- -
- 100%
- +
Донья Лаура с лёгким вздохом сделала шаг в сторону сестры. Хосе вежливо кивнул Луизе, провожая взглядом Лауру. После чего поспешно развернулся к Санчо, который всё ещё рассказывал о растяжении мышц у одного из быков, в блаженном неведении, что его собеседник пропустил по меньшей мере половину сказанного.
Как только они отошли достаточно далеко, Луиза схватила сестру за руку и прошептала с притворным ужасом:
– ¡Madre mía[14]! Так вот что ты называешь сходить посмотреть на боевых быков! Какая несправедливость, могла бы и позвать с собой сестру. Которая до сих пор не замужем! – упрекнула она Лауру, – хотя, кому нужны эти рогатые зверюги, когда тут разгуливает сам Сеньор Узкие Штаны! Неужели не видишь, бедный muchacho вертится здесь исключительно ради тебя? Явно не для того, чтобы послушать учёные суждения твоего Санчо. Никогда не поверю, что тебе не лестно внимание такого видного кабальеро?
Донья Лаура лишь покачала головой.
– У тебя, hermanita[15], голова вечно занята романами. Даже там, где их нет и в помине. Мне лестно внимание лишь одного человека…
Она кивнула в сторону мужа.
– Это ты рассказывай своему любителю живой природы, а меня не проведёшь!
– Кстати о любви к природе, – слегка лукаво ответила Лаура, – а кто на прошлой неделе ходил гулять во фруктовые сады, потратив перед этим целый час на выбор платья? Неужели ты так к сбору персиков готовилась? Или дело всё же в красивых chicos[16], на которых ты ходила любоваться?
Луиза фыркнула, но щёки её слегка порозовели.
– Какая ерунда. Это красивые chicos любовались на меня, а не я на них… Ну ладно, ладно, не буду мешать тебе… смотреть на быков.
Луиза произнесла это с таким пафосом, что её сестра не смогла сдержать улыбку. Насмешница направилась было к выходу, но Лаура окликнула её:
– Луиза, а что хотела mamá?
– Ах да... Вечно ты меня сбиваешь с толку своими глупостями, – Луиза обернулась, – mamá просила передать, что забрала Санчито и Карлоса к врачу.
Донья Лаура ахнула:
– Боже! Что случилось? Я пойду к ним сейчас же.
– Подожди-подожди, дело не в этом, мальчики в полном порядке. Это mamá пошла к доктору , на чашечку кофе. А niños[17]она взяла, чтобы соблюсти приличия, и люди меньше болтали – mamá этого ох как боится… Это я придумала, скажи: я же умница, правда?
– Не то слово, умница – отправить mamá на свидание, чтобы она повела моих малышей в больницу. Вдруг они что-то подхватят, они же ещё совсем маленькие.
– Вот же зануда! Они сейчас сидят в Horchatería de Santa Catalina, и мальчики получили по большой кружке горячего шоколада с чуррос, – попыталась успокоить сестру Луиза, – послушай, после смерти papá прошло столько лет! Mamá стоит развеяться.
– И всё же я заберу мальчиков, тем более, вот-вот начнётся гроза, – донья Лаура обеспокоенно взглянула на небо.
– Как скажешь, сестрица…
Луиза вновь посмотрела на Хосе, который всё ещё стоял рядом с Санчо, но изредка косился на супругу ветеринара. Вскоре младшая сестра ушла, и томительные минуты ожидания подошли к концу. Донья Лаура вернулась, но ненадолго. Шепнула что-то на ухо Санчо, тот вздохнул и понимающе покачал головой. Потом она вежливо попрощалась и удалилась, так что юному новильеро пришлось ждать целую неделю до новой встречи на очередной корриде, когда достопочтенный Санчо Панса дель Кампо, верный своему профессиональному долгу, придёт совершить осмотр быков.
– В прошлый раз вы ушли так внезапно, сеньора Гарсия, – заметил Хосе, – не хочу показаться бестактным, но не могу не спросить: всё в порядке?
– Благодарю, сеньор Гонсалес, – кивнула донья Лаура, – всё хорошо. Просто моя сестра Луиза, – она усмехнулась, – вновь проявила чудеса предприимчивости…
– А я сразу понял, что сеньорита Луиза ваша младшая сестра, – неожиданно промолвил тореро, – не по внешности, а по взгляду, такому ехидному, всезнающему… Он мне хорошо знаком, мой младший брат, Эстебан, так же смотрит на меня.
