Незваный гость. Поединок

На Джаман-Кум!

Вот и знакомый, да что там знакомый – родной особняк! Узкие, как бойницы в старинной крепости, окна. Над дверью – макет земного шара в географической сетке. При одном взгляде на знакомую дверь, на вывески с большими золотыми буквами у Лугового словно прибавляется сил. Он вбегает на крыльцо, рывком распахивает дверь и оказывается в длинном, узком, полутемном коридоре.

В нем тесно, шумно, как всегда весною, когда укомплектовываются и выезжают на полевые работы экспедиции и партии: геологические, геодезические, топографические. Коридор заполнен людьми. Инженеры, техники, практиканты, рабочие, одни уже в спецовках и комбинезонах, другие еще в костюмах, стоят и разговаривают, проносятся в толпе, скрываются в кабинетах и выходят из них.

Возле стен навалены связки реек, штативов, мерных лент. Стоят ящики с предупреждающими надписями:

«Верх! Не кантовать!», «Астрономический инструмент»…

Луговой окунулся в сутолоку и сразу почувствовал, будто он и не выходил из нее, будто вовсе не лежал в больнице. И знакомые, которые попадались навстречу, здоровались с ним так, как будто видели вчера. И он не обижался: люди перестали ощущать бег времени. Это чувство было знакомо ему и дорого.

На пороге приемной Лугового встретила Глафира Петровна – секретарь главного инженера Славина.

– Борис Викторович, наконец-то! – воскликнула она и схватила за рукав Лугового, словно он намеревался повернуть обратно. – Ну разве можно так долго болеть! Все уже получили назначение…

– Михаил Васильевич один? – спросил Луговой.

– Только что закончилось совещание. Идите скорее, а то опять к нему нагрянут.

На протяжении тех десяти-пятнадцати шагов, которые она сделала с Луговым до дверей кабинета главного инженера, Глафира Петровна успела нашептать кучу советов.

– Проситесь на Каспий. Икорка там, рыбка. Вам после болезни полезно свежей, с молоками. В Балаково тоже не плохо. А в Казахстан – ни-ни! Жарища, пески, безводица… Да и Кузин там, выскочка…

Глафира Петровна открыла дверь и втолкнула Лугового к Славину.

Главный инженер, Михаил Васильевич Славин, полный, румяный великан с серебристой головой, взглянул на Лугового поверх очков и засиял улыбкой.

– Выздоровел?.. Вот хорошо!

Он пожал руку, не вставая с широченного кресла, осведомился о самочувствии, настроении и перешел к делу.

– Ну, куда поедешь?.. Выбор еще есть. Так складывается обстановка, что люди нужны везде… Хочешь в Балаково? Там развертывается строительство химкомбината, ГЭС. Работы, как знаешь, государственного значения… А? Может быть, на Каспий поедешь?..

«Так я и предполагал, – с холодком на сердце подумал Луговой. – Не то говорит…»

– Мне хотелось бы не туда, Михаил Васильевич. И я буду просить вас…

– Тогда за тобою слово.

Луговой решился сразу переступить страшный для него порог.

– Пошлите к Кузину.

Славин вскинул голову.

– Что за выбор? И после болезни. У Кузина тяжелый участок работы. Во всех отношениях. Я намеревался послать туда более опытного работника.

– Я справлюсь, Михаил Васильевич…

– Там нужно не только справиться, но и… Видишь ли, самому Кузину нужна помощь. Санкевич у него больной человек, боюсь, не выдержит, сляжет… Туда должна поехать Людмила Иннокентьевна, жена Кузина. Но она еще не приняла решения: дети… Да что тебя туда тянет? Ты можешь мне сказать?..

Славин имел основания задать этот вопрос. Он знал Лугового с первого курса института, как одного из способных студентов, а потом – как исполнительного и трудолюбивого инженера. Луговой был учеником Славина, и тот мог надеяться на правдивый ответ, но Луговой, опустив голову, молчал.

– Странно, у тебя завелись тайны… – удивленно начал Славин и не договорил: дверь распахнулась, и в кабинет влетела Кузина, небольшая блондинка, похожая на шуструю девчонку.

– Не помешала? – спросила она, подходя к столу и садясь напротив Лугового.

– Наоборот, очень кстати, – обрадованно отозвался Михаил Васильевич.

Кузина, взглянув на Лугового, расхохоталась:

– Кто не получил назначения, всегда кстати. Но я должна огорчить вас, Михаил Васильевич. К мужу я не еду. И это – окончательно. Не могу же я оставить моих сорванцов на больную старуху. Итак, остается Балаково.

