Солнце в зените

ГЛАВА 5: «ПУСТАЯ ЗЕМЛЯ»

Закар шёл, и город вокруг него умирал.

Не сразу. Сначала просто улицы стали шире, дома ниже, песок глубже. Он миновал квартал, где когда-то жили ремесленники — теперь здесь стояли только обгоревшие остовы, и ветер свистел в пустых оконных проёмах, как в рёбрах мертвеца. Потом пошли поля.

Он узнал это место. Здесь когда-то росла пшеница. Сейчас земля превратилась в сухую, потрескавшуюся корку, из которой торчали редкие, ссохшиеся стебли. Ветер нёс песок, и он ложился на борозды, засыпая их, как хоронил.

Закар шёл по краю поля, и сапоги утопали в песке. Солнце висело в зените, жгло нещадно. Тени под ногами были короткими, чёткими, и город вокруг казался вымершим. Он снял флягу, отпил — маленький глоток, самый маленький, какой только мог. Вода была тёплой, почти горячей, и не утоляла жажду, а только напоминала о том, что её скоро не станет.

За ним остались поля. Впереди раскинулись пустыри — огромные пространства, где когда-то были деревни. Теперь от них остались только груды камней, засыпанные песком, и редкие столбы, торчащие из земли, как пальцы мертвеца. Закар шёл по этим пустырям, и ему казалось, что конца им не будет.

Он прошёл мимо давно высохшего колодца. Когда-то здесь была целая улица — несколько домов, сарай, общий колодец. Теперь от домов остались только груды камней, от сарая — несколько торчащих из земли брёвен. Колодец зиял чёрной дырой, и Закар не стал заглядывать в него — он знал, что там, на дне, только песок и тишина.

Ноги гудели, спина ныла, в горле пересохло. Солнце висело в зените, но Закар не мог сказать, как давно оно там. Оно всегда было там. И всегда будет.

Дальше пошли сады.

Деревья стояли голые, без единого листа, и тянули свои чёрные ветки к небу, будто молили о дожде. Кора облупилась, треснула, и из трещин сыпалась труха. Закар провёл рукой по стволу одного из них — дерево зашаталось и с глухим скрежетом рухнуло, подняв облако пыли. Он обошёл его и пошёл дальше.

Сады тянулись долго. Закар потерял счёт времени. Он шёл и шёл, а деревья всё не кончались — мёртвые, чёрные, они стояли по обе стороны от дороги, как молчаливые свидетели того, что здесь когда-то была жизнь.

Наконец сады кончились. Начались фермы.

Фермы встретили его тишиной. Когда-то здесь мычали коровы, хрюкали свиньи, куры суетились под ногами. Теперь стойла стояли пустые, кормушки сгнили, и в них выросла какая-то бледная, больная трава — единственная зелень, которую Закар видел за весь день. Он заглянул в один из загонов. На земле белели кости, рассыпавшиеся от времени — кто-то большой, с рёбрами, похожими на дуги. Закар не знал, корова это или бык. Да и какая разница?

Он обошёл фермы и вышек к пустоши.

Здесь домов уже не было. Только песок, камни и редкие кусты, давно высохшие и превратившиеся в колючие комья. Стена выросла на горизонте — серая, огромная, уходящая вверх. Она была всё ещё далеко, но Закар видел её отчётливо — и знал, что рано или поздно дойдёт.

Он шёл.

Ноги гудели, спина ныла, в горле пересохло. Он отпил ещё раз — фляга была уже наполовину пуста.

Он шёл дальше.

Он остановился у края высохшего поля. Песок здесь был мельче, и кое-где из-под него ещё виднелись остатки борозд — параллельные линии, уходящие вдаль, к горизонту. Он смотрел на них и не мог отвести взгляд.

Вот здесь, на этом самом месте, когда-то росла пшеница.

