Личный интерес

Глава 9

Я медленно моргаю, пытаясь осмыслить.

И не могу удержать слезы.

Что делать, знаю: зайти, поздороваться громко, дать сухой комментарий. Чтобы им всем неудобно стало. Выдержать взгляды. Не сломаться.

Как будущая судья, я должна быть беспристрастной во всех сферах жизни, даже в личной.

Слезы.

Дурацкие слезы!

Борюсь с придавившей волной эмоций. Губы кривятся, как у маленькой. Уголки тянет вниз.

На новую блузку падает капля. И я понимаю, что не смогу.

Не смогу с собой справиться.

Мои шаги тихие и быстрые. Как мышь пугливая, добегаю до туалета, закрываюсь на замок и нервно мою руки.

Сердце так сильно колотится. Так сильно, боже.

Я снимаю сережки. Ищу резинку в глубокой сумке и, найдя, стягиваю волосы в строгий тугой пучок.

Смотрю на свое отражение. Дышу ртом прерывисто. Нос щиплет, а глаза снова и снова наполняются слезами.

Почему слова коллег так задели?

Обычные сплетни. Банальщина. Какое мне вообще дело?

Кто они мне? Никто.

Почему так невыносимо ощущать чужую жалость? Их жалость. Их смех.

Становится зябко, и я обнимаю себя руками.

Держусь. Держусь.

А потом горько всхлипываю и реву.

Сама в шоке от того, что так больно меня это ранило. Трясет. Смотрю на себя и понять не могу, почему рыдаю. Тихо, жалобно.

Перестань. Перестань ныть, тряпка!

Разозлившись, я надеваю долбаные сережки, вытираю слезы, а они все льются и льются. Катятся по щекам, падают в раковину.

Вдох-выдох.

Надо собраться.

Как мне одиноко. У меня все прекрасно – друзья, семья, работа.

Почему же в душе так одиноко? Подколки будто точно в цель попали, где мягко и уязвимо. В яблочко.

Прорыдавшись и промокнув глаза салфетками, я трясу у лица ладонями. Надо взять себя в руки, у меня так много сегодня работы. Чудовищное количество.

Просто чудовищное.

«Александра, доброе утро. Я тебя потеряла», – падает на телефон от Савенко.

Я не знаю, в курсе ли судья, что обо мне сплетничают. Даже если она действительно сказала такое Тарасову (а они давние друзья, еще учились вместе), то точно не хотела, чтобы шутка дошла до моих ушей. Хочется верить.

Нужно забыть.

Но как же больно.

Как больно.

Лицо красное.

Надо пройтись, иначе заметят. При мысли, что о моем сломе узнают, пронзает ужас!

Пишу Савенко: «Доброе утро! Я на работе, но решила сходить за кофе. Вам взять как обычно?»

Я выхожу в коридор и сбегаю по лестнице. Пристав Синицын поднимается с двумя пластиковыми стаканчиками. Уж не знаю, ко мне ли он направляется, но я проношусь мимо.

«Конечно, буду благодарна», – отвечает Савенко.

«Тогда буду через десять минут».

«Ну что за умница наша Саша! Жду с нетерпением».

И я снова плачу.

17:30. Архив. Судебный корпус, подвал. Все еще среда

Я спускаюсь в архив, чтобы отнести документы на подпись и забрать карточку движения дела. Пять минут на все про все.

Здесь всегда тихо и слегка влажно, как в библиотеке без окон. Я тяну за ручку, просовываю в проем плечо. Руки заняты подшивкой, поэтому придерживаю дверь коленом. Она тугая, я мешкаю, невольно слушая голоса за стеллажами.

Первый узнаю сразу: низкий, нетерпеливый, с насмешливыми интонациями. Излишне самоуверенный на мой вкус.

– И что же было потом?

Савелий Исхаков. Серьезно?

Желание прийти попозже вспыхивает сверхновой, но тащить все эти документы пешком по лестнице обратно… Нет уж, не могу я дать себе еще один повод для презрения.

Второй голос – молодой, женский, такой сбивчивый, что едва разбираю слова.

– Я скопировала формулировку из запроса Салтыкова. Она там была, я проверила, честное слово.

