Пекарня для дракона

* * *

Днём, после продажи, я пошла в пекарню. Убираться.

Пункт пять: «Полная уборка, побелка стен цеха, замена испорченного сырья. Избавление от грызунов».

Апельсин шёл за мной. Не рядом — за мной. На три шага позади. Задрав хвост. С видом кота, который делает человечеству огромное одолжение, о котором человечество ещё пожалеет.

Я открыла дверь пекарни. Апельсин вошёл первым. Остановился посреди лавки. Понюхал воздух. Шерсть у него на загривке встала дыбом.

— Мыши. Там. Много. Двадцать лет плодились.

Апельсин посмотрел на меня через плечо. «Двадцать лет», — сказал его взгляд с глубоким удовлетворением. И исчез в цеху.

Через секунду оттуда донёсся писк. Потом грохот. Потом снова писк. Потом шорох, топот, звон упавшей формы, ещё писк — и тишина.

И голос. Из-за заслонки. Хриплый, недовольный, с потрескиванием.

— Это ещё кто?

Я подошла к двери цеха. Апельсин сидел посреди пола, на серой корке старой муки, с мышью в зубах. Перед ним, у печи, — опечатанная заслонка. Из щели под ней пробивался тусклый красный свет.

— Это Апельсин. Кот. Марты. В аренду. Пункт пять.

— Кот, — повторил Уголёк. Тоном, которым говорят «таракан». — Ты привела в мою пекарню кота.

— Пункт пять. «Кот (рекомендуется)».

— Кем рекомендуется?

— Инспектором.

— Ну конечно, — сказал Уголёк. С отвращением. — Пожарный рекомендует. Кота. Ты знаешь, что коты делают с печами? Они на них спят! Они на них лезут! Они на них — тьфу! — линяют! Шерсть! В моей печи! Рыжая!

Апельсин положил мышь. Подошёл к заслонке. Сел. Понюхал щель, откуда шёл свет и тепло.

И лёг.

Прямо у заслонки. Вплотную. Растянулся на тёплом кирпичном полу перед устьем, как на печке у бабушки в деревне. Закрыл глаза. И замурлыкал. Громко, раскатисто, как трактор на холостом ходу.

За заслонкой наступила тишина.

— Он лёг, — сказал Уголёк. Тихо. Растерянно.

— Лёг, — согласилась я.

— Он… урчит.

— Урчит.

— Об мою заслонку.

— Да.

Тишина. Долгая. Апельсин урчал.

— Тёплый, — сказал Уголёк наконец. Очень тихо. Совсем другим голосом. — Он тёплый. Как… как живой.

— Он живой.

— Я знаю, что живой! — огрызнулся Уголёк. Потом снова замолчал. — Двадцать лет, рыжая. Двадцать лет никто не лежал у моей печи. Роза лежала. Иногда. Когда уставала. Садилась вот так, спиной к печи, и засыпала. Сидя. А я её грел, — пауза. — А потом двадцать лет — никого.

Я ничего не сказала.

Апельсин урчал.

— Ладно, — сказал Уголёк. Ворчливо. — Пусть лежит. Но если хоть одна шерстинка… хоть одна…

— Я буду подметать, — пообещала я.

— Дважды в день.

— Дважды в день.

— И чтобы мышей ловил. Тут их полно. Они у меня по своду бегали. Двадцать лет. Я их считал. Тоже. Сто сорок семь штук в последний раз. Это которых видел.

Апельсин открыл один глаз. Жёлтый. Довольный. И снова закрыл.

«Сто сорок семь, — говорил этот глаз. — Вызов принят».

* * *

Гортензия пришла после обеда.

Я как раз белила стены цеха — Марта дала известь, Тобиас дал ведро, Элиза дала кисть, «старую, которую не жалко, она уже была в масле, в краске и в одном экспериментальном растворе, который, кажется, был кислотой». Кисть облезла с одного боку, но белила.

Сорока влетела через дверь, которую я оставила открытой — проветривать. Сделала круг под потолком. Посмотрела на Апельсина, спящего у заслонки. На меня, с кистью, в извести по локти. На печь.

И села на край дубового стола. Прямо напротив заслонки.

— Ну, здравствуй, головешка.

За заслонкой полыхнуло.

— Щипаная, — огрызнулся Уголёк.

— Головешка.

— Щипаная.

— Тлеющая.

— Бесхвостая!

— У меня есть хвост!

— Без двух перьев! — Уголёк явно наслаждался. — Где перья, щипаная? Опять подралась с кем-то? Опять проиграла?

— Я выиграла! — Гортензия распушилась вдвое. — Оба раза! Одного — в лавке, ночью, с табуреткой! Другого — на Чёрную Луну, на голове у секретаря! Это боевые потери! Почётные!

