- -
- 100%
- +
— Жёстко, — признаю я, но упрямство берёт верх. — И всё же, должен быть какой-то аналог.
Тира усмехается, качая головой.
— Говорю же, Лисса, у нас всё проще и серьёзнее. Если мужчина и женщина чувствуют связь и готовы взять на себя ответственность, то партнёр предлагает женщине носить его саграм, и они синхронизируются.
— Тот узор, что выжжен на моей шее? — я касаюсь кожи, и меня передёргивает от нахлынувшего воспоминания.
— Да. Это знак рода Касла. В его семье его носят все, и теперь ты тоже. И Аврора.
— Почему в момент этой синхронизации было так больно? У вас это всегда так?
Тира перестаёт улыбаться. Она смотрит на меня серьёзно, почти бережно.
— Нет, Лисса. Наши женщины рождаются с готовыми каналами. Для них принять чужой поток — как сделать вдох. Всё происходит мягко, без боли. У нас это, кстати, происходит во время секса.
— А со мной?
— Ты не была готова. Твоя энергетическая матрица полностью земная. Ни каналов, ни потоков, ни базовой адаптации, ни знаний, как это делается. Когда Касл взломал тебя, твоё биополе восприняло его поток как агрессию. Оттуда и боль. Это как если бы в неподготовленное тело внезапно влили огромное количество сырой энергии. Это нельзя назвать обычной синхронизацией.
Замолкаю на мгновение, не находя слов.
Касл знал, что мне будет больно.
— Он знал? — тихо спрашиваю я.
Тира долго смотрит на меня. В её глазах понимание и что-то похожее на печаль.
— Думаю, он догадывался, — говорит она. — Но ты ведь знаешь Касла. Он упрям. И когда чувствует, что может потерять, действует резко. У вас всех троих не было времени на выбор.
— Выбор всегда есть, — грубо отрезаю я.
— Он защитил вас обеих от Совета, — парирует док. — Даже Касл не может пойти против них напрямую, несмотря на своё влияние. Но родовой саграм на твоей шее меняет правила игры. Жену члена Совета никто не имеет права тронуть. Это ведь действия против всего клана. А ваш клан — самый могущественный.
Польщена.
— А ещё он не знал, как по-другому. Ты... — она смотрит мне в глаза. — Первый такой случай в истории.
Отвожу взгляд. Всё, что чувствую, — это жар в груди и какую-то глухую боль. В этот раз не физическую.
— Аврора? У неё же нет знака.
— У чистокровных омеговцев узор проявляется сразу при рождении. Но поскольку её мать — землянка, процесс затянулся. Саграм проступит позже, будь уверена. Он уже там.
— То есть сейчас он невидимый?
Всё во мне протестует. До сих пор кажется, будто это странный сон, от которого никак не получается проснуться.
— Именно так.
— Давай я продолжу. Какая-то магическая способность к сканированию человеческого тела? — спрашиваю скептически.
Тира кивает.
— Верно. Мы чувствуем не только потоки, но и структуру ДНК, вибрации тела и даже глубинные энергетические узоры. Видим то, что вам недоступно.
Чем больше она рассказывает, тем сильнее чувствую, как границы моего привычного мира трещат по швам.
— Эта способность позволяет определить многое: пол, возраст, основные жизненные показатели, наличие сексуальной жизни и даже некоторые мелочи.
«Наличие сексуальной жизни»? Да вы издевайтесь?
— Это что, у вас где-то написано?! — иронично спрашиваю, приподнимая брови.
— Да нет же, — фыркает она.
Ну вот почему все эти высокоразвитые омеговцы так ловко переняли наши земные выражения? Тира, впрочем, продолжает.
— Всё проще, Лисса. Секс для нас — это не просто физика, это плотное пересечение Потоков. Когда двое сливаются, они оставляют друг на друге волновой след. Специфический маркер. У каждого живого существа этот след уникален по частоте и цвету. Мы не копаемся в твоих клетках, мы просто видим чужое сияние, которое въелось в твою ауру.
Я прижимаю ладони к вискам, признавая поражение и чувствуя себя, мягко говоря, неинформированной.
— Так, стоп. Переведи с военного медицинского на обычный человеческий. Я зависла.