– Ты не верифицировала источник, – спокойно говорит Савелий. – Просто увидела ссылку и априори сочла ее действующей. Даже копирайтеры БАДов перепроверяют, на какие документы они ссылаются. Яна, с каких пор юрист позволяет себе работать «на веру»?

Я все-таки протискиваюсь в дверь, и та мягко закрывается. Делаю несколько шагов вглубь зала.

Перед стойкой архивистки стоят Савелий и девушка лет двадцати трех с сильно зачесанными назад волосами и красными как свекла ушами. На столе разложена папка дела.

– Этого решения нет, – продолжает Исхаков, не повышая голоса, – а значит, ты официально сослалась на судебный акт, которого не существует.

– Но… я…

– А судья уже включил его в обоснование. Понимаешь, чем грозит? – Пауза. – Мы не просто выглядим глупо, мы даем повод заявить о фальсификации. – Пауза. – Ну почему, почему ты не сказала? Еще вчера это была бы банальная ошибка, сегодня – повод для дисциплинарки.

Стажер, а это очевидно она, молчит. Даже дышит будто с трудом. Савелий глядит на нее не с ненавистью – с требовательной, безжалостной ясностью. Ждет.

Ждет. Ждет.

Наконец, вздыхает:

– Я не могу тебя прикрыть, если ты не понимаешь, за что тебя прикрывают.

– Грызть гранит науки тяжело. – Голос архивистки Маши звучит по-матерински заботливо, что редкость.

Савелий берет в руки документы и только тут замечает меня. Смотрит на полсекунды дольше, чем надо, слегка кивает и произносит вслух:

– Александра Дмитриевна.

Его пиджак расстегнут, галстук чуть ослаблен. Вид в целом уставший, но взгляд – как всегда: внимательный, неприятно цепкий.

Девушка-стажер пялится на Исхакова как на бога, со смесью восхищения и ужаса.

А я…

Я, вспоминая свои пятничные попытки флирта, вновь ощущаю себя дурочкой и киваю в ответ:

– Добрый вечер. Надо же. А я-то думала, вы появляетесь только в залах, где есть публика.

Савелий усмехается, будто приободрившись. В его глазах вспыхивает что-то вроде азарта.

– Вот видите, бываю и в архиве. Иногда нужно опуститься на уровень бумажной цивилизации. – Он подмигивает архивистке, и та миленько хихикает.

Да ладно. Маша?!

Я кладу подшивку на край стойки. Не улыбаюсь, но угол губ все же предательски дергается в попытке. Вот засранец.

Стажер Яна вежливо и громко здоровается, киваю и ей.

Большое искушение – проехаться по ее ошибке, ведь это его стажер и отвечать будет его адвокатская фирма. И он сам, разумеется. Я могла бы размотать ситуацию на молекулы и так отыграться за слезливое утро и отомстить за пятницу, но… сама недавно воспитывала пристава, поэтому… делаю вид, что ничего не слышала.

– Так что, вы здесь по делу или экскурсию проводите?

– Знакомлю молодняк с духом старого процесса. – Исхаков демонстративно громко вдыхает. – М-м-м. Чувствуете?

– Запах пыли? Картонных папок? Жженой сажи?.. – Последнее из-за тонера.

– Точно. Остатки доцифровой эпохи. Если серьезно, тут пахнет, как на моей первой работе. Только приятно тихо, не слышно воплей прокурора. – Савелий морщится.

Я тоже проходила практику в полиции – знакомо. Чтобы не улыбнуться, я принимаюсь заполнять строку в карточке, перепроверяю номер дела.

– Кричать тут никому не позволено, – веско замечает Маша.

И Исхаков ей подмигивает. Да боже!

Я сосредотачиваюсь на своей задаче, а Савелий, видимо успев разглядеть, как сильно я закатила глаза, подходит ближе. Опирается рукой о край стойки.

– На самом деле, Александра Дмитриевна, у нас небольшая учебная тревога. Яна решила, что ссылки обладают самоочевидной юридической силой, и упорно не признается. Не поделитесь судейской мудростью, раз уж нам повезло перехватить вас в подвале?