– Неужели?
В глазах доньи Лауры промелькнул огонёк, яркий и задорный, как воспоминание о детстве.
– Точно так! – с жаром ответил Хосе, ощутив прилив воодушевления и лёгкий азарт, – такой взгляд говорит без лишних слов: “Что бы ты не задумал – мне всё уже давно известно. И если захочу – и об этом узнают родители!”
Раззадоренный вниманием прекрасной сеньоры и их беседой, затянувшейся дольше обычного, Хосе слегка наклонил голову набок и исподлобья посмотрел на донью Лауру, стараясь передать всё озорное лукавство, насмешку и вызов, которые плескались в глазах Эстебана – тринадцатилетнего бесёнка с не по годам острым умом и цепким взглядом, который с самого детства обладал удивительной способностью появляться в самые неподходящие для старшего брата моменты. Именно так – с нарочитой серьёзностью и ехидством – он, ещё будучи трёхлетним карапузом, глядел на Хосе, когда застал его за отчаянными попытками закопать осколки разбитой бабушкиной вазы. Или совсем недавно – когда Хосе возвращался домой уже на рассвете, через окно, предусмотрительно оставленное открытым.
Сеньора не пыталась сдержать внезапно нахлынувшее веселье. Сходство взгляда новильеро с лукавым прищуром проницательных глаз её собственной сестры было очевидным, и не менее очевидным было рвение, с которым Хосе старался передать его. Донья Лаура засмеялась – так заливисто, словно птичьи трели ранним утром, легко, как утренний бриз со Средиземного моря и так свободно, будто ни время, ни пространство не было властно над этим порывом.
– Точно! – воскликнула она, наконец, – именно так Луиза и смотрит.
Хосе стоял, заворожённый и совершенно растерянный, не веря собственным ушам. А потом, окрылённый этой неожиданной победой и счастливый до головокружения, каким не был со времён своей первой корриды, он тоже разразился хохотом. Они смеялись, и в этом смехе не было ни намёков, ни недосказанности – только радость внезапного узнавания чего-то близкого и до боли знакомого, что наполняет сердце упоительной лёгкостью самого бытия.
Смех начал стихать, донья Лаура глубоко вздохнула, по-прежнему улыбаясь, а Хосе всё ещё держался рукой за живот. Тёмный локон выбился из прически сеньоры, а молодой тореро протянул руку и осторожно, с едва скрываемой нежностью поправил его. Дон Мигель Родригес Кортес стал невольным свидетелем этой сцены и незамедлительно направился к ним. С должной почтительностью поприветствовал супругу ветеринара и позвал Хосе помочь с последними приготовлениями перед корридой. Улыбка maestro была настолько тёплой и вкрадчивой, что даже внимательный собеседник не смог бы представить, что таится за ней на самом деле – не смог и молодой тореро, который легко поклонился донье Лауре на прощание и привычно последовал за наставником.
– Как дела, muchacho, хорошо проводишь время? – таким же мягким голосом, как до этого, произнёс дон Мигель.
– Да, – с кристальной честностью ответил Хосе, но в следующий миг осознал, как опрометчивы были его слова.
Скоро он получил тому явное подтверждение. Улыбка дона Мигеля исчезла, словно мираж в раскалённых песках, и он резко, без всякого милосердия отвесил Хосе увесистый подзатыльник. Быстрый, хлёсткий и унизительный.
– Ай!
Несмотря на боль, которую после стольких лет почти забыл, тореро остался стоять прямо:
– За что?
– У тебя ещё и наглости хватает спрашивать, – прошипел дон Мигель, – я предупреждал тебя о донье Лауре, и ты, паршивец, прекрасно это помнишь. Что ты устроил?!
– Ничего, maestro, клянусь! Мы разговаривали, я просто пошутил, а она засмеялась!
– Конечно, она засмеялась, Хосе, и знаешь почему? Потому что ты – смешон! Она достойная сеньора, супруга не менее достойного человека, а ты… посмотри на себя, весь переливаешься, крутишься вокруг, как волчок, рожи корчишь. Тоже мне, кабальеро…
Хосе не отрицал слов наставника, чувствуя серьёзность обвинения, но даже в этот момент не позволил себе опустить взгляд. Его глаза, хоть и потемневшие от обиды, горели упрямым огнём. Новильеро продолжал стоять прямо, до боли стиснув зубы и от напряжения сжав кулаки.
