Лечение бессмертия

В первом журнале нашлись свободно открывающиеся листы с хозяйственными записями. Они помогли понять расположение тетрадей, но не ответили на мой вопрос. Я снимала их последовательно, отмечая пропуски. Нумерация относилась к копиям из разных источников.

Перечень из папки объяснял это лучше переплёта. Возле одного обозначения стояло слово «наблюдения». Оно совпадало с пометкой второго журнала. Однако продолжение строки пострадало от воды, и полной связи пока не получалось. Я оставила в расшифровке пустое место вместо предполагаемого названия.

Савельев спросил в сообщении про номер оставшейся коробки: нужно было объяснить рабочим, что осталось в комнате. Я отправила снимок карточки и уточнила, какой участок осмотрела. О находке хотелось сообщить, но он спрашивал о порядке в помещении.

К полудню заболела шея. Я выключила лампу и встала. Дед грел обед, спросил, можно ли теперь помочь с листами. Объяснила, что пока мне нужна только свободная поверхность рядом со столом. Он убрал оттуда свои инструменты и забрал чашку, оставшуюся с утра на подоконнике.

После обеда я вернулась к развороту с датами. Изменение света позволило разобрать конец заголовка, который прежде сливался с пятном. Я увеличила снимок, потом посмотрела на сам лист. Удалось увидеть штрих, пропущенный при первом осмотре.

В заголовке говорилось о наблюдении после перехода к смертности. Под ним начиналась запись, продолжавшая более раннюю. Номер в углу направлял к предыдущей тетради. Я нашла её в том же журнале, но раскрыла только свободную часть: за слипшийся участок пока не бралась.

Первую запись датировали 1876 годом. Там упоминалось ослабление закрепления и переход к следующей ступени. Между ними стояло замечание о состоянии женщины. Часть строки я смогла прочесть целиком: прежние действия решили не продолжать в этот день. Причина ушла под пятно.

Я переписала доступное, оставив пробел. Хотелось подставить слово о слабости или боли, но на листе ни одного из них не было видно. Я свернула увеличенный снимок и вернулась к последовательности.

Дальше шло новое наблюдение и лишь после него — отметка о следующей ступени. Отдельные фразы повторялись. Повтор позволял различить порядок там, где промежуточные строки не читались. Состояние проверяли заново, прежде чем продолжить.

Дед принёс найденную коробку и поставил её на свободный стол. Я показала ему читаемые места. Он сказал, что в лечебнице любили записывать всё подробно. На вопрос, что означало ослабление закрепления, ответил не сразу. Предложил сначала выяснить, не идёт ли речь о передаче.

Это требовало проверки. Я нашла в заголовке слово о смертности и указала на него. Дед посмотрел, затем сказал, что без начала записи мы можем понять её неверно. Начало действительно было неполным. Я отметила это рядом с расшифровкой, хотя мне не понравилось, как охотно он воспользовался повреждением.

— Ты помнишь эту женщину?

— Сначала имя прочитай.

Ответил он спокойно, но к столу больше не подошёл. Я вернулась к листу. Имя находилось дальше, у края, который требовал отдельной работы.

К вечеру я описала свободную часть второго журнала. Прочитанные строки собрала на одной странице, связав каждую со снимком. Между ними оставались большие промежутки.

Я позвонила Зое и сказала, что привезла небольшую партию бумаг с разрешения владельца. Спросила, можно ли прийти со снимками. Она назначила время на следующий день и попросила захватить опись передачи. Повреждённый журнал носить ради первого разговора не требовалось.

Ночью проснулась от звука в коридоре. Дед прошёл в кухню и включил воду. Я лежала, вспоминая промежутки между датами. Вера могла объяснить найденное ошибкой писавшего, дед — неполнотой копии. Они ещё не видели всех снимков, а я уже готовила ответы за них. Пришлось подняться и записать вопрос, который действительно относился к журналу: где могло сохраниться продолжение.

Утром шестнадцатого сентября я начала с доступного края записи, а не со склеенного разворота. На нём можно было работать, не раскрывая весь блок. Сверилась со вчерашним описанием, сделала снимок и только потом занялась участком возле имени.

Я изменяла положение лампы и сравнивала новые снимки с прежними. В какой-то момент показалось, что после первой буквы стоит другая, но при обычном свете линия оказалась краем пятна. Я удалила догадку из черновой расшифровки. Сам снимок оставила.

К середине утра удалось прочесть имя Аграфена и фамилию Корнеева. В соседней строке сохранялось указание на продолжение наблюдений. Я перепроверила буквы на двух снимках, затем записала полное имя. Дед был в саду, и звать его немедленно я не стала.