Я протягиваю Маше свой талон и возвращаюсь глазами к Яне:

– Легко. Запомните: страшно не то, что вы ошиблись, такое бывает, все мы люди. И поверьте, никто здесь не мечтает живьем сожрать юриста. Самое неприятное – это когда твоя ошибка уже в чужом решении. Больше всего на свете судьи ненавидят выглядеть глупо. С кем у вас?

Стажер краснеет еще сильнее:

– Тарасов.

Качаю головой:

– Тогда готовьтесь. Он будет помнить долго.

– Ну е-мое, – опускает голову Яна. – Мне капец.

– Да ладно, Савелий Андреевич точно придумает, как выкрутиться. Кстати, в первый месяц работы помощником я сослалась на судебный акт, который еще не был опубликован. Думала, провалюсь сквозь землю.

– Смело. – В голосе Исхакова проскальзывает… восхищение?

Он в восторге от моей дерзости? Или от того, что я спокойно признаю ошибки?

Наши глаза совершенно неожиданно встречаются. Дьявольские они у него. Опасные. Порочные.

Мое сердце начинает глухо гудеть. Я не понимаю, почему Савелий снова так смотрит на меня, – нагло, слишком лично, – и не могу сообразить, как реагировать.

Что ему надо от судейской мыши? Не серьги же мои его впечатлили.

Тоже хочет остроумно посмеяться? Так почему медлит?

Секунду мы сверлим друг друга взглядами, после чего я, словно напитавшись бешеным вниманием Исхакова, весело пожимаю плечами и щелкаю его словами по лбу:

– Ну, по крайней мере, он существовал. В отличие от вашего.

Савелий смеется. Коротко, низко, тоже весело.

Взгляд с меня так и не сводит. Я расписываюсь в журнале, но краем глаза-то вижу. О своей стажерке он позабыл напрочь, словно та не мнется за его спиной.

Деревенский выскочка.

Подпись выходит кривоватой.

Маша наконец вручает мне карточку. Я беру бумаги и отхожу к дальнему столу, чтобы сосредоточиться.

Исхаков вспоминает о Яне, дает ей пару распоряжений, и она проносится к лестнице, не забыв вежливо проститься со мной и Машей. Едва за ней закрывается дверь, Савелий снова подходит ко мне.

– Знаете, – говорит он вкрадчиво, – иногда я думаю, что вы – самая опасная женщина в этом здании.

– Зачем вы вообще обо мне думаете? – интересуюсь я у него совершенно ровно.

– Выпейте со мной кофе, Александра Дмитриевна, – просит Исхаков. И добавляет чуть тише, с оттенком почти человеческой слабости: – Умоляю.

Мои глаза округляются. Маши не видно – отошла.

Я здесь совсем одна, зажатая в угол двухметровым дьяволом.

Он уточняет:

– Всего одну чашку.

В груди взрывается паника, и меня накрывает волной необъяснимого жара. Тут же выпаливаю:

– Ни за что.

Это не просто «нет».

Это НЕТ.

Или даже: НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ.

Или даже: «Я лучше умру».

Категоричное. Резкое. Основательное «нет».

Словно звонкая пощечина по всему отполированному эго Исхакова.

На мгновение повисает тишина.

Маша медленно вздыхает где-то там вдали, а потом принтер начинает громко печатать.

Воздух становится гуще.

Савелий кладет свои бумаги на стол рядом с моими и бесцельно их листает.

Упертый гаденыш. Вы посмотрите только. Любой другой бы оскорбился и уже отвалил.

– Ладно, – говорит он. – Удачи вам с архивом.

Сдался? Я этого и добивалась, но победе почему-то не радуюсь. Какая непредсказуемая я дамочка.

– И вам удачи с делом, Савелий Андреевич. Постарайтесь не обольстить архивистку. Она замужем.

– Это никогда не было препятствием.

Что?!

Будто невзначай, но с точным прицелом Исхаков произносит:

– Кстати… – И замолкает.

Я вынужденно поднимаю взгляд. Мы смотрим друг на друга.

Принтер старательно печатает.

Маша снова вздыхает.