– Но что скажет Кузин! – воскликнул Славин. – Он уже дал мне две телеграммы…

– Отнесите их за его счет… – Кузина вдруг нахмурилась. – Мужу я, конечно, напишу и объяснюсь. Но часть греха придется взять вам на себя, Михаил Васильевич. Зная слабую струнку в характере мужа, вы сыграли как раз на ней.

– Что вы имеете в виду?

– Я думаю, об этом говорить излишне…

– Не мог же я назначить начальником Санкевича!

– А почему бы и нет?.. Он же опытнее!

– Кроме опыта, Людмила Иннокентьевна, есть другие вещи… Нельзя выезжать только на стариках. Надо же и молодых продвигать.

– Достойных.

– Не будем так беспощадны к себе. Кузин не на плохом счету.

– Но принять такую экспедицию!.. Впрочем, все ясно. Балаково, Михаил Васильевич!

Луговой слушал этот разговор молча. Прямота Кузиной ему нравилась. И удивляла. Ведь речь шла о ее муже!

– Значит, в Балаково? – переспросил Славин.

– Да. Дети, Михаил Васильевич… Я беру их с собою.

– И на Джаман-Кум? – Славин перевел взгляд на Лугового.

– Товарища Лугового вы тоже с кем-то разъединяете? – улыбнулась Кузина.

Славин рассмеялся.

– Нет. Его, кажется, соединяю.

Пока Славин писал записки в отдел кадров, Луговой, подойдя к карте, нашел район работы экспедиции Кузина. Проект проходил по пескам с названиями, сразу насторожившими Лугового: Джаман-Кум, Айгар-Кум, Кызыл-Кум… Пески, пески… В таких местах Луговому еще не приходилось работать.

Измена?.

Нина Меденцева не написала Луговому ни с дороги, ни из поселка Жаксы-Тау: у нее просто не было свободной минуты. Она ехала на самый дальний участок и должна была создать отряд на месте, в совхозе.

Кутерьма и неразбериха, стоявшие на базе возле палаток, подталкивали и Меденцеву скорее уехать из поселка, обрести самостоятельность и начать очередное кочевое лето. Сколько их будет в жизни, удастся ли ей разбить свою юрту надолго и когда, – она не знала, хотя и задумывалась над этим, особенно в последнее время, когда начинала серьезно думать о замужестве. Луговой ее любил беззаветно, она решила ехать с ним на Каспий, где уже который год шли комплексные работы, но перед самым назначением Луговой, выкупавшись в холодной реке, заболел. Его положили в больницу, а она уступила настоянию главного инженера Славина и уехала с экспедицией Кузина. Меденцева не знала, как она поступила, – хорошо или плохо, но чувствовала себя перед Луговым виноватой…

Кузин наскоро проинструктировал ее, вместе выверил универсал. Вручая письмо в совхоз с просьбой выделить подательнице сего, инженеру Меденцевой, транспорт и рабочих, вдруг с какой-то внутренней, глубокой тоской взглянул в ее притягивающие глаза.

«Да-а. Кому-то достанется», – подумал он с мужской грубоватостью и удивился, почему ему не пришла в голову мысль оставить такую красавицу ближе к поселку.

– Ну, счастливо, Нина Михайловна, – вместо этого сказал он и мотнул своей небольшой головой, похожей на птичью.

«Будто клюнул», – подумала Меденцева и про себя улыбнулась.

– Машину не задержите, пожалуйста…

Когда Меденцева пошла от него к машине, Кузин окликнул ее еще раз.

– Нина Михайловна, я совсем забыл… Через час у нас беседа о бдительности. Я обещал уполномоченному Мамбетову собрать весь инженерно-технический состав. Может быть, вы задержитесь?

Меденцева взглянула на Кузина удивленно. Неужели он надеялся, что она останется? Или это был только предлог для того, чтобы еще раз заглянуть ей в глаза?

– Я прослушаю эту беседу в совхозе. Думаю, что ваш Мамбетов и туда приедет поднимать бдительность. – Меденцева колюче прищурила глаза. – До свидания…

Вместе с шофером, парнем с нагловато выпученными глазами, она погрузила полученное со склада оборудование в кузов, забросила туда же свой чемодан, постель и, сев в кабину, сказала тоном старшего:

– Поехали.

