Солнце в зените

Глава 7: «ТОТ КТО ВЫЖИЛ»

Иона проснулся от того, что кто-то закашлял во сне. Кашель был сухой, надрывный, с хрипотой — кто-то из дальних лежанок, Иона не разобрал кто. Он лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок, где масляные лампы уже догорели и оставили после себя только копоть и запах прогорклого жира. В казарме было тихо — только храп, только скрип половиц под чужими телами, только редкое бормотание — кто-то говорил во сне, выкрикивал неразборчивые слова, может, молился, может, проклинал.

Он повернул голову. Лежанка Закара была пуста. Одеяло сбито в комок, подушка лежала криво — так, как оставляют, когда встают в спешке. Или когда не собираются возвращаться. Иона смотрел на эту пустоту и чувствовал, как внутри разрастается тяжёлое, холодное беспокойство. Не страх — страх был бы слишком простым. Что-то другое. Предчувствие. Знание, которое он не хотел признавать, но которое уже поселилось в груди и грело свои костяные пальцы.

Третий день. Закара не было уже третий день. Иона перебирал в голове все возможные причины, все объяснения, все оправдания. Забрался далеко. Устал. Решил переночевать в старых развалинах. Нашёл что-то важное и остался изучить. Но каждое объяснение рассыпалось, стоило только вспомнить лицо Закара в тот вечер — сосредоточенное, почти одержимое, с глазами, которые смотрели не на улицу, а сквозь неё, куда-то вперёд, туда, где стена сливалась с горизонтом. Тогда Иона не понял этого взгляда. Теперь начинал понимать.

Он сел, потёр лицо ладонями. Кожа была сухой, горячей — солнце начинало греть ещё до рассвета, и даже в казарме, с толстыми стенами и маленькими окнами, воздух уже успел нагреться. Вода из фляги, которую он повесил на пояс перед сном, давно кончилась — он выпил её ещё ночью, когда проснулся от жажды. Теперь фляга болталась пустая, и её лёгкость раздражала.

Соседняя лежанка — Аарона — уже была пуста. Старый стражник вставал затемно, задолго до колокола, и уходил куда-то, откуда возвращался через час с мокрым лицом и свежим дыханием. Говорили, он ходил к фонтану в элитном районе, где вода текла сама, без колодцев и вёдер. Говорили, он знал тайный проход, о котором не ведал даже начальник. Иона не знал правду. Он вообще мало знал об Аароне, хотя спал с ним в одной казарме. Старик не любил рассказывать о себе. Он просто был — всегда на своём месте, всегда с палкой в руке, всегда готовый к бою. Как стена. Как камень.

Иона натянул сапоги, затянул ремни. Кожа была старой, потрескавшейся, но он надраил её накануне, и теперь она блестела в тусклом свете, пробивающемся из окон. Форма — чёрная, с медными заклёпками, с выцветшими нашивками на плечах — сидела как влитая, он привык к ней. Палка с голубым наконечником лежала у изголовья, готовая.

Флягу он всё же взял, надеясь наполнить её в храме. Воды в казарме не было со вчерашнего дня — старый колодец во дворе пересох окончательно, и теперь стражники ходили за водой к городским фонтанам, кто когда мог. Начальник обещал исправить, но никто не знал, как исправить колодцы, которые высохли до самого дна.

И только потом, перед самым выходом, Иона достал символ.

Круг с расходящимися лучами, вырезанный из тонкого железа. Старый, потёртый — его отец носил такой же, и дед, наверное, тоже. Края стёрлись от времени, в одном месте была маленькая вмятина — след от камня, которым кто-то швырнул в Иону в детстве. Он помнил тот день. Ему было десять, он шёл из храма, и какой-то мальчишка крикнул: «Солнце не слышит твоих молитв, дурак!» Иона тогда не ответил. Просто сжал символ в кулаке и пошёл дальше. А камень ударил в спину, отскочил, упал в песок. Символ остался цел.

Он подышал на него, потёр пальцем, пока металл не заблестел. Солнце должно видеть, что его слуга чист. Что он помнит. Что он верит. Это было единственное, что осталось от отца — не считая воспоминаний, которые с каждым годом становились всё бледнее, как старые тряпки на ветру.