В поздней записи стоял 1878 год. До этого попадались промежуточные отметки, но теперь стала яснее длительность наблюдения. В доступной части говорилось, что женщина живёт дома и приходит на осмотр. Другая строка отмечала возрастные изменения, которых прежде у неё не наблюдали.

Я смотрела на слова о доме. Запись об Аграфене продолжалась спустя два года. Это ещё не объясняло, что именно делали в лечебнице, зато не укладывалось в рассказ о неизбежной гибели при любом выходе.

Пришлось проверить себя. Дед с конца августа тоже был смертным и продолжал жить дома. Этого мало, чтобы различить передачу и лечение. Но в ранних строках речь шла о ступенях ослабления, а не об одной подписи. Эти места нужно было читать вместе, не подменяя одно другим.

Я написала предварительную последовательность. В ранней записи состояние проверяли перед продолжением. Позже появлялась отметка о завершении, у которой пока не читалась часть строки. За ней следовали наблюдения обычной жизни. До полного восстановления связного рассказа оставалось далеко.

На повреждённом развороте находились условия начала. У одного края читалось несколько слов, середина была утрачена. Я перестала увеличивать снимок: от этого отсутствие текста не менялось. Для понимания понадобилась бы другая копия, если она сохранилась. Ответа из Заречья ещё не было.

Перед выходом я занялась клиентским альбомом. Уложилась в обещанный час и остановилась там, где работа позволяла сделать перерыв. Журналы отвлекали даже без лампы: я ловила себя на том, что смотрю в их сторону. Тогда накрыла их защитными листами и убрала блокнот с расшифровкой в сумку.

До городского архива дошла пешком. Зоя встретила меня у стола в читальном зале и попросила сначала показать, откуда взялись материалы. Я положила опись передачи, рядом открыла на экране общий снимок комнаты. За ним шёл шкаф до того, как мы достали журналы.

Она сверяла предметы на фотографиях с описанием. Указала на папку, спросив, лежала ли та отдельно. Я объяснила, что под журналами. Зоя попросила сохранить эту связь в записи: нынешнее соседство могло оказаться случайным, но терять сведения о нём не стоило.

Мне хотелось сразу перейти к Аграфене. Зоя попросила сначала открыть заголовок целиком, потом снимок с нумерацией. Я показала перечень копий. Она нашла обозначение журнала и сравнила почерк на нескольких страницах. Сказала, что различия могли возникнуть при сборе записей.

— Похоже на бумаги лечебницы? — спросила я.

— Происхождение правдоподобно. Дальше надо сверять.

Она показала, что на снимке нельзя уверенно оценить сам материал. Номер связывал лист с перечнем, а перечень — с найденной партией. Для сравнения с архивным делом этого было достаточно, чтобы продолжать поиск. Но современная опись передачи подтверждала только то, что я получила предметы у Савельева.

Я развернула расшифровку. Зоя прочла её, не торопясь, и вернулась к фотографиям. У промежутка после слова о завершении спросила, почему я оставила место. Ответила, что там повреждение. Она кивнула и попросила так же обозначить все участки, которые я ещё не раскрыла.

— Это уже успешный выход? — спросила я.

Зоя посмотрела на позднюю дату.

— Здесь есть жизнь после перехода. Полные условия пока не прочитаны.

Я рассказала о повторяющихся ступенях. Она выслушала, но о том, что могло происходить с телом, судить не взялась. Старую запись ещё предстояло сопоставить с другими сведениями. Я принесла ей свою надежду, но для проверки нужны были документы.

Мы уточнили запрос в Заречье. Вместо общих журналов лечебницы мы указали доступное название и период наблюдений. Особо отметили, что ищем экземпляр с продолжением повреждённой записи. Ехать туда до подтверждения дела она не советовала. Я согласилась дождаться ответа.

После разговора открыла городскую опись семейных бумаг. В первый раз меня больше интересовала расписка получателя вывезенных журналов. Теперь вернулась к соседним строкам. В одной упоминалось письмо А. Корнеевой. Дата и фамилия заслуживали проверки, хотя одна начальная буква имени ещё не связывала письмо с женщиной из лечебницы.

Я показала строку Зое. Она сказала, что нужно увидеть сам документ или достаточно ясную копию, а затем сравнить подпись. Это стало отдельной задачей на завтра. Пока записала совпадение и место, где его нашла.