Как только выбрались из поселка, как только остались позади клубы мелкой, едко-горьковатой уличной пыли, Меденцева облегченно вздохнула. Ей было не по себе от суеты на базе, от слишком откровенного взгляда Кузина.

Машина мчалась не по высокому грейдеру, где еще торчали вывороченные колесами грузовиков застывшие пласты весенней грязи, а по боковой дорожке, бегущей по затравевшей степи, еще не разбитой и мягкой.

– Вот я как тебя, с ветерком! – похвалился шофер, нажимая на газ. Он уже несколько раз пытался завязать разговор с Меденцевой, косил на нее по-рыбьи выпученные глаза.

– Вы на дорогу смотрите, а то как бы… – проговорила сердито Меденцева, не поворачивая к нему головы.

– С такой, как ты, немудрено! – с откровенной простотой тут же отозвался шофер. – На какой только закваске замесили тебя!

– На такой же, как и тебя.

– А вот не получился. Ты вот скажи мне, инженер, хорошо тебе, красивой такой?

Меденцева рассмеялась, и вся беспричинная неприязнь к шоферу пропала.

– Я не думала над этим… и не знаю…

– Ну, это ты брось! Вот я, например, знаю, каков, и переживаю. На все прочее не обижаюсь, а вот лицом бог обидел. Девки меня не любят, знаешь.

– Какой-нибудь приглянешься.

– Это что! Так и не выберешь.

– Разве надо выбирать? – будто удивилась Меденцева.

– Как же! Если, скажем, шалава попадется, то зачем такая. С такой, на худой конец, только посидеть в обнимку.

– Зачем же… – смутилась Меденцева. – Нужно культурно.

– Какой же интерес! Будто ты не сидела. Да что ты, не живая, что ли?.. Вон, смотри, Виднов ваш таскает Вальку Шелк в степь. Думаешь, они там только на звезды глядят? Как бы не так!..

Меденцева снова вспыхнула и отвернулась. Она не хотела думать ни о Виднове, ни о Шелк. Мимо нее неслась степь: у самой машины быстро-быстро, а дальше все медленнее и будто по кругу. Горячий ветер упруго бил в лицо, врывался за кофточку. От мотора несло жаром и запахом бензина.

– Здесь всегда так жарко? – спросила она и уже не слушала того, что отвечал шофер. Вспомнился вдруг Луговой с его бережно-целомудренным отношением к ней. Но Меденцевой всегда казалось, что в их отношениях чего-то не хватает для нее. И это что-то всегда было смутным, неопределенным, а сейчас вот шофер подвел ее к нему, и оно обрело ясность. «Да что ты, не живая?..» Луговой всегда был застенчив и скромен, этот силач. Да, она живая и полна по-земному грешных мыслей, но стыдится их и не может высказать так просто, как шофер…

В совхоз приехали во второй половине дня. Шофер сгрузил багаж Меденцевой на травку полынок возле крыльца конторы и попрощался:

– Бывай, глазастая!..

Он смело пожал белую, холеную руку Меденцевой так, что она вынуждена была приложить силу, чтобы не дать раздавить себе пальцы.

– Вот так, больше жизни! А то – «культурно»!.. – передразнил он.

– Прощайте, – ответила Меденцева без обиды и легко взбежала по ступенькам на крыльцо, не дожидаясь, пока отвалит машина. Взбежала и сразу забыла про шофера, будто и не ехала с ним вовсе. Она вообще очень легко расставалась с людьми.

– Скажите, как пройти к директору? – спросила она мужчину, быстро шагавшего навстречу ей по коридору.

Он остановился, быстро окинул ее взглядом.

– Я директор совхоза. Мой кабинет дальше. Минут через двадцать я вернусь. Вы можете подождать?

– Конечно.

– Тогда, пожалуйста.

Он пошел дальше, к выходу. В окно Меденцева увидела, как он остановился на крыльце, посмотрел на ее багаж, потом сел в подошедшую машину и уехал.

То, что она застала директора, было удачей. Ведь он мог находиться где-либо в степи, и тогда ей пришлось бы ждать долго. Меденцева медленно пошла по коридору и скоро увидела на двери табличку «директор». Но в кабинет не вошла, а вернулась к своим вещам и села на ящик с теодолитом.

Контора совхоза стояла на краю поселка. От нее не был виден порядок домов на главной улице, куда свернула директорская машина, но по новым крышам, блестевшим на солнце, по белым кирпичным корпусам домов Меденцева заключила, что поселок не так давно отстроился заново.