Он помнил это поле не таким. Оно было огромным — таким огромным, что в детстве ему казалось, будто оно тянется до самого солнца. Земля здесь была чёрной, жирной, пахла дождём и перегноем. Весной отец выходил в поле затемно, брал плуг и шёл по бороздам, не оглядываясь.

Закар сидел под старым деревом на краю поля и смотрел, как отец ходит туда-сюда, от одного края до другого. Мать носила воду — тяжёлые вёдра, полные до краёв, и ставила их в тень, чтобы отец мог напиться, когда закончит.

— Почему ты не отдыхаешь? — спросил однажды Закар.

Отец вытер пот со лба, улыбнулся.

— Потому что земля не ждёт, сынок. Она живёт по своим часам. И если ты опоздаешь, она умрёт.

— А что будет, если она умрёт?

Отец посмотрел на поле, потом на небо. Солнце было ярким, тёплым, не жгло — грело.

— Тогда мы умрём, — просто ответил он. — Все умрём.

Закар не понял тогда. Он был слишком маленьким. Но запомнил.

Теперь поле было мёртвым. И оно убило всех, кто здесь жил.

Закар стоял на краю и смотрел на сухие борозды, засыпанные песком. Ветер нёс пыль, и она оседала на лице, смешиваясь с потом.

Он закрыл глаза.

Когда он открыл их, поле стало другим.

Земля была тёмной, влажной, и отец шёл по ней с плугом — молодой, сильный, с голыми руками, блестящими от пота. Мать несла ведро, ставила его в тень, садилась на траву и смотрела на отца, улыбаясь. Закар сидел под деревом, в котором ещё была жизнь, и грыз яблоко — кислое, зелёное, с шершавой кожурой.

— Папа, — сказал он.

Отец обернулся.

— Что?

— А солнце — оно живое?

Отец посмотрел на небо. Солнце светило ровно, не жгло — грело.

— Не знаю, — ответил он. — Может, и живое. А может, просто свет.

— А мама говорит, что оно нас слышит.

Отец усмехнулся.

— Мама много чего говорит.

— А ты не веришь?

Отец подошёл, сел рядом, вытер руки о штаны.

— Я верю в землю, сынок. Она кормит нас. Она поит нас. Она даёт нам жизнь. А солнце... солнце просто помогает.

Закар не знал, что это значит. Но запомнил.

Он открыл глаза. Поле снова стало мёртвым — сухим, серым, засыпанным песком. Он постоял ещё немного, потом повернулся и пошёл дальше.

Вот сад. Деревья — низкие, ветвистые, с зелёными яблоками. Мать рвёт их, складывает в корзину. Закар помогает, хотя ему всего пять лет. Он почти не достаёт до веток, но старается.

Мать даёт ему яблоко. Зелёное, кислое.

— Терпи, — говорит она. — Это наш урожай.

Он кусает. Морщится. Мать смеётся. Её смех — тёплый, живой. Закар помнит его до сих пор.

Мать не боялась солнца. Она говорила, что солнце — это подарок. Что тот, кто создал его, не хотел никому зла. Просто люди не поняли. Люди всегда боятся того, чего не понимают.

Закар тогда не знал, о чём она говорит.

Теперь знал.

Вот ферма. Коровы стоят в загоне, тяжело дышат. Свиньи возятся в грязи. Куры бегают по двору, клюют зерно. Закар кормит их, боясь быка, который стоит в углу и смотрит на него тяжёлым взглядом.

Отец гладит быка по голове.

— Он добрый, — говорит он. — Просто большой.

Закар не верит, но кивает.

Он помнит запах навоза, молока, свежего хлеба. Помнит, как мать доила корову утром, как отец колол дрова для печи. Это была бедная жизнь, но честная.

Теперь от всего этого остался только песок.

Вот дом. Небольшой, сложенный из камня и дерева, с крышей, крытой тёсом. Мать сидит у очага, Закар на коленях.

— Хочешь, расскажу тебе легенду? — спрашивает она.

