Пекарня для дракона
- -
- 100%
- +
Я понимала.
Синее пламя до неба. Мама в ночной рубашке посреди улицы. Бабушка в подвале, со сложенными чашечкой ладонями.
Я понимала лучше, чем он мог себе представить.
— Да, — сказала я. Тихо.
— Хорошо, — сказал инспектор Ренар. И снова взял перо. — Тогда вы поймёте моё решение.
* * *
Решение заняло две страницы.
Он писал минут десять. Я стояла у двери цеха, Уголёк сидел на краю устья и дымился, огонь в печи гудел ровно и тихо, будто тоже прислушивался. Инспектор писал. Аккуратно, мелко, ровным почерком, не отрывая пера. Иногда останавливался, поднимал жезл, проверял что-то, записывал снова.
Потом поставил подпись. Достал из кармана маленькую печать — медную, круглую, с тем же языком пламени. Подышал на неё. Приложил к бланку.
Потом подошёл к печи.
— Отойдите, пожалуйста, — сказал он Угольку.
— Не отойду.
— Отойдите. Мне нужно закрыть заслонку.
— Это моя заслонка.
— Это заслонка огненного объекта, эксплуатация которого с настоящего момента запрещена. Если вы не отойдёте, я буду вынужден закрыть её вместе с вами. Внутри. Вы останетесь в печи, но огонь будет переведён в режим консервации. Минимальный нагрев. Без дров. Без выпечки.
— А если я не позволю?
Инспектор посмотрел на него. Очень спокойно.
— Тогда я вызову бригаду. Бригада принесёт ледяные камни. Вы знаете, что такое ледяные камни?
Уголёк вдруг сжался. Огонь в печи сжался вместе с ним. Стал маленьким, тусклым, жалким.
— Знаю, — ответил он глухо.
— Я не хочу их использовать, — сказал инспектор. И мне показалось — только показалось, на одну секунду, — что в его ровном голосе что-то дрогнуло. — Но если понадобится — использую. Отойдите, пожалуйста.
Уголёк посмотрел на меня.
Я не знала, что сказать. Я стояла у двери, прижимая к груди каравай, — я так его и не положила, — и не знала, что сказать.
— Уголёк, — сказала я наконец. — Отойди.
Он смотрел на меня долго. Оранжевые глаза в чёрной морде. Обиженные. Растерянные.
Потом развернулся и уполз в печь. В глубину. К самой задней стенке. Свернулся там клубком. Огонь вокруг него стал совсем маленьким — несколько язычков, не больше, как на газовой конфорке на самом слабом режиме.
Инспектор Ренар взялся за заслонку. Голой рукой — правой, без перчатки. Заслонка должна была быть раскалённой. Он задвинул её так, будто она была комнатной температуры. Только на тыльной стороне его ладони — я заметила — белел старый шрам. Длинный, неровный, от запястья к костяшкам. Такие остаются от ожогов.
Он достал из папки полоску плотной бумаги и кусок красного сургуча. Растопил сургуч — не свечой, не спичкой, просто подержал в пальцах, и сургуч потёк. Наложил полоску поперёк заслонки, прижал сургучом с двух концов, приложил печать.
«Опечатано. Палата огненного надзора. Эксплуатация запрещена».
Он отступил на шаг. Посмотрел на печать. Записал что-то в блокнот.
Повернулся ко мне.
— Ваш экземпляр, — сказал он и протянул мне бланк.
Я взяла. Одной рукой. В другой у меня был каравай.
«Протокол осмотра огненного объекта номер 3-11-4. Владелица: Л. Ферн. Выявленные нарушения: 1. Отсутствие разрешения на эксплуатацию. 2. Отсутствие регистрации огненного существа. 3. Неисправность защитного контура. 4. Нарушение целостности кладки. 5. Трещины свода. 6. Несоответствие помещения санитарным нормам (пыль, следы грызунов, испорченное сырьё). 7. Агрессивное поведение огненного существа. 8. Попытка повреждения документов. Решение: эксплуатация объекта запрещена до устранения нарушений. Огненное существо переведено в режим консервации. Штраф: пять крон за несанкционированную активацию. Срок уплаты штрафа — десять дней».