Одним концом улица подходила к саду. Из-за домов выступала стена тополей, между ними белели стволы берез – совсем уж диковинных для степи.

Веяло сухим, горячим ветром.

Мимо Меденцевой проходили люди, одни в контору, другие из нее. Многие кланялись ей, как знакомой.

Двадцать минут, наверное, прошло, а директор еще не показывался.

«Письмо написать Борису, что ли…» – подумала она. Блокнот и карандаш были с нею, в сумке. Еще раз взглянув в сторону, откуда, по ее мнению, должен был появиться директор, она принялась за письмо.

«Дорогой Борис! Я уже на месте… Сейчас сижу на солнцепеке возле конторы совхоза и жду директора. Не знаю, будет ли он покладистым, чтобы выделить мне транспорт, рабочих. Ты ведь знаешь, как этого всегда трудно добиться. А подкрепление – всего-навсего жалкая бумажонка от Кузина. Это наш начальник экспедиции, ты его должен знать. Он похож на индюка, у него длинная шея и небольшая голова с загнутым носом. Какую ерунду пишу!..

Я должна сказать тебе самое главное: хочу видеть тебя. Не прощаю себе того, что не могла прорваться к тебе в палату, когда приходила в больницу. Правда, было уже поздно. А отъезд назначили так неожиданно. Самое большее, что я могла сделать, – это оставить записку. Передали ли ее тебе? Если нет, то я не знаю, как оправдаюсь перед тобою. Но ты простишь меня, конечно! Надеюсь, что мы скоро встретимся здесь, где-либо на Джаман-Куме. Это так называют здесь пески. Правда, мне не придется работать на этом урочище, я буду кочевать севернее. Проси Славина понастойчивее, он человек хороший, поймет тебя и направит сюда. Пусть мы будем не так близко друг от друга, но все же сможем видеться хотя бы раз в две недели. Я верю, что ты скоро приедешь. Я жду тебя, милый Борис…»

Меденцева услышала возле себя шаги и поспешила захлопнуть блокнот. К ней подошла полная, гладко причесанная женщина.

– Вы, кажется, к директору? – спросила она.

Меденцева встала, поздоровалась.

– Дмитрий Степанович задержится. Просил вас подождать еще с полчаса. Может быть, вы пройдете? Вам там удобнее будет писать… А то что же так, на солнце…

В приемной директора женщина пригласила Меденцеву присесть и сама прошла за свой столик с бумагами.

– У Дмитрия Степановича, знаете, дочурка больна, Светка… Ему врач позвонил. Будто пищевое отравление… Известно, без материнского глаза. А со старухи какой спрос…

Женщина говорила так, будто и Меденцева была в курсе всех событий в семье директора, как все в совхозе.

– А вы к нам по какому делу?

Меденцева сказала.

– Этот канал вскружил всем голову. Только и разговоров, что про воду. Правда, что в этом году начнут рыть?

– Осенью. А мы будем готовить основу для оросительной сети совхозов. Еще приедут геологи, буровики…

Полчаса пролетели в разговоре незаметно. Несколько раз открывалась дверь. Меденцевой все казалось: директор! Но заходили другие люди, и все они спрашивали Дубкова. Наконец, появился и он, среднего роста, широкий в плечах, с бронзовым от загара лицом.

Дубков обратился не к Меденцевой, как она ждала, а к секретарю:

– Дарья Филипповна, очень прошу вас: навестите вечерком Светку. Я сейчас уезжаю на третье отделение. Вернусь к утру…

Дубков перевел взгляд на Меденцеву и жестом показал на дверь в свой кабинет.

В кабинете Меденцева предъявила свое удостоверение, письмо Кузина. Читая, Дубков нахмурил брови.

– Собственно, вы будете работать не только на землях нашего совхоза, – вдруг сказал он.

«Ну вот, начинается», – подумала Меденцева.

– Да, но мой ряд – основной. К нему привязываются…

Меденцева не договорила. Дубков повел черноватой бровью, как показалось ей, недовольно.

– Кто еще приедет?

– Инженер Виднов. Он передаст отметки на триангуляционные пункты. Знаете, это вышки такие на буграх. Мы определяем координаты их. Кроме того, Виднов поставит репера… Видели когда-нибудь выступающие из земли трубы или рельсы? Вот на верхнюю часть их и передаются высоты – отметки над уровнем моря. Без этой работы нельзя…

– Благодарю вас за консультацию, – перебил ее Дубков.