— Почётные, — фыркнул Уголёк. — Сорока. Дерётся. С секретарями. Позор.

— А ты двадцать лет спал в холодной печи и считал кирпичи!

— Я держал огонь!

— Ты спал!

— Я держал огонь, а потом спал! Это разное!

Я стояла с кистью, с которой капала известь, и смотрела на них. Сорока на столе — распушённая, с горящими глазами. Заслонка — с полыхающей щелью, из которой вырывались искры. Кот у заслонки — проснувшийся, приоткрывший глаз, смотрящий на сороку с глубоким профессиональным интересом.

— Вы знакомы? — спросила я.

— Сто двадцать лет, — сказала Гортензия.

— Сто двадцать лет, — сказал Уголёк одновременно.

— Она у меня корочки воровала, — добавил Уголёк. — Сто двадцать лет. Прилетала, когда Роза… когда Клара… когда все пекли, — и воровала. С подоконника. С противня. Изо рта у меня однажды!

— Ты не ел! — возмутилась Гортензия. — Ты держал! Во рту! Целую минуту! Это не еда, это хранение! Я старший оценщик, я знаю разницу!

— Ты воровка!

— Я ценитель!

Они кричали друг на друга ещё минут пять. Я перестала белить и села на перевёрнутое ведро. Апельсин, поняв, что сорока не собирается слезать со стола, разочарованно зевнул и снова закрыл глаза.

Наконец Гортензия выдохлась. Нахохлилась. Помолчала.

Потом вдруг спрыгнула со стола, подошла к заслонке — Апельсин приоткрыл глаз, но не двинулся, — и сунула что-то в щель под сургучной печатью. Что-то маленькое, тёмное, хрустящее.

— Держи, — сказала она. Буркнула, глядя в сторону. — Корочка. С тмином. Рыжая сегодня пекла. У Марты. Я с подоконника взяла. Пока никто не смотрел.

За заслонкой наступила тишина.

Потом — хруст.

— С тмином, — сказал Уголёк. Медленно. — Почти как у Розы.

— Почти, — согласилась Гортензия.

— Не то, — сказал Уголёк.

— Не то, — согласилась Гортензия. — Без тебя не то.

Тишина.

— Спасибо, щипаная, — сказал Уголёк тихо.

— Не за что, головешка.

Сорока развернулась и улетела. Через дверь. Не оглядываясь.

Я сидела на ведре, с кистью в руке, и у меня почему-то щипало в носу. Наверное, от извести.

* * *

В четверг вечером я поехала в Палату.

Не поехала — пошла. Пешком. Через весь город, по снегу, в Мартином пальто — своё мамино я не надела, потому что на нём не хватало пуговицы, и я стеснялась. Мира нарисовала мне карту. Вера дала денег на извозчика. Я не взяла извозчика. Я хотела пройти. Посмотреть на город.

Лавье был… Я не знаю, как описать Лавье. Он был похож на всё сразу — на Таллин, на Прагу, на Нижний, на старые открытки. Узкие улицы, мощёные булыжником. Дома в три-четыре этажа, с черепичными крышами, с резными балконами. Фонари — тёплые, жёлтые, живые. Вывески — над каждой дверью, и на каждой — картинка: сапог, ножницы, кружка пива, ключ. Люди — в пальто, в плащах, в шляпах, в платках. Кареты. Лошади. Снег, который скрипел под ногами.

И запахи. Запахи были везде. Жареные каштаны на углу. Горячее вино с корицей из какого-то трактира. Дым — не печной, а сладкий, яблочный, из трубки старика на скамейке. Свежий хлеб — я принюхалась — из пекарни на углу Медной. Боден. Я узнала: пахло дрожжами и разрыхлителем, и чуть-чуть подгоревшим сахаром. Вата.

Палата огненного надзора стояла на Мостовой площади. Большое серое здание, с колоннами, с медным языком пламени над входом. Окна второго этажа светились. На двери — табличка: «Курс безопасного обращения с огненными объектами. Аудитория 4. Вход со двора».

Я вошла со двора.

Аудитория номер четыре оказалась длинной комнатой с низким потолком, с рядами деревянных скамеек и с учебной печью в конце. Маленькой, кирпичной, с железной дверцей. Рядом с печью — кафедра. За кафедрой — никого.

На скамейках сидели люди. Шестеро. Огромный бородатый мужчина в кожаном фартуке — кузнец, наверное. Худая нервная женщина, которая всё время теребила шарф. Двое молодых парней, похожих на братьев. Старичок в очках. И пожилая дама в шляпке с вуалью, у которой на коленях, на шёлковой подушечке, сидела ящерица. Маленькая, оранжевая, светящаяся. Огненная.

Я села на последнюю скамейку.

Дама в шляпке обернулась. Посмотрела на меня через вуаль.

— Вы новенькая? — спросила она приветливо.

— Да.