— Пять крон. У меня нет пяти крон. У меня вообще нет крон. У меня есть двенадцать тысяч рублей и карта «Сбера», которая здесь, наверное, не работает.
— Не работает, — согласился инспектор. Он явно не понял ни слова, но согласился с такой уверенностью, будто понял всё. — Вы можете обжаловать штраф в течение пяти дней. Бланк обжалования можно получить в Палате, Мостовая площадь, дом три, второй этаж, окно четыре. Приёмные часы — с девяти до двенадцати.
— Вы серьёзно?
— Я всегда серьёзно, сударыня Ферн.
Это было видно.
Он застегнул папку. Надел перчатку. Убрал жезл во внутренний карман пальто.
И тут я сделала то, чего сама от себя не ожидала.
Я протянула ему каравай.
— Возьмите.
Инспектор Ренар посмотрел на каравай. Потом на меня. В первый раз за весь разговор на его лице появилось что-то похожее на выражение. Удивление. Лёгкое, едва заметное, как трещина в ледяной корке.
— Что это?
— Хлеб. Хлеб с тмином. Первый. Я его в этой печи испекла. Сегодня. Час назад. С ним, — я кивнула на опечатанную заслонку. — Он его подцепил. Лапой. Я издалека протянула. Я боюсь огня. Я никогда в жизни не пекла в живой печи. Это первый.
Я сама не знала, зачем я это говорю. Слова лезли сами — как тесто из кастрюли, когда оно перестояло.
— Мама говорила, что первый хлеб из новой печи нельзя есть самой. Надо отдать. Первому, кто придёт. Чтобы печь была доброй, — я протянула каравай ещё дальше. — Вы пришли первым.
Инспектор Ренар смотрел на каравай. Долго. Целую секунду. Может, две.
— Не положено.
— Что?
— Инспектору Палаты запрещено принимать что-либо от владельцев проверяемых объектов. Это может быть расценено как взятка, — он отступил на шаг. — Благодарю. Нет.
Я опустила руки.
Каравай был тёплый. Румяный. С трещиной по боку и подгоревшим тмином на корочке. Я испекла его, вцепившись в косяк, трясясь, ревя в три ручья. Первый хлеб в бабушкиной печи. Первый за двадцать лет.
А этот — «не положено».
— Вон, — процедила я.
Инспектор Ренар поднял бровь. Одну.
— Простите?
— Вон! — голос у меня сорвался в крик, и мне было уже всё равно. — Вон из моей пекарни! Вы пришли, вы всё опечатали, вы назвали Уголька малым, вы выписали мне штраф, который я не могу заплатить, вы сказали, что у меня мыши! Мыши! Да! У меня мыши! Тут двадцать лет никого не было! Тут бабушка моя погибла! А вы — «не положено»! Вон! Вон отсюда, с вашей папкой, с вашей палочкой, с вашими бланками! Вон!
Я топнула ногой. В вязаном носке. По пыльному полу. Звук получился неубедительный — «шлёп».
Инспектор Ренар смотрел на меня. Совершенно спокойно.
— Я уйду. Мой осмотр закончен. Но прежде чем я уйду, сударыня Ферн, позвольте мне сказать одну вещь.
— Ну?!
— Печь не пострадала от растопки, — сказал он ровно. — Огонь был ровный, без перепадов. Существо, несмотря на агрессивность, держало температуру внутри допустимого диапазона. Хлеб, — он посмотрел на каравай, — судя по цвету корочки и равномерности подъёма, пропечён правильно. Для первого раза в незнакомой печи — исключительно правильно, — пауза. — Я записываю всё, что вижу, сударыня. В том числе и это.
Он повернулся и пошёл к выходу.
Я стояла с открытым ртом.
У двери он остановился. Не обернулся.