– Может, тебе лучше податься в театр, раз ты так вжился в образ романтического героя? Можешь там хоть сутками кривляться, как сейчас перед доньей Лаурой…
– Не смейте так говорить, – произнёс Хосе, в голосе его впервые прозвучала ярость.
– Ах, вот как? – maestro прищурился, – смотрите, какой у нас нашёлся храбрец. Ты думаешь, что я с тобой шучу, что буду всю жизнь с тобой носиться и пылинки с тебя сдувать, гладить по головке, чтобы ты мог и дальше щеголять перед чужими жёнами? Ты ошибаешься! Это не сцена, Хосе, это коррида, где жизнь от смерти отделяет единственный взмах мулеты! Это благородное искусство, предназначенное тем, кто сохранил в себе честь. Смелость встретиться лицом к лицу с собственной судьбой. А ты, ты ведёшь себя, как глупый юнец. И если не способен быть мужчиной – уходи. Здесь тебе не место!
Хосе тяжело дышал, смотря прямо в глаза наставнику.
Дон Мигель не мог остановиться: гнев, разочарование и даже страх вырвались наружу с той же неудержимой силой, с какой бык срывается с места, едва увидев красное полотнище.
– Ты перепутал арены, Хосе, – рявкнул он, – тебе не на Plaza de Toros, а в цирк! Раз у тебя так хорошо получается выставлять себя на посмешище!
– Вы не правы! – выкрикнул Хосе, – я никогда, никогда не позволял другим унижать меня, не позволю и вам! Я тореро, и мое место здесь…
– Так докажи это! – бросил Мигель, – веди себя, как мужчина. Как тореро.
Он замолчал на секунду, а потом добавил, почти шёпотом – страшным от того, каким холодным он был:
– Да поможет тебе Бог, если провалишь корриду из-за собственной глупости.
Хосе не ответил. Он молча надел монтеру[18]и, лишь на миг задержав взгляд на Мигеле, уверенно направился к выходу на арену, навстречу солнечному свету, навстречу собственной судьбе. Не оглядываясь. Его шаг был твёрдым – не от юношеской бравады, а от спокойной, непоколебимой решимости. Пассы – отточенные, дерзкие, бросающие вызов не наставнику, не быку и даже не себе – а самой смерти. И, мой любезный читатель, пусть эта новильяда не стала для молодого тореро последней, можно с уверенностью сказать: именно здесь исчез Хосе-новильеро. В центре арены, с тушей поверженного быка у ног, в гуле оваций и криков ¡Olé! стоял матадор. Матадор Хосе Гонсалес Торрес.
Здесь, мой любезный читатель, автору остаётся лишь пригласить вас стать свидетелем прочих событий сего повествования: и давно минувших, и будущих. О них будет рассказано в следующей главе.
Глава третья,
в которой повествуется об удивительных свойствах пламени Las Fallas, что далеко не всё сжигает дотлаНельзя с уверенностью предполагать, что вам, любезный читатель, доводилось побывать в Валенсии зимой. Но если же этот опыт вам был дарован, смею надеяться, что вы лишь подтвердите мои слова. Зимы в этих краях отличаются совершенно особенной кротостью нрава, и по-настоящему холодные дни приходят исключительно редко. И каждый год, когда приходит срок, зима уступает место весне, почти не сопротивляясь. С каждым днем солнце всё щедрее и обильнее одаряет валенсийскую землю своим теплом, воздух наполняется дурманящим ароматом цветущих апельсиновых деревьев и весёлыми трелями птиц. А люди, люди встречают весну с такой непосредственной, детской радостью, словно впервые.
Однако, времени на радостное созерцание почти не оставалось с приближением фестиваля Las Fallas[19]– пяти дней, когда валенсийцы оказывали весне поистине грандиозный и радушный прием. Улицы украшались яркими гирляндами и фонариками, повсюду открывались нарядные лавочки со сладостями, а на площади, под бойкий перестук молотков и возгласы плотников, возводили помост для статуи Девы Марии. Лучи утреннего солнца скользили по её лику: спокойному и мягкому, словно сама валенсийская весна.
Из года в год горожане по традиции собирались на выставке праздничных фигур ninots – прежде, чем они украсят городские улицы. Многочисленные скульптуры, и миниатюрные, и исполинские, некоторые из дерева, другие из папье-маше, представляли собой удивительную вереницу ярких лиц, сцен и характеров: крестьяне, купцы, ремесленники, дети, старики, герои мифов и легенд. Иногда казалось, что все эти фигуры оживали и рассматривали собравшуюся публику с ничуть не меньшим любопытством, чем публика созерцала их.