Меденцева подумала, что она, пожалуй, совсем ненужно разъясняет директору азбучные истины, ждала, что он снисходительно улыбнется, но Дубков оставался серьезен.

– А этот Виднов тоже приедет ко мне с таким же предписанием? – Дубков приподнял со стола письмо Кузина.

– Нет… Он будет комплектовать отряд в Жаксы-Тау.

Дубков вздохнул с облегчением и уже ласковее взглянул на Меденцеву.

– Если бы вы знали, Нина Михайловна, как нам нужна вода!.. Конечно, канал сразу не соорудишь… Мне вот хотя бы на Джаман-Куме колодцев нарыть. Ведь раньше там табуны паслись, на лиманах неплохие худуки были… Скорее это дело проворачивать нужно, а вы…

Да, к сожалению, ее работа далека от худуков.

– Вам откуда будет удобнее получить транспорт: с первого отделения или… Вы где намерены жить?

Дубков отодвинул от себя бумаги и взглянул на Меденцеву, теперь прямо в глаза. Она ждала увидеть на его лице отражение того впечатления, которое она должна была произвести своей внешностью. Что там говорить, она привыкла к тому, что мужчины не скрывали своего восхищения ею. Но лицо Дубкова оставалось непроницаемым. Оно ничего не выдавало, кроме служебного внимания к ней.

– Мне лучше было бы жить на центральной усадьбе. Так считает и Кузин, мой начальник.

– Ну что же, послушаемся Кузина…

Дубков позвал секретаря и попросил:

– Пригласите ко мне Бектемирова и Галкина.

Дарья Филипповна предупредила:

– К вам много…

– Пусть заходят, все.

В кабинет ввалилось человек десять. Начался тот разговор, который могут вести люди, хорошо и давно знающие друг друга и то дело, которое они ведут. Дубков с одними соглашался, других просил еще раз подумать, проверить, выслушивал просьбы, удовлетворял или отклонял их. В общении с людьми он показался Меденцевой интереснее и умнее, чем в разговоре с ней. Споря, он словно вспыхивал внутренним теплом и светом, который чувствовался в его сероватых глазах, в чуть обозначавшейся улыбке, в жесте. В Дубкове поражала необыкновенная гармония, которая редко встречалась в других. Меденцева невольно вообразила на месте этого человека Лугового, постаралась его представить в разговоре с этими людьми, но не смогла: Луговой не получался.

Вошли еще два человека, те самые, которых пригласил Дубков, – его заместитель Бектемиров и главбух Галкин. Дубков подсунул им бумаги Меденцевой и показал на нее черноватой бровью:

– Сделайте, пожалуйста, все, что нас просят… Инженер Меденцева вас введет в курс дела. Заключите договор, как положено, но предупреждаю, – Дубков перевел взгляд на Меденцеву, – по максимальным ставкам. И определите Нину Михайловну на жительство…

Вечером Меденцева сидела за столом в отведенной ей квартире в совхозе и дописывала письмо Луговому. В доме было тихо. Только слышалось, как за дверью, на кухне, хозяйка тетя Паша гремела посудой, да на стенке тикали ходики.

«Милый Борис! Продолжаю письмо… – писала Меденцева неторопливым, твердым почерком. – Меня уже „определили на жительство“, как сказал Дубков. Это директор совхоза, человек очень симпатичный. Вообще здесь хорошие люди. Особенно Бектемиров, заместитель Дубкова. Он сказал, что выделит мне не верблюдов, а шайтанов. Он и меня назвал шайтаном. Наверное, это у него любимое слово. Я поселилась у тети Паши в крохотной комнатушке с двумя оконцами. Одно – на улицу, другое – во двор. Спать буду на высокой, под потолок, кровати. Как на троне. Прямо смешно. Впрочем, в совхозе мне придется бывать редко, даже не каждый выходной…»

Другой мир входил в душу Меденцевой. Она готова была еще и еще писать о своих первых впечатлениях, о тете Паше, какая она смешная в своей заботе о ней, квартирантке, о заболевшей дочурке Дубкова – Светке, о крынке молока из погреба, от которого она почувствовала холод в желудке. Вот еще тетя Паша рассказала, как три года назад жеребец «Казбек» убил жену директора. Она работала зоотехником. Конюх не справился с лошадью. Она взвилась на дыбы и подковой ударила в висок Дубкову. Будто и задела чуть, а женщина не встала. Дубков тяжело перенес смерть жены и оставался ей верен, а ведь многие женщины заглядывались на него. Но разве это напишешь Луговому? Все это для него было неинтересным, чужим, а вот она уже начинала жить этой новью.