— У вас кто?

— В смысле?

— Существо. У вас какое существо? — дама погладила ящерицу. Ящерица зажмурилась и выпустила тонкую струйку дыма. — У меня Фифи. Саламандра. Малая. Класс пятый, комнатный. Мы уже третий раз курс проходим. Фифи всё никак экзамен не сдаст. Ей не нравится гашение.

— У меня… — я помедлила. — У меня дракон.

В аудитории стало тихо. Все шестеро обернулись. Даже кузнец.

— Дракон? — переспросила дама.

— По его словам. Официально — малый огненный элементаль. Класс четвёртый. Стационарный.

— А, — сказала дама с облегчением. — Ну, это ничего. Это бывает. Фифи вот тоже считает себя фениксом.

Фифи на подушечке гордо выпятила грудь.

Дверь в конце аудитории открылась. Вошёл инспектор Ренар.

Без пальто. В сером форменном сюртуке, застёгнутом на все пуговицы. Со стопкой бумаг под мышкой. Прошёл к кафедре. Положил бумаги. Обвёл аудиторию взглядом.

На мне его взгляд задержался. На полсекунды. Не больше.

— Добрый вечер, — сказал он. — Занятие первое. Тема: природа огня. Вводная часть.

И начал.

* * *

Это было самое скучное и самое интересное занятие в моей жизни.

Скучное — потому что он читал, как читают по бумажке: ровно, монотонно, без пауз и интонаций. Огонь — это то-то. Огонь бывает такой-то. Огонь делится на классы. Огненные существа делятся на виды. Таблица. Схема. Определение.

Интересное — потому что под всем этим, под таблицами и определениями, было что-то ещё. Я не сразу это поймала. А потом поймала — когда он сказал:

— Огонь не нападает.

Я подняла голову.

— Огонь не нападает, — повторил инспектор Ренар, глядя куда-то поверх наших голов. — Это распространённое заблуждение. Огонь не хищник. У него нет намерения. Огонь — это ответ. Он отвечает на то, что ему дают. Сухое дерево — он горит. Сырое — тлеет. Масло — вспыхивает. Небрежность — разрушает, — он помолчал. — Каждый пожар, который я расследовал за одиннадцать лет, был ответом. На неисправный контур. На брошенную свечу. На дешёвый несертифицированный грелочный камень, — на последних словах его голос стал чуть тише. Совсем чуть-чуть. — Огонь не виноват. Виноват тот, кто ему ответил неправильно.

Он посмотрел на аудиторию.

— Ваша задача — научиться отвечать правильно.

Кузнец кивнул. Нервная женщина перестала теребить шарф. Фифи на подушечке выпустила колечко дыма.

А я сидела на последней скамейке и думала о синем огне.

«Огонь — это ответ».

На что ответил синий огонь двадцать лет назад?

* * *

В конце занятия была практика.

Инспектор раздал всем по коробку спичек. Обычных. Деревянных, с красными головками.

— Задание. Зажечь одну спичку. Держать её, пока она не догорит до середины. Погасить. Двумя пальцами. Не дуть.

Кузнец зажёг свою спичку с одного раза и погасил двумя пальцами, даже не поморщившись. Старичок — со второго. Братья — один с первого, другой с третьего, потому что первые две сломал. Нервная женщина — с пятого, зажмурившись. Дама в шляпке не стала зажигать — она поднесла спичку к Фифи, и Фифи зажгла её сама, чихнув.

Я держала коробок в руке и не могла открыть.

Руки тряслись. Пальцы не слушались. Я смотрела на коробок — обычный, картонный, с нарисованным на нём языком пламени, — и видела синий огонь. Видела маму в ночной рубашке. Видела чёрное нутро печи и оранжевые глаза.

Остальные уже складывали вещи. Расходились. Кузнец ушёл первым, кивнув инспектору. За ним — братья. Старичок. Нервная женщина. Дама с Фифи — последней, на прощание сказав мне через вуаль: «Ничего, милочка. Мы с Фифи тоже не с первого раза».

Я сидела одна на последней скамейке, с закрытым коробком.

Инспектор Ренар собирал бумаги на кафедре. Не торопясь. Аккуратно. Стопка к стопке.

Потом он поднял голову. Посмотрел на меня.

— Сударыня Ферн, занятие окончено.

— Я знаю. Я… я сейчас уйду.

Я не ушла. Я сидела и смотрела на коробок.

Инспектор помолчал. Потом вышел из-за кафедры. Медленно прошёл через аудиторию. Остановился у моей скамейки. Не сел — остался стоять, в двух шагах.

— Вы не открыли коробок.

— Не открыла.

— Почему?

— Потому что внутри спички.

Он помолчал.

— Это логично.

Я засмеялась. Нервно, сквозь сжатое горло.