— Про Чужака?

— Про Чужака.

Он кивает. Улыбается и начинает.

— Когда-то, очень давно, мир был холодным и тёмным. Люди прятались под землёй, дрожали, не видели друг друга. А потом пришёл ОН. Чужак. Не из наших родов. Говорили, он явился из глубины Морозов, из самого их сердца. Но внутри у него горел огонь. Не такой, как этот, — мать кивнула на очаг. — Настоящий. Тот, который не жжёт, а греет.

Закар слушает, не дыша.

— Он спросил у людей: «Можно, я согрею вас?» Они молчали. Боялись. Думали — обманет.

Мать замолкает, гладит его по голове.

— И тогда одна девушка, самая молодая и самая смелая, подошла к нему. Взяла за руку. И яркий свет озарил весь мир.

Отец, который чинит что-то у стола, поднимает голову.

— Чужак ослеп, — добавляет он. — Свет от его сердца был слишком сильным даже для него. Но он не жалел. Он улыбнулся.

— А люди? — шепчет Закар.

— А люди испугались, — мать вздыхает. — Они не поняли света. Они увидели его пустые глаза, его молчание и заклеймили его демоном. Сделали его лицо страшным из камня.

— Он ушёл?

— Он ушёл. Но перед этим сказал: «Моё сердце однажды вернётся. И заберёт то, что было отдано».

— Это проклятие?

Мать смотрит на отца. Тот молчит. Потом говорит:

— Мы думали, проклятие. А он... он просто хотел, чтобы его сын дышал.

Мать целует Закара в макушку.

— Верь не в страх, сынок. Верь в свет. А в остальном — не важно.

Потом всё сломалось.

Это случилось не постепенно. Всё сломалось в один день.

Закар проснулся от криков. Не человеческих — каких-то других, высоких, тонких, будто сам воздух вопил. Он выбежал во двор и увидел отца. Тот стоял на крыльце, задрав голову к небу, и смотрел на солнце — огромное, ослепительное, такое яркое, что на него нельзя было смотреть. Глаза слезились, по щекам текли слёзы, но он не отводил взгляда.

— Папа!

— Что-то случилось, — сказал отец. Голос был чужим, неживым. — Сломалось. Оно сломалось.

И в этот момент небо вспыхнуло.

Не молния — нет. Молния бьёт и гаснет. А это было иначе. Солнце будто дёрнулось, разгорелось так, что Закар зажмурился даже сквозь закрытые веки. Тепло стало жаром, жар — огнём. Воздух загудел, как перед землетрясением.

А потом с неба начали падать птицы.

Закар услышал их раньше, чем увидел. Крики — не пение, а крики ужаса, высокие, тонкие. Он поднял голову и увидел стаю. Чёрные точки на оранжевом небе кружились, бились друг о друга, потом замертво падали вниз. Одни шлёпались о крыши, другие — прямо в песок, в огороды, в колодцы.

Одна упала рядом с Закаром.

Маленькая, серая, с закатившимися глазами. Клюв открыт, будто она пыталась крикнуть, но не успела.

Отец смотрел на неё, потом снова на небо

— Беги в дом, — сказал он. — Не выходи. Слышишь? Не выходи.

Закар побежал. Мать уже была внутри, забилась в угол, прижимала к груди тряпку. Она не плакала — она тряслась.

— Что случилось? — спросил Закар.

Мать не ответила. Она смотрела на стену, на солнечный знак, вырезанный в камне.

— Грехи, — прошептала она. — Наши грехи.

Закар не знал, что такое грехи. Но запомнил это слово.

Через несколько дней люди начали болеть.

Сначала старики. У них шла кровь из носа, и они ничего не могли с этим сделать. Потом дети. У Закара зачесалась кожа, покрылась красными пятнами. Мать мазала его жиром, но пятна не проходили, а только разрастались.