— Завтра в девять. Я приду с полным перечнем того, что необходимо исправить для получения разрешения. Будьте, пожалуйста, одеты.
И вышел.
Колокольчика над дверью пекарни не было. Дверь просто закрылась. Тихо, плотно, с глухим стуком.
* * *
Я стояла посреди пыльной лавки. С караваем. В ночной рубашке до пят.
«Будьте, пожалуйста, одеты».
— Он… — я задохнулась. — Он сказал… Ты слышал? Ты слышал, что он сказал?
— Слышал, — глухо ответил Уголёк из-за опечатанной заслонки. — Он сказал «малый». Два раза. И «агрессивное поведение». И «ледяные камни».
— Он сказал, чтобы я была одета!
— Ну, ты в ночнушке, — заметил Уголёк. — Чужой. Длинной. Он прав.
— Ты на чьей стороне?!
— На твоей. Но он прав, — пауза. — Он гад. Но он прав.
Я села на пол. Прямо в пыль. Положила каравай себе на колени.
Дверь пекарни снова открылась. Без стука. Вошла Вера — с Гортензией на плече. За ней — Мира. За Мирой — Марта. За Мартой — Элиза, с гаечным ключом. За Элизой — Тобиас.
— Мы видели, — сказала Вера. — В окно. Он вышел, сел в карету и уехал. С печатью на папке, — она посмотрела на меня. — Что случилось?
Я протянула ей протокол.
Вера прочитала. Быстро — у неё был такой взгляд, которым читают документы люди, всю жизнь читавшие документы. Пробежала глазами, перевернула, пробежала ещё раз. Передала Марте.
— Ренар. Я о нём слышала. Адриан говорил. Самый строгий инспектор Палаты. Никогда не берёт ни взяток, ни подарков, ни поблажек. Закрыл в прошлом году половину пекарен Нижнего города. Говорят, у него нет сердца. Только устав.
— Говорят, у него ожог на руке, — добавила Марта, не отрываясь от протокола. — От детства. Мне прачка с Кожевенной рассказывала. А ей — кухарка Палаты. А кухарке…
— Марта, — остановила её Вера.
— Я не сплетничаю! Я обеспечиваю…
— Знаю.
— Пожарный, — сказала Гортензия с Вериного плеча. Задумчиво. — У тебя фараон, Вера. А у рыжей — пожарный.
— У меня нет никакого пожарного! — взвилась я.
— Будет, — пообещала Гортензия.
— Не будет!
— Будет, — повторила сорока. — Я старший оценщик. Я вижу.
Я запустила в неё куском каравая. Промахнулась. Гортензия поймала кусок на лету, клювом, и с достоинством удалилась на подоконник.
— С тмином, — сообщила она оттуда. — Неплохо. Почти как у Розы.
Марта дочитала протокол. Сняла очки.
— Пять крон штрафа. Мыши. Кладка. Контур. Существо. Санитария, — она посмотрела на меня. — Лидочка. Ты, может, всё-таки назад? Через дверь? Пока улица отпускает?
Все посмотрели на меня.
Я сидела на полу, в пыли, с надкушенным караваем на коленях. Дверь за моей спиной — дверь в мой мир — была где-то там, за кирпичной стеной с афишей. «Ласточка» уходила через… я посмотрела на телефон — прочерки. Неважно. Наверное, уже ушла. Ленка, наверное, звонит мне каждые пять минут, и у неё не получается.
Москва. Патриаршие. «Буше-Беше». Зарплата в три раза больше. Электрические печи — конвекционные, ротационные, подовые с ТЭНами. Ни одного живого огня. Ни одного инспектора, который говорит «не положено» и «будьте, пожалуйста, одеты».
— Нет.
— Нет? — переспросила Марта.
— Нет, — я встала. Отряхнула ночную рубашку. Пыль не отряхнулась. — Я никуда не пойду. Я открою эту пекарню.