Надев символ, он поправил его, чтобы лежал ровно, и вышел во двор. Солнце ещё не разгорелось, но небо уже посветлело — от оранжевого к бледно-жёлтому, с редкими облаками, которые тянулись тонкими полосами, как шрамы на коже. Песок под ногами был ещё прохладным, но это ненадолго. Через час он станет горячим, как угли, и воздух начнёт дрожать над крышами.

В дверях казармы Иона столкнулся с Аароном. Старый стражник сидел на лавке у входа, чистил палку — проводил тряпкой по голубому наконечнику. Увидев символ на груди Ионы, он усмехнулся.

— Сияешь, как новый медяк. — Голос у Аарона был хриплым, прокуренным, хотя Иона никогда не видел, чтобы он курил. — К празднику готовишься?

— Я каждый день его чищу, — ответил Иона. — Отец учил.

— Хороший был обычай, — Аарон отложил палку, потянулся, хрустнув шеей. — А отец твой где сейчас?

— Умер. Когда мне было двенадцать. Солнце забрало.

Аарон кивнул, не спрашивая подробностей. Он вообще редко задавал вопросы, но когда задавал, ответы слушал внимательно, будто запоминал на будущее.

— Куда так рано? — спросил он.

— В храм. Надо успеть до того, как солнце разгорится.

Аарон протянул ему флягу — полную, тяжёлую, с вытертым дном и помятой крышкой. Иона не хотел брать, но пить хотелось так, что язык прилипал к нёбу.

— Выпей перед дорогой. Воды в храме много, а по пути — ни капли.

Иона взял флягу, открутил крышку, сделал глоток. Вода была тёплой, с привкусом глины и ещё чего-то металлического — Он отпил ещё, потом вернул флягу.

— Спасибо, Аарон.

— Не за что. — Старик спрятал флягу за пазуху. — Передай Нахашу привет. Если увидишь.

Иона замер.

— Нахаш мёртв.

— Я знаю, — Аарон не обернулся. Он смотрел куда-то вдаль, на стену, которая сливалась с горизонтом. — Поэтому и говорю — если увидишь. На том свете. Или где он сейчас.

Иона хотел спросить, что это значит, но старый стражник уже поднялся и зашагал прочь, волоча за собой палку. Иона смотрел ему вслед, сжимая в руке свой символ. Сердце колотилось где-то в горле.

Келья Гвиры была маленькой — каменный мешок с узкой лежанкой, глиняным кувшином для воды и вырезанным в стене солнечным знаком. Круг с расходящимися лучами. Солнце смотрело на неё даже во сне — вырезанное в камне, оно было везде, куда бы она ни повернулась.

Гвира проснулась за час до утренней молитвы, как всегда. Спала плохо — свитки, которые она нашла в приделе, жгли изнутри. «Алые грехи», «еретики», «отпущение». Слова ворочались в голове, не давая покоя, и даже во сне она видела их — чёрные буквы на пожелтевшем пергаменте, которые складывались в предложения, которых она боялась дочитать до конца. Ей снилось, что она стоит в подвале, где стены сочатся кровью, а из ними доносится детский плач. Потом плач стихал, и наступала тишина. Самая страшная тишина, которую она когда-либо слышала.

Она села, потёрла затылок. Волосы рассыпались по плечам — непослушные, густые, они вечно лезли в лицо, путались, сбивались в колтуны, если их не расчёсывать каждый час. Гвира провела пальцами по прядям — они были сухими, ломкими, как солома. Воды не хватало на всех, и даже жрицы экономили, мыли голову раз в неделю, а то и реже.

Она встала, подошла к кувшину. Воды было на донышке — Гвира приподняла кувшин, посмотрела на свет. Мутная, с песчинками, она пахла глиной и чем-то ещё — может быть, железом. Гвира плеснула на лицо, растёрла по щекам, по шее. Смыла остатки сна. Потом долго вытиралась краем плата, пока кожа не стала чистой — насколько это было возможно в мире, где песок был везде, даже в самых закрытых помещениях.