— Объясняю на пальцах, — в глазах Тиры мелькает азарт. — Интим оставляет на твоём поле чужой автограф. Нашего энергетического следа не стереть, он навсегда. И он, ну, скажем, интенсивный. И прямо сейчас, Лисса, от твоего тела несёт штормом Касла.
Док хмыкает, довольная произведённым эффектом.
— Капец. То есть получается, у вас на планете вообще нет секретов?
Тира театрально качает головой.
— Не совсем так, — продолжает она. — Каждый взрослый омеговец способен заблокировать или закрыть свой энергетический поток, чтобы не дать кому попало его отсканировать. В противном случае мы бы лишились личного пространства. Без блокировки можно узнать не только всю информацию о носителе, но и его точное местоположение. Мы называем это щитами.
— Ходячие GPS-трекеры, — бормочу я.
Гады. Высокотехнологичные, обнаглевшие чужаки.
— На самом деле мы гораздо круче, — с невозмутимым видом отвечает Тира, явно уловив мою мысль.
— И при этом невероятно скромные, — не упускаю случая вставить шпильку.
— Я оценила твой сарказм, — спокойно говорит она. — Но поверь, здесь нет никакого преувеличения.
— Получается, — медленно начинаю я, осознавая происходящее, — что всё это время все видели, с кем я спала?
— Именно, — подтверждает Тира. — У него очень яркий след.
Неудивительно, что меня сразу начали звать «девушка Касла». Его след буквально светился на мне, как неоновая вывеска.
Она продолжает монолог, а я, залипшая в собственные мысли, ловлю последние слова:
— ...так я и увидела у малышки узор клана «О».
— Подожди, что? — дёргаюсь я. — Это название фамилии?
— Можно и так сказать, — она кивает. — Но скорее это классификация. Клан Ориген, или Правящий клан, самый влиятельный на Омеге. У него больше всего мест в Совете. Ниже идут кланы: Моракс, Еллейн, Гел’тар и клан А или Арсанаар.
— Хм, у нас наоборот. «А» — самая первая буква, — подмечаю с усмешкой.
— Я знаю. Но у нас другие традиции и иная историческая иерархия, — отвечает Тира мягко.
И тут меня осеняет. Соединяю всё в одно целое, в одном коротком слове, и почти выкрикиваю:
— Омега.
— Всё верно, — говорит она. — Поэтому мы так и называемся.
Она ненадолго замирает и добавляет, понизив голос:
— В древности, знаешь, как мои предки называли нашу планету?
Отрицательно качаю головой. Откуда мне знать?
— «Планета Пяти Кланов».
— Ужасно длинное название.
— Согласна. Представляешь, каково было представляться: «Тиларини Ки’ра Ренор из клана Еллейн, с Планеты Пяти Кланов».
— Слишком громоздко для расы, которая ценит секунды, — подхватываю я.
Тира лишь коротко усмехается. Пользуясь тем, что эмпат сейчас настроена на диалог, я решаю копать дальше, ведь из Касла слова лишнего не выбьешь.
Интересно, как его зовут?
— Я правильно поняла? На Омеге пять правящих кланов и Совет?
— Всё верно. И самые важные решения принимает именно Совет. В него входят старейшины — самые древние и мудрые жители нашей планеты.
— Ну, в общем, всё понятно.
— А ещё у нас есть пять главнокомандующих, у каждого по два заместителя. И они тоже входят в Совет.
— Выглядит как идеальная схема для бюрократического ада, — замечаю я.
В глазах Тиры мелькает ирония:
— Ошибаешься. У нас всё завязано на баланс сил. В Совет также входят главы Научного Директората и Высшего Медицинского Корпуса.
— Я в культурном шоке.
— ...и, разумеется, Командование Космофлота.
— Жесточайший контроль, — подытоживаю я.
— Не контроль, Лисса. Выживание.
К Тире тянуло. Мы перешли на «ты» так незаметно, что я даже не поняла, когда именно это случилось. Просто в какой-то момент между нами исчезло то стеклянное расстояние, которое бывает с чужими людьми, и мы болтали как две старые подружки, у которых за плечами годы общих секретов. На чужом корабле. В чужой галактике.
Оказывается, на борту, кроме нас, есть ещё две девушки.