— Лидия, — осторожно начала Вера. — Может быть, стоит сначала подумать…
— Я двадцать пять лет думаю, — перебила я. — Мне Ленка вчера сказала. Хватит, — я посмотрела на опечатанную заслонку. На красную сургучную печать. На полоску бумаги: «Эксплуатация запрещена». — Он сказал, что завтра принесёт список. Пусть несёт. Я сделаю всё, что в нём будет написано. Всё. До последнего пункта. А потом он придёт, и поставит подпись, и снимет свою дурацкую печать, и я испеку ему каравай. И он его съест. Весь. При мне. И скажет «спасибо».
Тишина.
— Это, — сказала Вера медленно. — Очень амбициозный план.
— Это не план. Это назло.
Элиза в дверях подняла гаечный ключ.
— Назло — это хорошо, — сказала она с одобрением. — Я свою первую мастерскую тоже назло открыла. Отцу назло. Ну, то есть, памяти отца. Гильдии назло. Всем назло, — она подумала. — Правда, она взорвалась.
— Мне это очень помогает, — буркнула я.
— Я к тому, что контур я посмотрю. Завтра. С утра. Бесплатно. Ну, почти бесплатно. За хлеб.
— Я кладку посмотрю, — сказал Тобиас тихо. — Я, конечно, не печник. Но я сорок лет кладу маленькие кирпичики. Колёсики. Пружинки. Это почти то же самое.
— А я, — сказала Марта. — Пойду сейчас к себе и принесу тебе нормальную одежду. Потому что этот, — она кивнула на дверь, за которой скрылся инспектор. — Может, и гад. Но в ночнушке ты действительно выглядишь, как привидение из погреба.
— Пухлое привидение, — добавил Уголёк из-за заслонки.
— Заткнись, — огрызнулась я.
— Молчу.
— Это временно, — ответила я. Сама не знаю зачем. Просто вырвалось. — Пока он не съест каравай. А потом — посмотрим.
Мира хихикнула. Гортензия на подоконнике закатила глаза — я не знала, что сороки так умеют. Вера посмотрела на меня своим оценивающим взглядом, долго, а потом чуть-чуть улыбнулась.
— Конечно. Временно.
А из-за опечатанной заслонки, из глубины печи, сквозь сургуч и бумагу, донеслось тихое, довольное, почти неслышное ворчание.
Как мурлыканье.
Глава 5. Список
В девять утра я была одета.
Одета — это громко сказано. Марта принесла мне вечером три своих платья, «старых, которые я уже не ношу, а выбросить жалко», и все три оказались мне велики в груди, коротки в рукавах и широки в талии. Марта была крупнее меня, выше меня и, по её собственным словам, «в молодости была ого-го». Платья помнили это «ого-го» и не собирались меня в него пускать.
Я выбрала самое скромное. Тёмно-синее, шерстяное, в мелкий белый цветочек. Подвернула рукава. Затянула пояс — Мартин же, кожаный, с медной пряжкой. Поверх — фартук. Свой, из чемодана, белый, с вышитой на кармане надписью «Семейный — всегда свежее!». Волосы убрала под косынку. Тоже Мартину. В горошек.
Посмотрела на себя в зеркало в Вериной прихожей.
— Я похожа на доярку.
— На пекаря, — сказала Вера из кухни.
— На доярку, которая решила стать пекарем.
— Это лучше, чем привидение из погреба, — сказала Гортензия с вешалки.
Я показала ей язык. Она показала мне клюв.
Без пяти девять я стояла на крыльце пекарни. На второй ступеньке, левый край, — чтобы скрипнула. Она скрипнула. Мне стало чуть легче.
В девять ровно — я услышала, как часы на какой-то башне в городе пробили девять, — под аркой появилась карета. Чёрная, с тем же медным языком пламени на дверце. Карета остановилась у кирпичной стены, — дальше, видимо, не проехать, — и из неё вышел инспектор Ренар.
Тот же. В том же сером пальто, застёгнутом под горло. С той же папкой. Только папка была толще.