Волосы она собрала в пучок — затянула покрепче, чтобы не рассыпались, заколола шпильками, которые когда-то принадлежали её матери. Шпильки были старыми, с потускневшей позолотой, с маленькими солнечными дисками на концах. Мать говорила, что их подарила ей старшая жрица, когда она только пришла в храм. «Носи их с гордостью», — сказала она. Гвира носила. Но каждый раз, когда пальцы касались холодного металла, она чувствовала не гордость, а тяжесть. Будто эти шпильки пришивали её к этому месту намертво.

Накинула плат — белый, тонкий, расшитый по краям солнечными символами. Края плата были жёсткими от вышивки, и когда ветер дул из узких окон, они хлопали, как крылья. Потом — рясу. Главное одеяние жрицы, тяжёлое, до пят, с длинными рукавами, скрывающими руки до самых пальцев. Ткань была грубой, колючей, но Гвира привыкла. Она одёрнула подол, поправила ворот, проверила, не торчат ли нитки. Внешность была важна — жрица должна выглядеть безупречно, даже если внутри у неё всё горит.

Серёжки — маленькие солнца с лучами-нитями — она вдела в уши последними. Они качнулись, блеснули в тусклом свете масляной лампы. Гвира поправила их, чтобы висели ровно, и посмотрела на себя в осколок зеркала, вделанный в стену. Из зеркала на неё смотрела жрица. Идеальная, правильная, верная. Собранные волосы, чистый плат, прямая осанка. Никто бы не сказал, что этой девушке снились кошмары. Никто бы не заметил, как дрожат её пальцы, когда она затягивает пояс.

Она не узнавала себя.

Из-за стены послышалось тихое шуршание — Тамар тоже проснулась. Гвира слышала, как подруга встаёт с лежанки, как шлёпает босыми ногами по каменному полу, как ищет гребень и чертыхается, когда тот падает. Тамар всегда была шумной по утрам, даже когда старалась вести себя тихо. Гвира улыбнулась, хотя Тамар не могла её видеть. Эта улыбка была единственным светлым пятном в её утре.

— Ты идёшь? — спросила Гвира шёпотом, прижавшись губами к стене.

— Да, — донёсся приглушённый голос. — Подожди меня у омовельни. Я быстро.

— Не забудь гребень. Ты его вчера под лежанку уронила.

— Откуда ты знаешь?

— Я всё знаю, — ответила Гвира.

Она услышала, как Тамар фыркнула, потом засмеялась, и этот смех — негромкий, утренний, ещё сонный — согрел её лучше, чем любой ритуал.

Гвира вышла в коридор. Лампы ещё горели — их зажигали на ночь, и теперь они догорали, отбрасывая на стены дрожащие, маслянистые тени. Коридор был пуст — все спали, кроме неё и, наверное, Шуламит, которая всегда вставала раньше всех. Старая жрица бродила по храму как призрак, проверяла всё ли в порядке, поправляла светильники, шептала молитвы. Гвира иногда встречала её в такие ранние часы, и они молча кивали друг другу, не произнося ни слова. В эти минуты она почти верила, что Шуламит — не просто строгая надзирательница, а что-то большее. Может быть, мать. Может быть, тень.

Омовельня находилась в восточном крыле — низкое, тёмное помещение с каменным полом, наклонённым к центру. Гвира пришла первой, зажгла несколько ламп, проверила, есть ли вода. Вода была — капала из уступов в стенах, собиралась в желобки, стекала в глубь храма. Мало, очень мало, но хватало на утреннее омовение. Она опустилась на колени, смочила лицо, руки, шею. Струйки стекали в желобки, тихонько журча, и Гвира слушала этот звук, стараясь ни о чём не думать. Не о свитках. Не о «алых грехах».

Тамар появилась через несколько минут, запыхавшаяся, с мокрыми волосами — она успела вымыть голову в келье, хотя воды было на донышке.

— Ты что, всю воду вылила? — спросила Гвира.

— Не всю, — Тамар улыбнулась. — Оставила тебе на вечер.

Она опустилась рядом, зачерпнула воду горстью, провела по лицу.

— Ты вчера поздно вернулась, — сказала она, не глядя на Гвиру. — Я слышала, как ты ходила по коридору. Почти до полуночи.

— Не спалось.

— Из-за свитков?