Первая — Минна, инженер-механик. Системы жизнеобеспечения. Родом из южного сектора Омеги, из мест, где всё построено прямо в скалах — и судя по всему, это что-то в ней и оставило. Гений по части ремонта, может починить что угодно даже с закрытыми глазами, но почти не разговаривает. Тира говорит, что если ты услышал, как она смеётся — считай, тебя приняли. Хороший повод напроситься к ней в отсек.
Вторая — Релия, садовник. Оказывается, омеговцы обожают зелень не только в еде, но и как энергию, как воздух. Есть поверье, что растения стабилизируют поток, поэтому сад на корабле — не прихоть, а необходимость. Релия высокая, светловолосая и почти всегда в зелёном комбинезоне. Она с виду кажется отстранённой, как сама тень, но Тира уверяет, что стоит с ней завести разговор о растениях, то она тут же оживляется и может не замолкать часами.
Мы ещё болтаем, смеёмся над какой-то мелочью, когда в блоке появляется Скотт.
— Девочки, — произносит он, и этого одного слова хватает, чтобы смех осёкся.
Мы обе замираем, как школьницы, которых застали за разговором на уроке. Он стоит в своём привычном стиле — руки за спиной, лицо ровное, непроницаемое.
— Вы закончили? — спрашивает он.
Тира разворачивается к своему висящему в воздухе терминалу, пальцы скользят по данным с подчёркнутым спокойствием.
— Да, Скотт. Можешь проводить Лиссу к малышке, — делает паузу, будто перечитывает невидимые цифры в воздухе, и потом продолжает. — Уровень энергии ещё не стабилен, расчёты до конца не завершила. Потенциал хороший, способность сырая. Ей понадобятся тренировки. Я бы рекомендовала Кайрона. И физические упражнения, здесь подойдёт Атрекс...
— Исключено, — обрывает Скотт, не дожидаясь конца.
Тира, не поворачиваясь, пожимает плечами и продолжает:
— Тогда Алек. По лингвистике — Дарк, у него отличная методика. И перемещение — ты. У меня всё, — сухо заканчивает она и снова утыкается в панель.
Похоже, у меня скоро начнутся уроки. Программу обучения, разумеется, составляют без моего участия. Плевать. Мне и самой нужно разобраться, что за сила рвёт меня изнутри — осколки переборки в жилом блоке до сих пор стоят перед глазами.
Что-то внутри меня меняется. Что-то, чего я пока не понимаю и не контролирую. И это, честно говоря, пугает меня больше, чем всё остальное здесь вместе взятое.
С появлением Скотта от лёгкой и улыбающейся Тиры не осталось ни следа. Будто кто-то нажал кнопку — и она вернулась в роль сосредоточенного, до мозга костей академичного учёного.
Он подходит к ней почти вплотную и, кажется, хотел что-то сказать, но передумал. Просто замер на секунду, а потом резко отступил. Глубоко вздохнул, отвернулся и пошёл к выходу.
— Пошли, Лисс, — бросает через плечо, не глядя на меня.
Я киваю, но медлю. Смотрю на Тиру. Она стоит неподвижно, чуть опустив голову. Так замирают те, кто привык принимать удары молча. Тут эмпатия не нужна. Она любит его. И он, судя по тому, как поспешно ушёл, тоже. Но у них строят Советы и безупречные иерархии, а сказать «останься» не учат.
Я догоняю Скотта. Он идёт быстро, почти не оглядываясь, и я бегу рядом, чувствуя себя хвостом кометы, которую никто не звал.
— Чего ты так несёшься? — возмущаюсь я, задыхаясь.
Он резко останавливается, и я врезаюсь в его спину. Не успеваю даже возмутиться, как он поворачивается ко мне и внезапно крепко обнимает меня. Что это было? Скотт держит меня плотно, прижимая к себе, и это уже точно не просто дружеское «осторожнее».
И в ту же миллисекунду мир исчезает.
Не постепенно. Не плавно. А раз, и нет его. Пространство схлопывается в точку, и я лечу сквозь что-то, у чего нет ни цвета, ни звука, ни верха. Потом — удар. Твёрдый пол под коленями, яркие звёздочки перед глазами и ощущение, что желудок остался где-то там, откуда мы прыгнули.
— Это был первый урок от меня. Сдвиг, — ехидно комментирует он сверху.
Я поднимаю на него взгляд с пола и готова его убить.