Савелий медлит. А у меня тело начинает гореть. Шея, грудь, руки. Он, как будто почувствовав это, скользит взглядом сверху вниз, до моей талии. Кофточку разглядывает? Плавно возвращается к подбородку. Чуть приоткрывает рот.

Я делаю то же самое.

Кожу очень сильно покалывает.

Надо было надеть водолазку.

Да боже мой, говори быстрее!

Я не могу так надолго задерживать дыхание, а ты стоишь слишком близко. И по-прежнему потрясающе пахнешь. Просто до слез волнующе. И я всей своей женской сущностью против воли и разума тебе симпатизирую.

Какой он высокий, боже ты мой! Разве такие высокие мужики бывают вне баскетбольных площадок? Руки большие, пальцы длинные. Кто его пустил на юридический факультет? Почему его не забрал под крыло какой-нибудь ушлый тренер?

– В пятницу я, кажется, немного… переиграл, Александра Дмитриевна.

Вновь возникает пауза.

Зачем он так странно произносит букву Р в моем имени?

Медленно вдыхаю, и его запах заполняет легкие.

Савелий слегка хмурится и продолжает:

– Не знаете, случайно, дошло ли до Гаянэ Юрьевны какое-то… альтернативное толкование нашей беседы?

Уголок моих губ дергается.

Перевожу на русский: Исхаков спрашивает, сказала ли я судье, что он намекал на взятку. Причем спрашивает так, будто между нами не этика, а один вопрос: сдала или нет.

На этику ему плевать. Я усмехаюсь.

И делаю вид, что не понимаю, о чем речь.

– Вы часто рассчитываете, что женщины будут потакать вам и молчать? – Стреляю глазами в сторону стойки, за которой прячется Маша.

Мы ведь все еще обсуждаем крепость ее брака, не так ли?

Савелий улыбается не сразу. Но очень мило.

– В вашем случае – надеюсь.

В вашем случае.

Сейчас он говорит прямо.

Он… извиняется.

Я смотрю ему в глаза.

– На первый раз вам повезло.

Исхаков кивает:

– Уже понял.

Ничего больше не сказав, он уходит. Я же еще некоторое время стою на месте и торопливо дышу.

А когда, успокоившись, направляюсь к выходу, Маша делится:

– Вокруг этого адвоката столько искр. И как мои бумаги еще не вспыхнули!

– Видимо, влажность в архиве достаточно высокая, – иронизирую я в ответ. Не люблю, когда со мной шутят в таком ключе.

– Влажность и правда повысилась, – хихикает она.

Маша!

– Бумага, к счастью, не горит от чепухи, – сухо пресекаю, покидая подвал.

А вот щеки – очень даже горят. И уши тоже. А еще…

Влажность. Маша действительно произнесла это вслух?

Я напрягаю низ живота – его тут же током простреливает, и от смятения я сбиваюсь с шага. Интересно, как Савелий занимается сексом? Он грубый и жадный или, напротив, нежный и внимательный? Я его ниже сантиметров на тридцать. Это вообще физически возможно?

В груди так и ноет.

Это его «умоляю». Господи.

Через неделю у нас общее заседание.

К которому нужно как следует подготовиться. Точно надеть водолазку!

А сейчас… выйти на балкон и подышать свежим воздухом.

Глава 10

Конец августа

Все утро мы трахались с Дарьей. Я так увлекся, что пропустил еженедельный завтрак с философом. Поэтому, несмотря на легкость в паху, ощущаю себя не до конца удовлетворенным.

Иногда мне не хватает долгих задушевных бесед. Столица хороша возможностями, но здесь у меня нет никого, кому можно было бы доверять по-настоящему. Никто не рос на моих глазах, не падал и с моей помощью не поднимался, понимаете? Впрочем, почти все друзья моего детства спились или были убиты. Я – ошибка выжившего.

Ночью в Москве светло, как днем, при этом я здесь как в самом темном лесу, где каждый первый встречный – потенциальный враг. Некоторые из них, правда, щедро платят за защиту.