Однако для доньи Лауры эти выставки были не только праздным зрелищем: каждый раз, глядя на пёстрые фигуры, она невольно возвращалась мыслью к одной весне – той самой, что изменила всю её жизнь.
Тогда Лауре Гарсия Лопес было пятнадцать лет, и она вместе с родителями и младшей сестрой отправилась смотреть праздничные скульптуры. Papá, профессор медицины Валенсийского университета, разговорился со своим хорошим знакомым, доцентом кафедры физиологии, а mamá была занята попытками убедить Луизу: висеть на руке картонного циркового силача, чтобы проверить, действительно ли он так силён, как кажется, по крайней мере неразумно. Лаура с улыбкой наблюдала за этой сценой, и к тому же сама фигура силача, громоздкая и удивительно непропорциональная, казалась ей ужасно забавной.
– Не думаю, что такой силач в жизни поднял бы хоть что-нибудь тяжелее пары сапог, – вдруг услышала она незнакомый мужской голос, – это же надо так вывернуть бедняге руки…
– Точнее и не скажешь, – засмеялась она, радуясь, что не только она обратила внимание на нелепость скульптуры, и подняла глаза на говорящего.
Перед Лаурой стоял девятнадцатилетний юноша – высокий, кудрявый с выразительными чертами лица и весёлыми искорками в добрых, спокойных глазах.
– А вы скульптор, cеньор? – спросила она с живым интересом.
– Нет, сеньорита, – покачал головой молодой человек, – но я изучаю медицину и поэтому неплохо разбираюсь в анатомии. Разумеется, я не могу поставить диагноз без должного осмотра, но готов поклясться, что мы имеем дело с по меньшей мере с вывихом обеих конечностей…
Молодые люди засмеялись, мельком глядя то на страдальца из папье-маше, то друг на друга.
– Прошу прощения, сеньорита, было бестактно обращаться к вам, не представившись. Я Санчо, Санчо Панса дель Кампо.
– Лаура Гарсия Лопес, – девушка улыбнулась новому знакомому.
Санчо с должным тактом воспользовался поводом продолжить беседу.
– Интересно, какую из фигур помилуют в этом году, как вы думаете?
– Я думаю, вот эту – сеньорита указала на фигуру танцующих, – посмотрите, какие изящные костюмы, как точно передан танец… Этот поворот, этот взмах руки… Здесь есть что-то особенное, невероятно трогательное и красивое. Я не могу представить, что эта фигура сгорит в огне Las Fallas!
Девушка говорила с пылкой уверенностью, а её ореховые глаза восторженно блестели:
– А вы, сеньор Панса, как считаете? Какую из фигур помилуют?
– С уверенностью могу сказать, что не эту!
Молодой человек кивнул в сторону скульптуры в военной форме, что подозрительно напоминала Франсиско Франко. Лаура и Санчо снова рассмеялись – со всей беспечностью и жаром юности, не ведая, что тот, кого сейчас изображали в папье-маше, вскоре разожжёт совершенно иное пламя – беспощадное, неистовое и равнодушное к судьбам и жизням, пламя, в котором сгорят не фигуры, а сама Испания.
– Лаура! – в этот момент сеньориту окликнула её мать, – мы уже уходим!
Сеньорита легко кивнула ей и бросила последний взгляд на Санчо.
– Мне пора, – промолвила она.
– Понимаю…
Молодой студент на мгновение опустил взгляд, но потом вновь взглянул на Лауру, решительно, с надеждой:
– Но я ведь увижу вас снова, на празднике?
– Да… Las Fallas продлится ещё три дня, – чуть тише ответила сеньорита, – мне было приятно беседовать с вами, сеньор Панса…
– Взаимно, сеньорита Гарсия… – поклонился Санчо.
Лаура Гарсия Лопес ушла в сопровождении родителей и сестры, которая хихикала, цепляясь за её руку. Санчо долго стоял на месте, смотря вслед сеньорите, и твёрдо решил: он сделает всё, чтобы вновь увидеть её. Их взгляды вновь встретились тем же вечером, когда ночное небо озарилось яркими вспышками салюта, а потом в последнюю ночь Las Fallas, когда в жарком пламени сгорели все праздничные фигуры – все, кроме танцующей пары, на которую указала Лаура.