— У тебя сдвиг?!
— Пространственный прыжок, — спокойно объясняет он. — Говорят, первый раз всегда отстой. Это правда?
— Ты сволочь.
— Привыкай. — Тон становится серьёзным, почти жёстким. — Прыжки — это обычное дело. Тебе самой скоро придётся учиться.
Я встаю, отряхиваю колени от несуществующей пыли и решаю ударить по больному.
— Теперь понятно, почему Тира тебя игнорирует. На её месте я бы сделала то же самое. Ведь сдвиг — неизлечимая фигня.
Тишина.
Я слышу, как он сжимает зубы. И чувствую раньше, чем понимаю, что воздух вокруг нас изменился. Похолодел. Без предупреждения, как окно, распахнутое в январь. По коже побежали мурашки, дыхание вырвалось изо рта белым облаком, и понимаю, что не могу пошевелиться. Не потому что боюсь, а потому что холод добрался до мыслей — и они просто остановились. Стали тихими, пустыми, как промороженный воздух между нами.
Он стоит вплотную и холодно смотрит на меня.
А потом что-то свистит в воздухе — и Скотт взлетает. Врезается в стену с таким грохотом, что эхо катится по коридору. Холод испаряется, и я, наконец, делаю нормальный вдох.
— Ты что творишь?!
В конце коридора стоит Касл. Одеяния распахнуты, на обнажённом торсе багровеют свежие следы недавнего взрыва. Лицо искажено неподдельной яростью. Жив. И судя по голосу, готов убивать. Урод.
Скотт поднимается на ноги, тяжело дыша и процеживая сквозь зубы:
— Она сама спровоцировала...
Дальше они переходят на свой язык — резкий, отрывистый, бьющий наотмашь интонациями, которые совсем не похожи на братский разговор. Челюсть Касла сжата, кулаки побелели. До драки остаются секунды. Опять
Как я устала.
До дрожи в коленях и до полного онемения чувств. Мне до смерти надоели их вечные стычки и мой собственный вечный шок, ставший новой нормой. Хватит.
— Развлекайтесь, — хрипло бросаю я, разворачиваясь спиной к обоим.
Зуб на зуб не попадает после ледяной волны Скотта, но я заставляю себя идти ровно. Пусть убивают друг друга, пусть выжигают всё дотла. С меня хватит их вечной войны. В этом мире у меня остался единственный якорь, ради которого стоит дышать. И тратить секунды на их ярость я больше не намерена.
Слева от меня бесшумно открывается дверь, и она ведёт в комнату моей малышки. Здесь очень тихо, почти стерильно, но не холодно. Наоборот — тепло, уютно и светло, будто сама комната охраняет покой маленького существа внутри.
Аврора.
Моя девочка безмятежно спит, раскинув крошечные руки. Её грудь медленно, размеренно вздымается.
Не знаю, как долго стою, просто глядя. Меня захлёстывает всё сразу: облегчение, любовь, страх, нежность... И вина. Вина за всё, что я думала, что чувствовала, что не понимала.
Подхожу ближе и касаюсь пальцами её тёплой ладошки.
— Привет, моя крошка, — шепчу. — Мамочка здесь. Прости, что так долго.
Позади раздаются тяжёлые шаги Касла, но он останавливается у самого входа, не нарушая границ.
Смотрю на дочь и знаю, что ради неё я всё выдержу. Научусь этим прыжкам, этой энергии, всему. Ради неё я стану омеговкой, хоть с хвостом и антеннамиНо пока я просто мама с Земли. И Аврора — мой космос.
Глава 2. Враю «не» без изменений
«Лучшая месть — огромный успех»
Фрэнк Синатра
ЛИССА— Ты в порядке? — в его голосе слышится тревога. Это неожиданно приятно, но я молчу и даже не поворачиваюсь к нему.
Аврора кряхтит, и я бережно поднимаю её на руки. Она тёплая, маленькая и такая родная. Обнимаю её крепче, будто только она может удержать меня в равновесии. Внутри клокочет глухое желание сорваться на крик. Против лжи, неизвестности, постоянной борьбы и новых правил, в которых я пока даже не умею ориентироваться.