Гвира не ответила. Она смотрела на воду, которая текла по желобкам, исчезала в темноте. Куда она уходит? Кто-нибудь видит её там, внизу? Или она просто пропадает, как всё, что попадает в этот храм?

— Ты изменилась, — тихо сказала Тамар. — За последние дни. Ты стала другой.

— Я стала взрослее, — ответила Гвира. — Это не одно и то же.

— Я знаю тебя с детства, Гвира. Я вижу, когда ты врёшь.

Они помолчали. Вода журчала, лампы коптили, где-то далеко ударил колокол — первый звон к утренней молитве.

— Мне нужно кое-что проверить, — сказала Гвира, поднимаясь. — После молитвы. Ты иди без меня.

— Куда?

— Не спрашивай.

Тамар посмотрела на неё долго, потом кивнула. Она знала Гвиру достаточно хорошо, чтобы не лезть, когда та не хотела говорить. Но в её глазах застыла тревога — та самая, которая бывает у тех, кто видит, как дорогой им человек падает в пропасть и не замечает этого.

Гвира вышла из омовельни, направляясь к главному залу. Плат был накинут, ряса отглажена, серьги блестели. Идеальная жрица. Никто не должен был заметить, что она думает о другом.

Иона уже собрался уходить из храма, когда Тамар окликнула его. Он обернулся — девушка стояла в тени колонны, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрела на него. Её лицо было бледным, глаза беспокойными, и Иона сразу понял: что-то случилось.

— Иона, — сказала она, подходя ближе и оглядываясь по сторонам. — Подожди. Мне нужно с тобой поговорить.

Она говорила шёпотом, хотя вокруг никого не было. Утренняя молитва только началась, и все, кто был в храме, стояли на коленях в главном зале. Где-то вдалеке епископ затянул древние слова, и эхо разносило их по пустым коридорам, делая голоса призрачными, ненастоящими.

— Что случилось? — спросил Иона.

— Дело в моей Гвире, — Тамар покосилась на дверь главного зала, будто боялась, что подруга может выйти и услышать. — Моя подруга… она изменилась. В последнее время она постоянно пропадает в старых приделах, читает какие-то свитки. Я спросила её, что она ищет, она не ответила.

— Может, у неё есть причины, — пожал плечами Иона. — Она жрица. У них много обязанностей.

— Я тоже жрица, — отрезала Тамар. — И я знаю, какие у нас обязанности. Она делает не то, что велит Авигдор. Она что-то скрывает.

Иона нахмурился. Он не любил, когда его втягивали в чужие тайны, но и отказать не мог — Тамар смотрела на него такими глазами, что язык не поворачивался сказать «нет».

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Проследи за ней, — тихо сказала Тамар. — Ты стражник. Ты умеешь быть незаметным. Узнай, куда она ходит, что ищет, почему не спит по ночам.

Иона хотел возразить — он не умел быть незаметным, он даже в патруле спотыкался о песок, и из него вышел бы такой же сторож, как из собаки повар. Но Тамар положила руку ему на плечо, и он проглотил все слова.

— Пожалуйста, — сказала она. — Я волнуюсь за неё. Если с ней что-то случится… я не прощу себе.

— Ладно, — ответил Иона. — Я попробую.

Тамар улыбнулась — первый раз за весь разговор. Улыбка была благодарной, но грустной, как будто она уже знала, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет.

— Спасибо, Иона. Ты хороший человек.

— Я стражник, — поправил он. — Наша работа следить, чтобы в городе было все спокойно.

Она кивнула, развернулась и ушла в темноту коридора. Иона остался стоять, сжимая палку. Он не знал, во что ввязался, но почему-то чувствовал — это важно. Не только для Тамар. Для всех.

Гвира вышла из храма через боковой выход — тот, что вёл к хозяйственному двору, где вчера она видела ковранов. Тех, кто собирал мёртвых.

Двор был пуст. Только песок, только старые доски, сложенные у стены, только запах горелого масла и ещё чего-то сладковатого, тошнотворного. Гвира прижалась к стене, всмотрелась в тени. Никого.

И вдруг они появились.

