, что в неё его вернули из христианства с одной целью – поклонения чужим богам, вместо русских, славянских: Сварога, Перуна, Велеса и других, которым через ветхозаветных пророков велел поклоняться бог Саваоф. Нет у нас «единой православной Руси» и быть не может при таком множестве религиозных конфессий, которые находят своих последователей. И само православие не идентифицирует русских, как народ, как нацию. Православие, кроме русских, исповедуют и другие народы: греки, грузины, армяне, украинцы... И возникло православие не на Руси. Православие – чужая для русского человека религия, навязанная князем Владимиром из-за желания взять в жены сестру царей Константинопольских, которая отказалась выходить замуж за язычника.

– Боже, кто говорит, и в народе грех. А пламень растления умножается даже видимо, ежечасно, сверху идет. Наступает и в народе уединение: начинаются кулаки и мироеды; уже купец все больше и больше желает почестей, стремится показать себя образованным, образования не имея нимало, а для сего гнусно пренебрегает древним обычаем и стыдится даже веры отцов. Ездит ко князьям, а всего-то сам мужик порченый. Народ загноился от пьянства и не может уже отстать от него. А сколько жестокости к семье, к жене, к детям даже; от пьянства все. Видал я на фабриках десятилетних даже детей: хилых, чахлых, согбенных и уже развратных. Душная палата, стучащая машина, весь божий день работы, развратные слова и вино, вино, а то ли надо душе такого малого еще дитяти? Ему надо солнце, детские игры и всюду светлый пример и хоть каплю любви к нему.

– С реформами 90-х, которыми обещали народу «молочные реки с кисельными берегами», дали, Федор Михайлович, именно то, о чем Вы писали почти 150 лет тому назад. Всё вернулось на круги своя, и никак из этого ведьминого круга народ не может вырваться.