Подхожу к огромному панорамному окну — прошлый раз, кстати, его не было — и замираю. Передо мной — безмолвный и чарующий космос. Сотни звёзд, близкие и далёкие, крупные и почти незаметные, рассыпались по тёмной пустоте, как драгоценные крошки.
Смотрю на свою малышку в своих руках и очередной раз осознаю, что она не человек, что я больше тоже… не человек. Наша жизнь изменилась радикально и всё такое новое, страшное и ненадёжное. Всё, что раньше казалось стабильным и понятным, превратилось в мираж. Я в другой галактике. Среди чужих. В мире, где мои знания ничего не значат, где всё, что у меня есть — это ребёнок и моё собственное желание выжить.
Больше всего я осознаю, что я потеряла к нему доверие. Касл никогда не ставил мои интересы в приоритет. Он поступал только в интересах своей планеты. Да, он защищает Аврору. Но не меня. А я ведь не просто часть уравнения.
Я чувствую себя ужасно невежественной, глупой и неуклюжей. Словно застыла в прошлом, пытаясь дышать в новой реальности. Не такая сильная, не такая быстрая, не такая могущественная… вся «не такая». И я обязана стать одной из сильных, потому что я единственная, кто сидит в первой линии моей обороны и я сама себе свой главный человек.
Последний самурай.
Как это пафосно звучит. Мне нравится.
Моя крошка открыла глаза, улыбается мне, и я кайфую. В этот момент внутри меня что-то замирает и распускается одновременно. Её улыбка... ради неё можно пойти на всё, выиграть войны или проиграть их. Опуститься на колени, если нужно. Унижаться, просить и жертвовать. Ради этой улыбкой я сделаю всё, что от меня захотят, и даже больше.
Аврора не ищет грудь, она ищет другое, я уже понимаю это. Её тело тянется за энергетическим, мать её, питанием. До сих пор звучит как фэнтези.
Прости, маленькая. Я пока не умею давать то, что ты хочешь. В этом деле у нас только твой папа мастер.
— Покажи, — шепчу я, не оборачиваясь.
Касл приближается бесшумно. Замирает за спиной, в паре сантиметров, так и не коснувшись. Я кожей улавливаю жар его тела и дыхание, запутавшееся в моих волосах. Он стоит так близко, и в то же время между нами пропасть.
Почти можно представить, как это могло бы быть.
В идеальной сцене из мелодрамы героиня сейчас расслабилась бы. Позволила бы себе откинуться назад, упереться спиной в его грудь и закрыть глаза, чувствуя, как сильные руки замыкают кольцо вокруг неё и ребёнка. Один момент — и всё такое идеальное. Он, она, ребёнок. Семья. Формула стара как мир.
В этот момент мне хочется орать от тоски и зависти к этим вымышленным персонажам. К тем, кто ссорится из-за посуды, мирится за кофе и где самая большая драма — это выбор платья на вечеринку. Хочу в эту простую, земную историю с любовью, с поцелуями на лбу, с «я дома» и «не забудь купить хлеб».
Но мы не они. И наш сюжет пишется иначе.
Мы — не нормальная семья. Мы — не из того идеального мира, и газон у нас не зарастёт. Вместо этого у нас космос, Советы, потоки, и ненависть.
— Ты нестабильна, — говорит он спокойно.
«Ты нестабильна», а звучит как «ты не такая».
— Твой поток ещё формируется. Тебе предстоит многое узнать, научиться направлять его и чувствовать, — продолжает он.
Он сразу понял, о чём я. Меня всегда пугало это странное взаимопонимание между нами. Словно наши нейронные связи переплелись задолго до той встречи. Иногда мне казалось, что он действительно читает мои мысли. Но как жаль, что эта связь осталась только на уровне мыслей и не выросла до чувств.
Я поворачиваюсь с Авророй к нему, и молча передаю ему малышку. Касл перехватывает дочь бережно, улыбается ей, и целует в лоб. Аврора отвечает ему точно такой же безмятежной улыбкой, какую мгновение назад дарила мне.
Мне хочется кричать вслух: «Не смей ему улыбаться, он не друг. Всё из-за него». Но здравый смысл берёт верх над темнотой, которая копится во мне и глушит крик. Он — её папа и имеет на неё такое же право, как и я. Более того, он единственный, кто сейчас может дать нашей дочери то, чего я лишила её почти на полгода.