Соседская девочка, с которой Закар играл в «пять камней», перестала выходить из дома. А потом Закар увидел, как её выносили. Лицо было красным, опухшим, руки — в волдырях, как после ожога.

— Что с ней? — спросил Закар.

— Не смотри, — сказала мать и закрыла ему глаза ладонью.

Но он уже всё видел.

В городе началась паника. Жрецы ходили по улицам, размахивали кадилами и кричали:

— Солнце гневается на тех, кто верит демону! Кто верит не так — должен умереть!

Люди слушали. Люди боялись. Люди начали доносить друг на друга. Соседка, которая всегда улыбалась Закару и давала ему лепёшки, закричала на мать:

— Вы не ходите в церковь! Вы не приносите дары! Вы — слуги демона!

Мать побледнела.

— Мы верим в солнце, — сказала она. — Мы просто верим по-другому.

— Недостаточно!

Отец закрыл дверь.

— Бежать надо, — сказал он. — Пока не поздно.

Но бежать было некуда.

Толпа пришла ночью.

Закар проснулся от криков. Мать схватила его на руки, отец распахнул чёрный ход.

— Бегите! — сказал он. — Я задержу их.

— Нет!

— Бегите!

Закар видел, как они набросились на отца. С факелами, с палками, с криками: «Демоновы слуги!» Потом тени расступились, и отец лежал на земле. Не двигался.

Мать побежала. Она не оглядывалась. Закар оглянулся. Отец лежал ничком, лицом в песок.

Они прятались в подвале разрушенного дома. Мать кашляла. Из носа шла кровь. Кожа на руках покрывалась язвами — сначала маленькими, потом всё больше, они сливались в мокнущие красные пятна. Глаза потускнели, и мать перестала узнавать его.

- Не подходи, — говорила она. — Это от солнца. Оно внутри меня.

Закар не понимал, что значит «внутри». Но видел, как она тает с каждым днём. Кожа слезала клочьями, оставляя розовую, влажную плоть.

В последний день она прошептала:

- Помни легенду. Свет не убивает. Это люди убивают.

Она умерла, когда Закар держал её за руку. Он сидел рядом, пока тело не остыло. Ему было шесть лет. Отец говорил, что шесть лет — это много. Что он уже взрослый.

Теперь он был один.

Закар сидел в подвале до тех пор, пока запах не стал невыносимым. Потом вылез наружу.

Солнце висело в зените. Жгло. Он побрёл по пустым улицам. Мимо домов, мимо высохших колодцев, мимо полей, где когда-то росла пшеница. Теперь там был только песок.

Он не помнил, сколько прошло времени. Не помнил, как оказался в том месте. Помнил только голод. И холод — хотя солнце жгло, внутри было холодно.

А потом его кто-то нашёл. Или он нашёл их. Закар не хотел вспоминать эту часть….

Гвира сидела в забытом приделе, прижимая к груди потрёпанный свиток. Пыль щекотала нос, пергамент крошился под пальцами, но она не обращала внимания. Перед ней лежала стопка старых записей — отчёты жрецов, списки, протоколы допросов.

Она нашла это случайно. Искала одно, наткнулась на другое. Свиток был о времени до великого гнева солнца, когда её ещё не было в храме, когда она была совсем маленькой и не понимала, что происходит вокруг.

Всё, что она знала о том времени, — это обрывки разговоров, которые она слышала позже, уже став жрицей.

Теперь она читала подробности.

В свитке говорилось о «еретиках» — тех, кто отказывался верить в солнце по правилам церкви. Тех, кто молился по-своему. Тех, кто не приносил дары. Их хватали на улицах, приводили в храм и «отпускали алые грехи».

Гвира перелистнула страницу. Дальше шли описания.

«Еретик из восточных фермерских районов, мужчина средних лет, обвинён в том, что учил детей молиться не у алтаря, а в полях. Признан виновным. Алые грехи отпущены в главном зале. Тело сожжено в трубе».