Дома дед спросил, что сказала архивистка. Я передала её осторожный вывод и назвала Аграфену Корнееву. Он остановился возле стола, но удивления не показал. Попросил прочесть ему запись. Я дала распечатку со снимком, не двигая сам журнал.

Дед просмотрел страницу и сказал, что речь могла идти о другом переходе. На вопрос, каком именно, ответил, что без пропущенных строк я тороплюсь. Я согласилась насчёт строк и попросила объяснить читаемое. В записи были ступени ослабления, а позднее — жизнь после перехода. Он повторил, что я неверно понимаю старые выражения.

Я положила распечатку обратно в папку. Спорить, пока не видела продолжения, было бесполезно. Дед обещал вспомнить, что сможет, и вышел. Я дописала запрос о письме Корнеевой, рядом сохранила расшифровку журнала с пустыми местами. Завтра предстояло сравнить подпись; склеенный разворот я оставила на подложке, не пытаясь получить из него ответ силой.

Глава 13. Подпись Аграфены

Утром семнадцатого сентября я нашла подпись на свободном листе второго журнала. Она стояла у края, куда вода почти не добралась. Вчера я работала на другом развороте. Теперь сняла страницу целиком, потом приблизила подпись на экране.

Почерк отличался от того, которым были сделаны наблюдения. В фамилии последняя буква уходила вниз, а под именем тянулся росчерк с обрывом посередине. Я записала, где нашла подпись, и сохранила снимок без обрезки. О том, когда и кем она была поставлена в тетради копий, по одной странице судить было нельзя.

Дед уже стоял в дверях. Спросил, иду ли я в архив, и предложил проводить. Я сказала, что справлюсь сама. Он смотрел на открытый журнал, пока я убирала снимки в папку на компьютере. Потом ушёл завтракать, не спросив, что удалось прочесть.

Зоя вчера помогла оформить запрос на письмо из описи. Утром мне сообщили, что дело можно посмотреть после одиннадцати. До выхода я вернулась к поздней записи. Её свободный край открывался без сопротивления, и при боковом свете удалось разобрать несколько слов, прежде оставленных в расшифровке пустыми.

Там отмечали, что ослабление завершено, а последующие изменения соответствуют обычному старению. В следующей строке Аграфена жаловалась на зрение при мелкой работе. Жалобу записали без тревожного продолжения: осмотр провели, наблюдение сохранили. Я смотрела на эти слова и вспоминала, как сама подвигаю лампу, когда устают глаза.

Запись не делала её жизнь лёгкой. Однако женщина, о которой писали в 1876 году, оставалась жива в 1878-м и говорила врачу о бытовой трудности. После завершения ослабления за ней продолжали наблюдать. Дед вчера предложил считать старые выражения неверно понятыми. Сегодня я могла показать ему больше, чем заголовок.

Я распечатала читаемые строки вместе с изображениями, оставив пропуски на месте, и накрыла журналы. Вечером предстояло закончить собственный заказ, а сначала нужно было увидеть письмо.

В архиве Зоя принесла дело и указала нужный лист. Я сверила номер с описью. Письмо оказалось небольшим, сложенным вдвое; на одном сгибе бумага потемнела. В конце стояла фамилия Корнеева, а выше имя было написано полностью.

Я положила распечатанный снимок журнала рядом, не касаясь письма. Одинаково заканчивалась фамилия. В имени повторялось соединение букв, которое я утром приняла за случайный перегиб штриха. На письме оно было хорошо видно. Зоя подошла, когда я попросила разрешения снять документ.

Она посмотрела на оба изображения и согласилась, что сходство заслуживает внимания. По распечатке заключения не дала: в журнале могли быть перенесены чужие записи. Я записала её замечание, прежде чем начать читать.

Письмо было датировано после передачи дара. Аграфена писала, что Вера приняла его в 1876 году, а ей самой потребовалось закончить оставшееся закрепление под наблюдением. Просила сохранить записи, чтобы дальнейшие решения не принимали по рассказам о неудачах. В конце говорила о желании жить дома, куда её уже отпускали между осмотрами.

Я перечитала строку с именем Веры. Теперь она связывала женщину из лечебницы с управляющей союза. Мне хотелось позвонить деду прямо из читального зала, но Зоя попросила сначала снять оборот. Там сохранилась пометка о получении письма. Она помогала понять, как оно попало в дело.

Я сделала снимки с разрешения и записала архивное обозначение. Затем вернулась к медицинским страницам. Даты следовали друг за другом, а письмо приходилось на промежуток, когда наблюдения уже продолжались. Аграфена сначала передала дар, потом проходила ослабление того, что ещё оставалось связано с её телом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.