Он пересёк улицу. Остановился у нижней ступеньки. Посмотрел на меня — на косынку в горошек, на платье в цветочек, на фартук с надписью «Семейный — всегда свежее!».
— Доброе утро, — поздоровался он.
— Доброе. Я одета.
— Я вижу, — он помолчал. — Что значит «Семейный»?
— Это магазин. Где я работала. Там, — я неопределённо махнула рукой в сторону кирпичной стены. — Откуда я пришла.
— «Всегда свежее», — прочитал он вслух. Без всякого выражения.
— Это лозунг.
— Это обязательство. В Лавье за ложную рекламу о свежести продукции предусмотрен штраф в две кроны.
Я открыла рот.
— Это шутка.
Я закрыла рот.
Лицо у него было совершенно неподвижное. Ни улыбки, ни искорки в глазах. Ничего. Я так и не поняла, шутка это или нет. Потом — много позже — я узнала, что это была шутка. И что он придумывал её всю дорогу от Мостовой площади до улицы Трёх Лун. И что это была первая шутка, которую он сказал на работе за одиннадцать лет службы.
Но тогда я не знала.
— Проходите.
* * *
Мы сели в лавке пекарни. За прилавок с треснувшей мраморной столешницей. Я вытерла её с утра — тряпкой, мылом, дважды. Мрамор оказался белым с серыми прожилками. Трещина шла посередине, ровно, как река на карте.
Инспектор Ренар раскрыл папку. Вынул из неё стопку листов. Положил передо мной.
— Перечень. Всего, что необходимо исправить для получения разрешения на эксплуатацию огненного объекта третьего класса.
Я посмотрела на стопку. Листов было семь. Исписаны с двух сторон. Мелким, ровным, аккуратным почерком — тем же, что в протоколе.
— Это… — я сглотнула. — Это всё?
— Двадцать три пункта.
— Двадцать три.
— Верно
Я взяла первый лист.
«Пункт 1. Регистрация огненного существа.
Что требуется: подать в Палату огненного надзора заявление по форме 7-Б (бланк прилагается) с указанием вида, класса, возраста существа и сведений о владельце.
Почему: незарегистрированное существо не может находиться на объекте, получившем разрешение.
Как: заявление заполняется владельцем. Существо должно присутствовать при подаче либо быть представлено магическим слепком. Слепок может снять любой лицензированный артефактор.
Срок рассмотрения: десять дней.
Пошлина: одна крона.
Примечание: в графе «вид» допускается указание «иное» с пояснением».
Я подняла глаза.
— «Иное с пояснением»?
— Если вы не согласны с классификацией, — ровно сказал инспектор. — Вы вправе указать вид существа по собственному мнению. Палата рассмотрит. Решение — за комиссией.
Из-за опечатанной заслонки в цеху раздалось:
— ДРАКОН! Пиши «дракон»!
Инспектор не повернул головы.
— С пояснением, — повторил он.
Я перевернула лист.
«Пункт 2. Восстановление защитного контура.
Что требуется: полная ревизия и восстановление защитного контура печи. Контур должен обеспечивать: удержание температуры свода в пределах 150–450 градусов; аварийное гашение при превышении; изоляцию огненного существа от наружных стен.
Почему: неисправный контур — основная причина возгораний огненных объектов третьего класса (по статистике Палаты за последние двадцать лет — шестьдесят один процент случаев).
Как: работы выполняются лицензированным артефактором. На улице Трёх Лун, дом девять, проживает мастер-артефактор Элиза Рон, лицензия Гильдии номер один. Её квалификация достаточна.
Ориентировочная стоимость: от пятнадцати до сорока крон, в зависимости от состояния контура.
Примечание: прежний контур был установлен мастером Валлем около шестидесяти лет назад. Схемы Валля хранятся в архиве Гильдии артефакторов. Мастер Рон может запросить их бесплатно».
Я опустила лист.
— Вы… — я запнулась. — Вы нашли, кто ставил контур? Шестьдесят лет назад?