Собираемся мы с Дашей в спешке, выходим из подъезда синхронно. Сегодня суббота, но оба работаем. Напоследок я оцениваю очертания ее задницы под длинной серой юбкой с разрезом и на секунду задумываюсь: кого-то она мне напоминает. Строгий костюм, уверенный взгляд, все еще красные щечки. В последнее время меня тянет на женщин-карьеристок. Что бы это значило?

В постели Дарья хороша, должность занимает высокую. Но какая же скука с ней разговаривать. Пять минут, и я улетаю мыслями в такие дальние дали, что и не признаешься в приличной компании.

Шесть часов спустя

После рабочей встречи я пью кофе в торговом центре. Чтобы не терять ни минуты, набрал по видеосвязи Радку, вдову моего лучшего друга. В моих ушах айподс, она говорит по громкой.

– …В каждом лорде должно быть процентов пятнадцать варварской крови, – рассказываю я ей. – Между прочим, известная английская пословица.

Близнецы за спиной Рады начинают пищать, и она кривится.

– Сейчас, минуту. У них мультик завис.

– Разве детям можно так рано включать телевизор, мамаша?

– Пошел к черту, Святоша! – рявкает мелкая, и я смеюсь.

Рада собирает растрепанные волосы в нелепый пучок на макушке. Я так понимаю, если она и расчесывалась на этой неделе, то точно не вчера и не сегодня.

На ее растянутой майке пятна, лучше не думать от чего. На лице остались одни огромные глаза, под которыми не менее огромные синие круги. И это, кстати сказать, сделал с ней мой лучший друг. Я имею в виду: подарил детей и отчалил на тот свет. Ну и я тоже при делах, раз не смог предотвратить его убийство. Сейчас бы Адам таскался вокруг Радки с таким же пучком на голове. Забавно.

Тоска порывом холодит душу. Я залпом допиваю кофе, чтобы разогнать пульс и тем самым согреться.

Доносится мелодия заставки мультфильма, и Рада снова появляется перед камерой.

– Выглядишь ужасно, – сообщаю честно. – Не знал бы, сколько у тебя денег, подумал бы, что ты нищенка подзаборная.

– Это потому, что в твоих крестниках не пятнадцать процентов варварской крови, а все сто. – Она сдувает с лица выбившуюся прядь. – Что об этом скажут сэры-англичане?

– Что ты мать-героиня.

– Спасибо. А ты почему печальный? Как дела?

Я морщусь, вспоминая уголовное дело, за которое взялась моя фирма. Сегодня весь день выстраивали линию защиты. Прошлым вечером в мой южный филиал пришла девочка-подросток и рассказала, что отчим по приколу накормил ее трехлетнего брата стеклом, а мать чешет, что тот сам наелся. Ребенок чудом выжил, но скоро вернется в кромешный ад, то есть домой. За новыми испытаниями. Если мы допустим.

Тру лицо.

– Я ужасно устал от людей, Рада. Ненавижу их, блин, всей душой.

Ее сильная сторона – чуткость. Радка поджимает губы.

– Держись, родной. Это пройдет.

– На хрен. Пройдет это, будет следующее. Забей. Где твой мужик?

– Работает.

– А помочь тебе не хочет?

– Это не его дети, он мне ничего не должен. А тот, кто должен, завещал меня тебе. Ха-ха-ха! Так что, будь добр, разузнай про этого Северянина побольше. Он агрессивно скупает наше побережье, и мне немного страшно.

Мы недолго обсуждаем перспективу продажи ее отеля инвестору.

Прошло уже почти полтора года со смерти Алтая, но Рада упорно не верит. Ждет его. Иногда мне кажется, что она безумна. И с одной стороны, ее неадекватная любовь к Алтаю тешит мое эго, я бы хотел, чтобы она всю жизнь любила и чтила только его. С другой – понимаю, как это жестоко.

– А Ростик что говорит?

Я знаю, почему строитель так вьется вокруг мелкой. Знаю, зачем он на ней женился. Логика проста и банальна – Рада для него недосягаема. Ростислав мнит себя альфачом, такие обычно требуют преданность, а получив – начинают считать ее капитуляцией. Женщина, которая любит мертвого, – самый лакомый кусочек. Но это их игрища, я не вмешиваюсь. Мне главное, чтобы чел грел Радкину кровать, когда ей захочется и так, как ей захочется. Иначе девочка совсем крышей съедет от своего горя, а у нее дети. Пока он это делает, мне пофиг.