Гвира перечитала. Ей стало не по себе. Она не понимала, что значит «алые грехи», но чувствовала — это что-то страшное. Что-то, что её храм делает с людьми, которые просто верят по-другому.

Она перелистнула ещё несколько страниц. Списки имён, названия районов. «Восточные фермы», «Северные поля», «Окраины за старым колодцем».

Гвира отложила свиток. Руки дрожали.

Она представила себе ту ночь, Толпу с факелами. Крики. И человека, который стоял на пороге своего дома, заслоняя жену и сына.

Его убили не просто так. Его убили ритуально. В главном зале храма, где Гвира молилась каждое утро. Его кровь стекла в желобки алтаря, и жрецы объявили, что солнце приняло жертву.

Она не знала, почему она думает об этом именно сейчас. Может быть, потому что её друг шёл к стене, к тому самому месту. Может быть, потому что она чувствовала вину — за то, что служит храму, который убивал невинных.

Она спрятала свиток за пазуху и вышла из придела.

Ей нужно было подумать. Но думать было не о чем. Всё, во что она верила, трещало по швам.

Закар вынырнул из прошлого, как из мутной воды. Он стоял на том же месте, где только что видел отца, пашущего поле. Теперь вокруг был только песок и сухие стебли. Закар посмотрел на свои руки — на них не было крови. Но он знал, что она была.

Он сделал шаг вперёд. Стена стала ближе, но путь был еще долгий.

Гвира сидела в своей келье, сжимая в руках свиток. Она не плакала. Слёз не было.

Она думала о том, что скажет Закару, когда они встретятся. Скажет ли она ему правду, или промолчит?

Она не знала.

Гвира отложила свиток и закрыла глаза.

ГЛАВА 6: «АЛЫЕ ГРЕХИ»

Иона вернулся в казарму, когда солнце уже начало тускнеть. Он шёл долго. Один. Несколько раз оглядывался, надеясь увидеть Закара, но тот не появлялся. Путь от окраины до казармы занял больше времени, чем он думал. Ноги гудели, спина ныла, в горле пересохло. Фляга, которую он взял утром, была пуста уже несколько часов.

В казарме было тихо. Масляные лампы горели в углах, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Другие стражники сидели на лежанках, чистили палки, играли в кости, переговаривались. Увидев Иону, они замолчали.

— Ты один? — спросил кто-то из угла.

Иона не ответил. Прошёл к своей лежанке, сел. Снял сапоги, потёр ступни.

— Где Закар? — начальник вышел из своей комнаты.

— Мы разошлись, — ответил Иона. — Он пошёл в храм, а я — в казарму.

— В храм?

— Да. Говорил, что хочет помолиться. У него последнее время… мысли тяжёлые.

Начальник посмотрел на него долго, потом кивнул.

— Ладно. Пусть молится. Завтра будет новый патруль.

Иона кивнул. Начальник ушёл. Он лёг на лежанку, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Он врал начальнику, и это было опасно. Но врать Закару было бы хуже. Он не знал, где его друг. Не знал, вернётся ли он. Но знал одно: он будет ждать.

***

Закар шёл. Ноги гудели, спина ныла, в горле пересохло. Фляга опустела ещё на рассвете. Стена на горизонте не приближалась.

***

Иoна проснулся от того, что кто-то позвал его по имени. Он открыл глаза. В казарме было тихо — только храп, только скрип половиц под чужими телами. Масляные лампы догорали в углах, отбрасывая на стены дрожащие, маслянистые тени. Он повернул голову. Лежанка Закара была пуста.

Сердце кольнуло. Он знал, что Закар не вернулся. Знал ещё с вечера, когда ложился спать. Но надежда — глупая, детская надежда — заставляла думать, что друг просто задержался, что сейчас дверь откроется и он войдёт, усталый, но живой.