— Это есть в архиве Палаты. Все огненные объекты третьего класса имеют паспорт.
— Вы прочитали паспорт моей печи.
— Это моя работа.
— Вы написали, что Элиза может это сделать. И что схемы можно взять бесплатно.
— Это сведения, относящиеся к делу.
Я смотрела на него. Он смотрел на меня. Ровно, спокойно, без всякого выражения.
Я перевернула следующий лист.
«Пункт 3. Восстановление кладки.
Что требуется: замена выпавшего кирпича в нижнем правом ряду; заделка трещин свода огнеупорным раствором; проверка всех швов.
Как: работы выполняются печником, имеющим допуск Палаты к работе с огненными объектами. В Лавье таких печников четверо. Наиболее подходящий — мастер Гаспар Ру, Кирпичный переулок, дом двенадцать. Специализируется на старых печах. Берёт недорого, но пьёт по четвергам. Не обращаться в четверг.
Ориентировочная стоимость: от восьми до двенадцати крон.
Кирпич: огнеупорный, марки «Ш». Можно приобрести у мастера Ру».
«Не обращаться в четверг».
Я подняла голову.
— Это тоже в паспорте печи?
— Это из личного опыта. Я однажды обратился к нему в четверг.
Я не выдержала и засмеялась. Громко, неприлично, на всю пекарню. Инспектор смотрел на меня, и лицо у него было совершенно неподвижным. Только — мне показалось — уголок рта чуть-чуть дёрнулся. На волосок.
— Что было? — спросила я, отсмеявшись.
— Он заложил печь. В которой ещё находилось огненное существо. Кирпичом. Сказал, что так надёжнее.
— И что существо?
— Существо было в ярости. Мы его выкапывали три часа.
Из-за заслонки в цеху донёсся сдавленный звук. Как будто кто-то очень старался не засмеяться и подавился дымом.
* * *
Пунктов было двадцать три.
Я читала их час. Инспектор Ренар сидел напротив и ждал. Не торопил. Не комментировал, пока я не спрашивала. Когда спрашивала — отвечал. Коротко, точно, без лишних слов.
Пункт четыре — чистка дымохода. «Трубочист — Жан-Мари Пулен, улица Сажи, дом три. Работает по вторникам и пятницам. Две кроны».
Пункт пять — санитарная обработка помещения. «Полная уборка, побелка стен цеха, замена испорченного сырья. Избавление от грызунов: кот (рекомендуется) или отпугивающий амулет (менее эффективен, дороже)».
— Кот? — переспросила я.
— Кот, — подтвердил инспектор. — У госпожи Брей, — он кивнул в сторону чайной, — имеется рыжий кот. По моим наблюдениям — крупный и деятельный. Можно договориться об аренде.
— Аренде кота.
— Временной.
Пункт шесть — огнеупорная пропитка деревянных поверхностей в цеху. Пункт семь — замена заслонки, «треснута у основания, при длительной эксплуатации возможно разрушение». Пункт восемь — установка в цеху ящика с ледяными камнями.
Я остановилась на пункте восемь.
— Ледяные камни. Вы вчера ими… угрожали. Уголёк их боится.
— Ледяные камни — обязательное средство пожаротушения для огненных объектов третьего класса. Ящик должен находиться в цеху. Закрытый. Опечатанный. Вскрывается только в случае пожара.
— Он будет знать, что они там.
— Он будет знать, что они там, — согласился инспектор. — И это хорошо.
— Почему хорошо?
Инспектор Ренар посмотрел на меня. Долго.
— Потому что огненное существо, которое знает, что рядом есть ледяные камни, — сказал он медленно. — Держит температуру аккуратнее. Не из страха. Из уважения. Это как… — он поискал слово. — Как у вас есть нож. Острый. Вы его не боитесь. Но вы с ним осторожны.
Я посмотрела на свой нож. Японский, подарок на выпуск. Он лежал в чемодане у Веры. Я его вчера вынимала — резать хлеб.