– Он с тобой согласен. Мы аллею доделаем и, наверное, сгоняем в Москву на конференцию. Северянин вроде бы подтвердил участие. Ты пока узнай про него что-нибудь, ладно?

– Заметано.

Я в очередной раз машинально оглядываю ресторанный дворик. Цепляюсь глазами за длинные, почти до талии, собранные в низкий хвост волосы. На автомате оцениваю стройную фигурку: юбка-карандаш и белая водолазка одновременно прячут и подчеркивают достоинства. Строгость на той грани, когда она уже переходит в сексуальность. В паху слегка печет, хотя утро было жарким. Прикол.

Я задерживаюсь взглядом чуть дольше, чем позволено в обществе. Нравится мне этот типаж в последнее время. Как наваждение.

Девица, мелькнув каштановой макушкой, скрывается в очереди за фастфудом.

Пишу сообщение Дарье: «Сегодня в силе?»

– Приезжай, как сможешь, – болтает Радка. – Я ужасно по тебе соскучилась.

– В этот бедлам? Увольте. – Я смеюсь вспыхнувшей в ее глазах ярости. – Не злись, приеду. Ладно, не пропадай. Мелких стопроцентных варваров от меня поцелуй.

Кофе закончился, а за новой чашкой идти лень. Я слушаю несколько сообщений от Виктора, который теперь ведет дело того ребенка. Вите хреново. Его голос срывается трижды за минуту. Мой – звучит удивительно ровно, словно у меня давным-давно нет души. Продана.

Пальцы быстро перебирают четки, мнут толстые бусины.

Даю Вите несколько советов и прошу быть на связи.

Мобильник вибрирует: Дарья решила перезвонить. Хватило бы «да/нет».

Я принимаю вызов и направляюсь к выходу.

– Привет, – говорю. – Я работаю. Сегодня в семь в силе?

– Привет. Конечно, – мурлычет она.

– У тебя, у меня?

– У меня. Только я не успею приготовить, закажу ужин на дом. Ты не против суши?

Я уже почти у эскалатора, когда наперерез выходит Александра Яхонтова. Встреча настолько неожиданная и незапланированная, что останавливаюсь и смотрю на помощника судьи Савенко в упор.

Темная юбка, белая водолазка… так это я ее видел в очереди. То-то у меня привстал. Эта сучка с прямым взглядом так и норовит вывести меня из себя.

Водолазка, кстати, грудь облегает словно вторая кожа, и я отмечаю, что у нашей серой мыши навскидку тройка, оказывается. Кто бы мог подумать?

Что-то подсказывает, что если я продолжу смотреть, то увижу очертания сосков. Или получу по роже. И первое, и второе – перебор.

Я перевожу взгляд на мальчика в оранжевой вырви-глаз футболке, которого Яхонтова держит за руку так крепко, что еще немного, и конечность у ребенка побелеет.

– Не против суши, – говорю я, улыбнувшись. И лицемерно добавляю громче: – Закажи побольше, котенок.

– Конечно! – Дарья мешкает, очевидно раздумывая, насколько уместно назвать меня ласковым прозвищем в ответ. Принимает верное решение и выпаливает: – Целую!

– И я тебя целую.

Александра чуть улыбается. Едва, уголками губ, ни дать ни взять – полная яда гадюка. Глаза при этом остаются серьезными.

– Здравствуйте, Александра Дмитриевна, – приветствую я, намереваясь пройти мимо.

– Добрый день. Я вас не сильно отвлеку от суши, если попрошу о помощи?

Это какая-то подстава? Меня переполняет скепсис.

Стоило бы сказать «я спешу» и свалить побыстрее. Потому что, во-первых, Яхонтова каждое заседание ясно дает понять, что любое неформальное общение между нами (между ней и кем-то еще) – ей отвратительно. Не спорю, частично сам виноват, но что было, то было. Во-вторых – интуиция.