В это же время, когда зародилась любовь между Санчо Пансой дель Кампо и Лаурой Гарсия Лопес, в сердце одной десятилетней девочки неумолимо росло и набирало силу детское, упрямое, но трепетное чувство к ровеснику. Детей звали Мария Мартинес Кастро и Хосе Гонсалес Торрес. Мария, дочь богатого заводчика боевых быков, росла в усадьбе на окраине Валенсии. Хосе, сын сапожника, жил на шумной улице в ремесленном квартале Ruzafa, среди мастерских и лавок. Иногда он приходил в усадьбу родителей Марии подрабатывать, ведь его семье частенько не хватало денег.
Мария, несмотря на юный возраст, обладавшая почти зрелой грацией и внутренним достоинством, и Хосе – тогда долговязый, худенький и нескладный мальчишка – казались разными, как ночь и день. Тем не менее, между детьми, вопреки всем различиям, завязалась дружба. Отец Марии, дон Мануэль Мартинес, не одобрял их общения, однако Мария и Хосе всё равно проводили время за играми. Порой они нарушали строгий запрет и подходили прямо к пастбищу, где паслись боевые быки, и Хосе, демонстрируя своё бесстрашие, забирался на деревянную ограду и корчил рожицы могучим животным:
– Бееееееееее!
– Хосе, ты что делаешь? – Мария боязливо оглядывалась, – это глупо!
– И вправду! – мальчишка только смеялся в ответ, – надо так: "Муууууууууу!"
Ещё дети часто кормили лошадей морковкой и яблоками, фехтовали на палках, бегали наперегонки и даже строили плот, чтобы отправиться в плавание вниз по реке Турия в надежде выйти в открытое море и найти настоящий остров с кокосовыми пальмами, диковинными птицами и дикими аборигенами. В такие моменты Мария забывала о манерах, которым её старательно учила mamá, и беззаботно предавалась обыкновенным детским радостям. Особенно она любила фестиваль Las Fallas, ведь ей разрешалось бывать в самом центре города, где она могла целый день играть со своим другом. Вот и тогда Хосе и Мария, словно два безудержных вихря, неслись по улицам Валенсии, залитым светом весеннего солнца, под гитарные аккорды и жизнерадостные валенсийские песни.
Это было воскресенье – день Святого Иосифа, или Хосе на испанский манер, в честь которого был назван первенец сапожника. На нём была новая тёмно-синяя куртка, чуть великоватая для своего обладателя, с аккуратными лацканами, блестящими пуговицами и платочком в нагрудном кармане – родители хотели, чтобы сын выглядел достойно в именины. Каблуки до блеска начищенных башмаков, добротно сделанных его отцом, звонко отбивали весёлую дробь, пока именинник мчался по мощёной улице. Мария изо всех сил старалась не отставать. В небесно-голубом платье с оборками и кружевным воротничком, бархатной пелерине и шляпке из пыльно-розового фетра девочка напоминала фарфоровую куклу, которая вдруг ожила, спрыгнула с витрины магазина и поспешила навстречу приключениям. Теперь она раскраснелась от быстрого бега и совершенно не обращала внимания ни на сползшую на затылок шляпку, ни на растрепавшиеся шёлковые ленточки, ни на то, что уже успела испачкать подол платья.
На празднично украшенной площади Хосе остановился у небольшой лавочки, у которой упоительно пахло жареным тестом. C достоинством взрослого кабальеро мальчик встал в очередь, доставая из кармана мешочек с подаренными на именины монетами. Вскоре он вернулся к подруге с двумя кульками обжигающе горячих чуррос, щедро посыпанных сахаром. Они уселись на каменную скамью и, болтая ногами, принялись за трапезу. Хосе ел, едва успевая прожёвывать, а Мария, напротив, растягивала удовольствие – и время от времени бросала маленькие кусочки чуррос голубям.
Вдруг дети заметили на площади человека, появление которого, казалось, почти не впечатлило Марию, но Хосе заставило замереть, с чуррос, комично торчащим изо рта. Это был матадор, облачённый в золотистый traje de luces, который уподоблял его самому яркому лучу солнца. Матадор с улыбкой принимал приветствия и радостные окрики горожан, а Мария хмыкнула, словно стараясь подчеркнуть своё превосходство:
– Это сеньор Мигель Родригес Кортес, он бывал в нашем доме на приёмах у papá, – произнесла она с видом знатока.