— Наши женщины обычно совмещают грудное кормление с энергетическим, — говорит Касл, — по крайней мере, моя мама так делала. Скотт получал двойной концентрат.
«Моя мама». Эти слова режут, словно тонкое лезвие. Мы летим к его семье, к его дому, и к его корням, а мой дом остался где-то там, далеко за границей Млечного Пути. Он растворился в миллионах световых лет, оставаясь в недосягаемом прошлом.
Внутри всё закипает. Мне хочется его ударить и уничтожить к чёрту.
Мой взгляд темнеет, губы сжимаются в тонкую линию. Конечно, он всё считывает. Как всегда.
Он наклоняется к моему лицу, резким движением. Его глаза скользят по моим чертам — лоб, брови, глаза, губы — будто он пытается разобрать по кусочкам. Взгляд такой сосредоточенный, внимательный, словно я головоломка, которую он когда-то знал, но теперь не может разгадать.
— У нас есть Аврора, Лисса, — его голос становится твёрдым, почти чужим. — Ей не место на Земле. В её геноме преобладает моя ДНК, она не человек и ты это знаешь. Ей нужен другой мир.
— Мы могли бы… разделить среду проживания, — произношу тихо, почти шёпотом, закрывая глаза. Я сама не верю в свои же слова.
— Это изначальный провал, Лисса, — констатирует он невозмутимо, немного отстраняясь от моего лица. — У нас время течёт иначе.
Он делает паузу, давая мне переварить услышанное, и продолжает:
— Другая орбитальная скорость, другая продолжительность суток, и биоритмы организма тоже подстраиваются под местную хроносферу. Возвращаясь туда, ты будешь терять время, Лисса.
Шея затекает от необходимости смотреть на него снизу вверх, но я не отворачиваюсь. Жадно фиксирую мимику, ловя каждое слово. На мгновение в этой фальшивой семейной идиллии хочется раствориться, забыть, где нахожусь, куда мы летим, и почему я начала его ненавидеть. Но стоит мне это подумать, как внутри поднимается тяжёлая волна. Как же мне горько.
Предатель. Хочу мести.
Касл снова наклоняется ближе, всматриваясь мне в глаза. В этом нет тепла — только холодный расчёт и попытка залезть под череп.
— Как тебя зовут? Как меня зовут? — спрашиваю я.
Он ухмыляется.
— Это единственное, о чём ты хочешь поговорить, принцесса? — лениво спрашивает он.
Нет.
Мне хочется на тебя наорать, и спросить, зачем ты меня разрушил и не подождал. Спросить даже про твою эту Кармен, но понимаю, что она была там вместо твоих слов, потому что ты слишком трус, чтобы сказать обычное «прощай». Хочу тебе даже очередную пощечину зарядить.
Но вслух я говорю только:
— Да. Должна же я знать имя отца моего ребёнка.
Он опасно прищуривается, но всё же натягивает ухмылку на губах. И это слишком спокойное и слишком уверенное выражение бесит меня ещё больше.
— Меня зовут Касл’Аэронтаар Кайлар из Клана Ориген. Касл’Аэронтаар — это моё полное имя. Кайлар — по-вашему, как фамилия. В конце — имя клана. Мою дочь зовут Аврора Кайлар из Клана Ориген. И мою жену — Лисса Грин Кайлар из Клана Ориген.
Он произносит это спокойно. Чётко. Словно читает древний клятвенный свиток, и ни на секунду не отводит от меня взгляда. Ищет реакцию. Ждёт вспышки, скандала или крика. Всё, что угодно.
Но я молчу.
Лисса Грин Кайлар.
Это звучит как проклятие.
— Клэр…
— Мы не можем сказать ей правду, ты же понимаешь, — холодно и механически перебивает он меня.
Не можем, потому что правда неудобна. Потому что им плевать на землян. На наши чувства, родственные связи и последствия их визитов. Они приходят, берут и исчезают без объяснений, без сожалений и права на вопросы.
А Клэр? Пусть сходит с ума от неизвестности. Пусть мучается и проживает свою беременность в страхе. Для его великой цивилизации чужие эмоции — не больше чем фоновый шум. Пустяки, не достойные внимания.
Меня скручивает в узел. Злость душит меня, не давая сделать полноценный вдох. Но самым горьким завершением этого вихря становится невыносимое разочарование.