Двое. Они возникли из-за угла, как тени, как сгустки темноты, которые вдруг обрели форму. Чёрные балахоны, низко надвинутые капюшоны, лица скрыты. Между ними — носилки с телом, завёрнутым в грубую мешковину. Они шли медленно, мерно, будто несли не мертвеца, а священный дар. Их шаги были бесшумными — только песок скрипел под сандалиями, но этот скрип тонул в общем молчании.

Гвира замерла. Сердце колотилось где-то в горле, пальцы вцепились в край плата. Она хотела отступить, спрятаться, исчезнуть, но ноги не слушались. Она стояла и смотрела, как ковраны приближаются, как их балахоны развеваются на ветру, как носилки покачиваются в такт шагам.

Один из них поднял голову.

Их взгляды встретились. Ковран смотрел на неё — мутными, белыми глазами, в которых не было ни злобы, ни страха, ни даже любопытства. Только знание. Он знал, кто она. Знал, зачем пришла. Знал, что она увидела то, чего видеть не должна.

Медленно, очень медленно, он покачал головой.

Нет.

Не убирайся. Не прогоняй. Просто — нет. Не смотри. Не лезь. Не делай того, что собираешься сделать.

Гвира отступила. Сделала шаг назад, потом другой, потом развернулась и пошла прочь, стараясь не бежать. Спина горела — она чувствовала его взгляд даже через стену. В ушах шумело, в груди теснилось что-то тяжёлое, колючее.

Она поняла одно: ковраны не хотят, чтобы за ними следили. И они знают, кто она.

Иона вошёл в храм, когда молитва уже началась. Главный зал был полон — жрецы и жрицы в белых одеждах стояли в первых рядах, за ними простые люди, опустившиеся на колени, прижавшиеся лбами к холодному камню. Пот тек по лицам, стекал в желобки алтаря, исчезал в темноте. Кто-то тихо молился, кто-то стонал от жары, кто-то уже потерял сознание — жрецы выносили упавших в коридор, укладывали у стен, оставляли приходить в себя.

Иона не стал молиться. Он прошёл мимо алтаря, стараясь не привлекать внимания, и свернул в боковой коридор. Тамар описала Гвиру: молодая, темнокожая с тёмными волосами, с серьгами-солнцами в ушах. «Ты её сразу узнаешь», — сказала она. — «Она не такая, как другие. Она смотрит прямо».

Он нашёл её у входа в дальний придел. Она стояла, прислонившись к стене, и смотрела в одну точку — туда, где коридор уходил в темноту. Лицо бледное, глаза пустые. Она не молилась. Не стояла на коленях. Она просто ждала. Иона замер у колонны, стараясь слиться с тенью. Он не умел следить — его сапоги скрипели, палка стукалась о камень, дыхание было слишком громким. Но Гвира не оборачивалась. Она смотрела вперёд, и в её взгляде было что-то такое, отчего Ионе стало не по себе.

Он сделал шаг. Потом ещё один. Палка стукнула о пол — громко, как выстрел. Гвира обернулась.

Их взгляды встретились. Иона замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Он должен был что-то сказать, но в голову лезла только одна мысль: «Дурак, дурак, дурак».

— Я… патрулирую, — выдавил он.

Гвира смотрела на него. Секунду. Другую. Потом медленно подняла бровь.

— С палкой?

— У стражников всегда палка, — ответил Иона, стараясь говорить твёрдо. — Это оружие. Мы охраняем порядок.

— И ты охраняешь порядок в пустом коридоре, где нет никого, кроме меня?

— Я… проверяю.

— Что?

— Всё.

Гвира отвернулась, но он заметил, как уголки её губ дрогнули. Она сдерживала улыбку. Иона выпрямился, нахмурил брови, сжал палку покрепче. Он решил действовать по-другому — изобразить строгого, грозного стражника, такого, как начальник, когда отчитывает провинившихся.

— Молодая жрица, — сказал он голосом, который показался ему низким и внушительным. — Вы находитесь в запретной зоне. Следуйте за мной.

Гвира обернулась. Теперь она смотрела на него в упор, и в её глазах было не испуг, а что-то другое — любопытство пополам с недоверием.

— В какой запретной зоне? — спросила она.

— В этой, — Иона обвёл рукой коридор. — Здесь посторонним находиться нельзя.