Меденцева еще долго сидела над письмом, глядя в окно на улицу, по которой проносились машины, торопливо шли люди. Из задумчивости ее вывела Дарья Филипповна.

– Как устроились? – спросила она.

– Спасибо. Я так благодарна…

– Тетя Паша у нас первая чистюля и душевная женщина. Вам хорошо у нее будет.

Дарья Филипповна помолчала и вдруг сказала:

– Нина Михайловна, а ведь я к вам за помощью.

– Что такое?

– Да Светка вот… Хочу, говорит, чтоб новая тетя пришла – и все. Не успокоим никак, ничего в рот не берет… она едва Дмитрия Степановича отпустила. Старуха говорит, что он только и отговорился тем, что вы его ждали. А девчонке это в голову запало. Дойдите на минутку, может она из ваших рук бульон выпьет. Целый день не ест… Не далеко здесь, за углом. А Дмитрия Степановича нет…

Меденцева растерялась.

– Не знаю, удобно ли…

– К больному ребенку-то?..

Дубков вернулся домой на рассвете. Стараясь не греметь запорами и как можно тише шагать, он сразу направился в комнатку Светки, но кроватка ее была пуста. Он бросился в гостиную и… замер на пороге. На диване, к стенке лежала его Светка и улыбалась во сне. Рядом с нею, на краешке дивана и подставленных стульях – Меденцева. Светкина ручонка охватила ее шею, будто притягивая к себе.

Дубков постоял минуту, вздохнул и бесшумно вышел из дома. С болезненной складкой у губ он пошел улицей, в сторону совхозного сада, чтобы там, на копне душистого сена, уснуть хотя бы на час.

Но забыться удалось не сразу. Вокруг уже пробуждалась жизнь. Над головой, в ветвях яблонь, сновали птицы, в сторожке раз за разом прокричал петух, на улице гремели ведрами бабы. Сквозь ветки в глаза Дубкову смотрело молодое, подрумяненное близким восходом небо. Он всей грудью вдохнул пахнущий яблонями воздух и улыбнулся небу так, как будто и к его предрассветной красе были приложены его директорские руки, будто и само небо было неотъемлемой частью совхоза.

Он снова улыбнулся, но уже по-другому, поймав себя на собственническом чувстве, и закрыл глаза, чтобы уже не отвлекаться и продумать наедине, как помочь третьему отделению быстрее закончить строительство новой фермы. С этой мыслью он незаметно заснул, а вскочил с первым ударом в рельсу – сигнал начала рабочего дня. Вскочил и испугался: он проспал три часа!

«Как они там?» – подумал он о матери, Светке и Меденцевой сразу, будто они были одно нераздельное целое.

Но Меденцева в это время уже вернулась к себе. Она сидела у стола, помешивала ложечкой крепкий чай и читала свое недописанное письмо, за которое принималась дважды. Можно было еще написать Борису, что она ночевала в доме директора, возле больной Светки. Но она почувствовала, что не может написать этого, будто здесь было что-то обидное для Бориса и для нее самой. Рассердившись на себя, она вдруг схватила письмо и разорвала.

Как жить будешь, товарищ?

Поезд начал замедлять ход, затормозил и остановился. Луговой выглянул в одно окно, в другое – никаких признаков станции не было.

– Перед семафором, что ли? – спросил он проводницу, бегущую к двери.

– Станция! Жаксы-Тау! – прокричала она на ходу. – Я же предупреждала: сходить вам! Три минуты стоит…

Луговой схватил приготовленный багаж и скоро уже стоял на насыпи, дожидаясь пока прокатятся мимо вагоны. Он думал, что станция по другую сторону полотна, но когда миновал последний вагон, то и там ничего не увидел. Тот же простор, теперь открывшийся во все стороны. Впереди он различил две небольшие землянки, похожие на плашмя положенные кирпичи, да крохотный вагон возле пути. И все. Ни одного деревца, ни одного куста до самого горизонта, только крохотные фонтанчики ковыля над голубоватой полынью да вдоль дороги телефонные столбы, будто воткнутые спички. Здесь все представлялось в уменьшенных размерах, наверно, оттого, что было далеко-далеко видно. Было утро, не больше шести. На востоке небо уже утратило синеву и глядело на степь ярко-белым солнцем. От жаворонков звенело в ушах. Дышалось легко, вкусно. Степь!.. Вот ты какая!..