Дверь не открывалась

Иона сел, потёр лицо. Соседняя лежанка — Аарон — уже была пуста. Старый стражник вставал затемно, не любил валяться. Иона не знал, куда он ходил. Никто не знал. Он натянул сапоги, затянул ремни. Фляга была пуста. Воды в казарме не было уже три дня. Он повесил её на пояс, накинул форму, проверил палку. Всё на месте.

Когда он вышел во двор, солнце ещё не начало разгораться. Небо было тёмно-оранжевым, почти красным. В этом свете казарма казалась чужой, незнакомой. Иона постоял немного, глядя на стену, за которой скрылся вчера Закар. Потом пошёл к начальнику.

Начальник уже был на ногах. Сидел у стола, перебирал бумаги. Увидев Иону, поднял голову.

— Закар где?

— В храме, — ответил Иона. — Он хотел помолиться перед патрулём.

Начальник посмотрел на него долго. Иона выдержал взгляд. Он врал, и врал плохо — чувствовал это по тому, как дрогнул голос. Но начальник не стал проверять.

— Ладно, — сказал он. — Сегодня ты в паре с Аароном. Закар пусть молится.

Иона кивнул и вышел.

***

Закар споткнулся, упал на колени. Песок обжёг ладони. Лежал, тяжело дыша. Рядом — колючий зелёный стебель. Кактус. Он разодрал его руками, прижал ко рту, выжал. Влага была горькой, но это была вода.

***

Улицы были пусты. Только редкие тени мелькали в проулках — дикие, наверное, или просто голодные, которым нечего терять. Иона не смотрел на них. Он шёл, глядя под ноги, и думал о Закаре. Он не знал, куда тот пошёл на самом деле. Не знал, что он ищет. Не знал, вернётся ли. Всё, что он знал, — это что он соврал начальнику и теперь ждёт.

У входа в храм он заметил их.

Кавраны. Их было четверо. Они несли носилки с телом, завёрнутым в грубую мешковину. Шли молча, не поднимая голов. Их чёрные балахоны сливались с темнотой, и если бы не факелы в руках, Иона мог бы их не заметить.

Он знал, кто они. Служители храма, низшая каста. Они собирали мёртвых по всему городу — тех, кто умер своей смертью, тех, кого некому было похоронить, тех, чьи судьбы не заслуживали отдельный ритуал. Они верили, что тело должно быть возвращено солнцу, чтобы душа обрела покой в вечном свете.

К ним относились с презрением. Они пахли смертью. Никто не хотел с ними говорить. Но без них церковь не могла бы исполнять свой долг перед умершими.

Иона посторонился, пропуская их. Один из кавранов поднял голову. Лица было не разглядеть — тень падала на глаза. Но Иона почувствовал, что тот смотрит на него.

— Солнце принимает всех, — сказал кавран. Голос был глухим, безжизненным.

— Я знаю, — ответил Иона.

Кавран кивнул. Они прошли мимо. Иона смотрел им вслед, пока они не скрылись за дверями храма. Он вошёл следом.

***

Вдалеке показались развалины. Закар не знал, что это. Может, мираж. Может, приют. Он пошёл туда.

***

В главном зале было тихо. Масляные лампы горели в углах, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Пахло ладаном, старым камнем и ещё чем-то сладковатым, от чего кружилась голова. Иона прошёл к алтарю, опустился на колени.

Он пытался молиться, но слова не шли. Он думал о Закаре. О том, как тот стоял на краю пустынной улицы и смотрел на стену. О том, как Иона развернулся и ушёл, оставив его одного. Он думал о начальнике, о вчерашней лжи. Если начальник узнает правду, Ионе несдобровать. Но это было не важно. Важно было другое: Закар там, один, без воды, без еды, без поддержки.

Он поднял голову и увидел Тамар.