– Мария, – сказал Хосе с несвойственной ему задумчивостью, – наверное, хорошо быть тореро. По крайней мере, веселее, чем сапожником…
– Да, – пожала плечами Мария, – у них красивые костюмы…
– А ещё они сражаются с быками, и много путешествуют, – продолжил её друг, – представь, как было бы здорово, если, когда вырасту, я стану, как он…
Хосе указал на Мигеля Родригеса:
– У меня была бы мулета и эсток, и все бы меня знали, и говорили, вот он, Хосе, самый сильный, смелый и богатый…
– А ещё у него есть жена, – вдохновенно продолжила девочка, – сеньорита Мария Мартинес, самая красивая девушка во всей Испании!
Мальчик подавился последним чуррос.
– Ты чего? – он удивлённо посмотрел на подругу, откашлявшись.
– А как иначе? У любого тореро должна быть любимая, которой он посвящает бои. Ты что, не знал? Без этого никак, – невозмутимо ответила Мария.
– Да? Тогда ладно, – согласился Хосе, скомкав пустой кулек от чуррос, потом чуть наклонился, опершись локтями на колени и подперев подбородок ладонями.
У скамьи, где сидели дети, суетилась целая стая голубей, деловито переступая с ноги на ногу в поисках последних кусочков чуррос. Один из них, самый крупный и увесистый, старательно расправляя грудку и взмахивая крыльями, ворковал перед голубкой. Хосе вдруг усмехнулся и вскочил, скинув куртку и хватая её одной рукой, словно мулету.
– Смотри!
Он подскочил к голубям и взмахнул рукой, словно исполняя лихой пасс матадора перед разъярённым быком. Куртка описала крутую дугу в воздухе, голуби всполошились и разлетелись под возмущенные девчачьи возгласы и звонкий мальчишеский смех.
Прошли годы, и Марии казалось, что судьба была в высшей степени благосклонна к её детской мечте, некогда туманной, но теперь всё более осязаемой. Она выросла настоящей красавицей – с изящными чертами, достойными кисти самого Диего Веласкеса, и тёмными глазами, как у лани.
После войны её отец, заводчик боевых быков, не только сохранил своё состояние, но даже приумножил его, ведь для Испании бой быков теперь был не просто ярким зрелищем, а предметом национальной гордости, практически сакральным символом.
Хосе, уже не щуплый мальчишка с тонкими руками и задорным смехом, а статный юноша, стал живым воплощением духа корриды. И Мария, смотря на него, испытывала уже не только девичий восторг, как раньше, а спокойную убеждённость: “Наши дети будут красивыми!” Однако, случилось непредвиденное, что никоим образом не вписывалось в планы сеньориты Мартинес. Донья Лаура.
В тот роковой день, когда она в сопровождении мужа появилась на Plaza de Toros, Мария испытала не только ревность, но и другое, совершенно непривычное для себя ощущение – уязвимость. И это отвратительное чувство закреплялось в её душе всё прочнее, как и осознание, что казавшийся безукоризненным план дал трещину. Хосе, с этой его новой, глупой и невыносимо счастливой улыбкой, почти не слушал Марию, даже если она заговаривала о корриде и быках. А потом вдруг перебивал её на полуслове, рассеянно бросая: “Да, хорошая была коррида… Донья Лаура тоже приходила…” И теперь, в преддверии Las Fallas, когда друзья детства, гуляя по городу, прошли мимо музыкантов, которые играли до боли знакомую валенсийскую песню о любви, Хосе, впервые в жизни, подпевал:
Ты моя голубка, ты моя голубкаПочему улетаешь?Всех красавиц ты, о любовь моя,Затмеваешь!Мария, не выдержав, ткнула его локтем в бок – не больно, но резко:
– Хватит петь, Хосе! Серьёзно, у тебя совершенно нет слуха…
Хосе изобразил оскорблённое достоинство и ахнул – нарочито громко, дурачась, как в детстве. Он до конца не осознавал, что подругу раздражало вовсе не пение, а то, для кого на самом деле оно звучало.
В воскресенье, когда завершался фестиваль, а молодой тореро праздновал именины, Хосе и Мария встретились после праздничной мессы, посвящённой его святому покровителю.
– Поздравляю, – сеньорита с улыбкой вручила имениннику подарок.
Это был небольшой молитвенник в переплёте из бордовой кожи и искусным золотым тиснением, тонкие линии образовывали сложный растительный орнамент, напоминающий виноградные лозы. На развороте Хосе увидел гравюру c изображением святого, с младенцем Иисусом на руках. Тореро улыбнулся уголками губ, словно почувствовав на себе мягкий, спокойный взгляд своего небесного хранителя.