— Откуда вы знаете про нож?
— Я не знаю. Но вы пекарь. У каждого пекаря есть хороший нож.
Я помолчала.
— Он умрёт от них? — спросила я тихо. — От ледяных камней? Если их… если вскрыть?
Инспектор Ренар помолчал тоже.
— Нет, — ответил он наконец. — Не умрёт. Заснёт. Надолго. Может быть, на годы, — он смотрел мимо меня, в сторону цеха. — Я никогда не использовал их на живом существе, сударыня Ферн. За одиннадцать лет. Ни разу.
— Но вчера сказали, что используете.
— Вчера сказал, — согласился он. — Чтобы он отошёл от заслонки.
Я смотрела на него.
— Это была ложь?
— Это было… — инспектор Ренар чуть нахмурился, как будто искал формулировку, которая не нарушила бы какого-нибудь пункта какого-нибудь устава. — Это была мера убеждения.
* * *
Пункты девять — пятнадцать касались помещения. Вентиляция. Освещение («ламповые камни вместо свечей в цеху, обязательно»). Пол («каменный или глиняный, деревянный — недопустим вблизи устья»). Хранение муки («на поддонах, не на полу, не ближе пяти шагов к печи»). Хранение дров. Вода — «бочка не менее сорока вёдер, в пределах досягаемости».
Пункты шестнадцать — двадцать — документы. Торговое разрешение — в Торговой палате, восемь крон. Санитарное свидетельство — в Санитарной управе, после осмотра, три кроны. Свидетельство о праве собственности — у нотариуса, Дария Вель. Свидетельство о регистрации огненного существа — см. пункт один.
Пункт двадцать один.
«Курс обращения с огненными объектами.
Что требуется: владелица огненного объекта третьего класса обязана пройти курс «Безопасное обращение с огненными объектами и существами» и сдать экзамен в Палате огненного надзора.
Курс: двенадцать занятий, по вечерам, в здании Палаты. Ведёт: старший инспектор Л. Ренар.
Экзамен: теоретический и практический. Практическая часть — растопка, поддержание и гашение огня в учебной печи.
Пошлина: две кроны».
Я прочитала это. Потом прочитала ещё раз.
— Растопка, — сказала я. Голос у меня стал тонкий. — Практическая часть. Растопка. Самой.
— Да.
— Я не могу.
Инспектор поднял на меня глаза.
— Я не могу растопить печь. Я боюсь огня. Я вам вчера сказала. Я даже спичку зажечь не могу. Я хлеб на лопате протягивала, на вытянутых руках, с другого конца цеха, и ревела при этом! Вы видели! Я была в саже!
— Видел.
— Ну и как я сдам экзамен по растопке?
Инспектор Ренар смотрел на меня. Долго. Светлые голубые глаза. Ледяные. Неподвижные.
— Курс ведёт старший инспектор Л. Ренар, — сказал он ровно. — Двенадцать занятий. Это достаточно времени.
— Достаточно для чего?
— Для того, чтобы перестать бояться, — он сказал это так же спокойно, как всё остальное. Как будто зачитывал пункт устава. — Или научиться работать с огнём, продолжая бояться. Это тоже допустимо. Большинство моих курсантов боятся огня, сударыня Ферн. Это нормально. Огонь опасен. Тот, кто его не боится, — дурак. Дураков я не допускаю к экзамену.
Я молчала.
— Занятия — по вторникам и четвергам, в семь вечера. Ближайшее — послезавтра.
— В четверг.
— В четверг.
— Когда мастер Ру пьёт.
— Мастер Ру не ведёт курс, — сказал инспектор Ренар невозмутимо. — Курс веду я. Я не пью.
— Никогда?
— На службе — никогда.
— А не на службе?
Он посмотрел на меня. В первый раз за всё время — по-настоящему посмотрел, не как на владелицу объекта номер 3-11-4. Как на человека. Удивлённо. Как будто я спросила что-то, о чём его никто никогда не спрашивал.