Она стояла у входа в боковой придел, смотрела на него. В её руках был поднос с кадилом — дым поднимался вверх, закручивался спиралью, таял под потолком. Она была в белом одеянии, с длинной косой, перетянутой чёрной лентой. Глаза у неё были большими, тёмными. Она подошла ближе. Шаги её были тихими, почти неслышными.

— Ты рано, — сказала она.

— Я не спал, — ответил Иона.

— Что случилось?

— Закар ушёл.

— Закар? твой напарник?

— Да. Мой друг!

— Ушёл? Куда?

— Он ушел на окраину. К стене. Сказал, что ему нужно кое-что проверить.

— Один?

— Один.

Тамар замолчала. Дым от кадила поднимался вверх, закручивался спиралью.

— Зачем ему туда?

— Не знаю, — ответил Иона. — Он не сказал. А я не спросил.

Она посмотрела на него долго. В её тёмных глазах было что-то — может быть, сочувствие, может быть, беспокойство.

— Я буду молиться за него, — сказала она. — И за тебя.

Иона не ответил. Он опустил голову и закрыл глаза.

***

Гвира ходила по коридору храма уже третий час. Она не могла усидеть на месте. Не могла молиться. Не могла думать ни о чём, кроме свитков, которые нашла в забытом приделе. Они лежали у неё под платом — тяжёлые, древние, с выцветшими чернилами. Она перечитывала их столько раз, что выучила наизусть. «Алые грехи», «отпущение», «еретики из восточных фермерских районов». Эти слова жгли её изнутри.

Она верила всю жизнь — с детства, когда мать водила её в храм, когда она впервые опустилась на колени перед алтарём, когда почувствовала, как пот стекает по лицу и исчезает в желобках, а в ответ ее одаривало прохладным ветром. Для неё это было священным. Но правда, которую она нашла в свитках, не укладывалась в эту веру. Она не понимала, как можно убивать людей — даже еретиков — и называть это очищением.

Она остановилась у двери в покои Авигдора. Сердце колотилось где-то в горле. Она подняла руку, постучала.

— Войдите, — раздался голос изнутри.

Авигдор сидел за столом, перебирал какие-то бумаги. Увидев Гвиру, он отложил их, откинулся на спинку стула. Его лицо было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то — усталость? Тревога? Она не могла понять.

— Ты пришла, — сказал он. — Я знал, что ты придёшь.

— Что значит «отпустить алые грехи»? — спросила Гвира.

Авигдор посмотрел на неё долго. Потом встал, подошёл к окну. За ним было оранжевое небо, серые крыши, далёкая стена.

— Пятнадцать лет назад солнце сходило с ума. Оно жгло так, что люди умирали на улицах. Вода исчезала из колодцев. Дети рождались больными, умирали, не прожив и пары дней. Мы не знали, что делать. Мы молились, приносили дары, ничего не помогало. — Он повернулся к ней. — А потом кто-то вспомнил древние ритуалы. Кровь. Кровь успокаивает солнце. Кровь даёт ему то, чего оно жаждет.

— И вы… вы убивали людей?

— Мы жертвовали немногими, чтобы спасти многих, — ответил Авигдор. — Еретиков. Тех, кто отказывался верить. Тех, кто сеял сомнения. Их кровь текла в желобках алтаря, и солнце успокаивалось. Жара спадала. Дожди возвращались. Город выжил.

— Но это неправильно! — выкрикнула Гвира. — Нельзя убивать людей ради…

— Ради чего? Ради жизни тысяч других? — Авигдор не повысил голоса. — Ты думаешь, я хотел этого? Думаешь, мне легко было смотреть на это?

— Тогда почему вы не остановили это?

— Потому что без этих жертв мы бы все умерли! — голос Авигдора дрогнул впервые за весь разговор. — Город был на грани гибели. Солнце сжигало нас заживо. Я выбрал меньшее зло.

Гвира смотрела на него, не веря своим ушам.

— Но сейчас… сейчас же этого не происходит? Сейчас нет жертв?

Авигдор покачал головой.