— Я не могу. Простите. Я правда не могу. Я в первом классе разревелась, когда учительница зажгла свечку. Мне было семь. Я выбежала из класса и спряталась в туалете. Меня искали два часа, — я сжала коробок в кулаке. — Мне двадцать пять. И я не могу открыть коробок спичек.

Инспектор Ренар смотрел на меня сверху вниз. Светлые глаза. Неподвижное лицо.

Потом он сел. На скамейку впереди, боком, лицом ко мне. На расстоянии вытянутой руки.

— Дайте.

Я протянула ему коробок.

Он открыл его. Достал одну спичку. Закрыл коробок. Положил спичку на скамейку между нами — на деревянную доску, рядом с моей рукой.

— Это спичка. Деревянная. Осиновая. Головка — смесь бертолетовой соли, серы и клея. Сама по себе она безопасна. Её можно взять в руку. Можно сломать. Можно бросить в снег. Она ничего не сделает.

Я смотрела на спичку.

— Возьмите её, — сказал он.

Я взяла. Пальцы дрожали. Спичка дрожала вместе с ними.

— Хорошо. Теперь просто держите.

Я держала.

Мы сидели в пустой аудитории, под тусклым светом ламповых камней, — он на одной скамейке, я на другой, — и я держала незажжённую спичку. Минуту. Две. Пять.

Руки постепенно перестали дрожать.

— Это коробок, — сказал инспектор Ренар и положил коробок рядом со спичкой. — Боковая сторона — тёрка. Красный фосфор, толчёное стекло, клей. Спичка загорается от трения головки о тёрку. Не сама. Только если вы её чиркнете. Только если захотите.

— А если я не захочу?

— Тогда она не загорится, — сказал он просто. — Огонь не приходит сам, сударыня Ферн. Его зовут. Всегда.

Я посмотрела на него.

— Всегда?

Он помолчал.

— Почти всегда, — сказал он. И я поняла — по тому, как он это сказал, по тому, как чуть дрогнула его правая рука, та, что со шрамом, — что был в его жизни раз, когда огонь пришёл без спроса. И что он об этом помнит. Каждый день.

Я взяла коробок.

— Если я чиркну, — сказала я. — А она загорится, а я испугаюсь…

— Я рядом. Я её погашу.

— Двумя пальцами?

— Двумя пальцами.

Я посмотрела на его руку. Правую. Со шрамом.

Потом — на спичку.

Потом — чиркнула.

Спичка вспыхнула. С тихим шипением, с запахом серы, с маленьким жёлтым пламенем на конце. Огонь. Живой. В моей руке. В двадцати сантиметрах от моего лица.

Я не закричала. Я не выронила спичку. Я сидела, не дыша, и смотрела на огонёк, который дрожал на конце осиновой палочки, — маленький, тёплый, жёлтый, совсем не синий.

Он горел. Тихо. Спокойно. Отвечал на то, что ему дали: на осиновую палочку, на серу, на воздух.

Не нападал.

Огонёк дополз до середины спички. Я почувствовала жар на кончиках пальцев.

— Погасите, — сказал инспектор Ренар. Тихо. — Двумя пальцами. Быстро. Не бойтесь.

Я не смогла.

Он протянул руку — правую, со шрамом, — и погасил. Двумя пальцами. Коротко, точно, как будто снимал нитку с рукава.

Огонёк исчез. Остался дымок, тонкий, пахнущий серой. И обугленная палочка в моей руке.

Я смотрела на неё.

— Я зажгла, — сказала я. Шёпотом.

— Вы зажгли, — согласился инспектор.

— Я зажгла спичку. Сама. В первый раз в жизни.

— Верно, — произнес он.

Я подняла голову. Посмотрела на него. Глаза у меня были мокрые — я не заметила, когда.

Он смотрел на меня. Ровно. Спокойно. Без всякого выражения на лице.

Только глаза — я увидела, я точно увидела, в тусклом свете ламповых камней, — глаза у него были не ледяные. Совсем не ледяные. Тёплые. Как вода, когда в неё опускаешь руку после мороза, и она кажется горячей, хотя она просто — не холодная.

— Следующее занятие — во вторник, — сказал он и встал. — Тема: классификация огненных существ. Принесите коробок. Этот можете оставить себе.

Он пошёл к кафедре. Забрал бумаги. Пошёл к двери.

— Инспектор, — позвала я.

Он остановился.

— Спасибо.

Он помолчал. Не обернулся.

— Это моя работа, сударыня Ферн.

И вышел.

Я сидела в пустой аудитории. С обгоревшей спичкой в одной руке и коробком в другой.

Потом я положила спичку в коробок. Обгоревшую. Аккуратно, к остальным, головкой вниз. И спрятала коробок в карман Мартиного пальто.

Я его до сих пор храню. Ту спичку. Первую.

Не продаётся.