Незваный гость. Поединок
- -
- 100%
- +
«А не подняться ли мне туда? – подумала Люба. – Поднимусь и рассмотрю все. Может быть, не так уж и сложно… Одно дело – когда читаешь, другое – когда посмотришь сама».
Она прикинула глазом расстояние до горы и, как все, впервые оказавшиеся в степи, ошиблась. Здесь расстояния скрадывались, особенно в утреннее и вечернее время, когда все вокруг виделось четким и казалось от этого ближе, чем на самом деле. Люба ошиблась, чуть ли не вдвое, преуменьшив расстояние до Жаксы-Тау.
«Пойду! – решила она бесповоротно. – К завтраку вернусь…»
И вот она на пути к Жаксы-Тау. Воздух свеж, дышится легко. Люба бежит, как на тренировке, вначале следя за дыханием, ритмично работая локтями. Но постепенно забывается, и мысли уводят ее далеко-далеко.
Она уже представляет себя начальником строительного отряда. У нее в подчинении двенадцать человек, караван верблюдов. Она ездит на иноходце, как Луговой. У лошади подстрижена грива… Люба расхохоталась. Надо же так размечтаться! Эх, и глупая же ты, Любка! Наравне со всеми будешь работать, вот что! Рыть ямы, тесать бревна, заливать цементом монолиты. И нечего фантазировать! Для «большой воды» будешь трудиться. Как все.
Мысли о воде будто встряхнули ее. Она вдруг почувствовала, что у нее пересохло в горле. Убавила шаг, оглянулась. Палатки экспедиции, поселок остались далеко-далеко, но гора Жаксы-Тау, к которой она шла, не приблизилась. «Что за наваждение? – подумала Люба. – Не вернуться ли?»
В висках начинало стучать, подламывались колени. Хотелось хоть на минуту укрыться в тени, хотя бы спрятать от солнца голову, но вся степь вокруг обнажена и открыта немилосердному зною.
Скоро Люба потеряла ориентировку во времени. Часов у нее не было. «Нужно купить. При первой же получке», – решила она, но тут же вспомнила, что только вчера наметила первый заработок целиком отослать матери: пусть порадуется. Теперь ее зарплата будет в семье основной. Работа впервые в жизни пришла к ней. Только надо окончательно выбрать, кем быть: вычислителем или строителем. Остаться в поселке или ехать на Джаман-Кум. «Тут тебе холодильник, радиола… – вспомнились слова Шелк. – И заработаешь больше…» Шелк была рядом, нашептывала, обдавала горячим дыханием, дразнила стаканом холодной воды. Люба старалась не думать о воде, забыть, но вдруг перед ней открылось озеро, и на берегу его, отражаясь в воде, вытянулись тополя, а за ними смутно выглядывали белые, как снег, колонны высокого дома. Откуда это все? Ведь несколько минут тому назад перед ней ничего не было, только степь! Да ведь это мираж!.. Люба закрывает глаза, опускается на колени, чтоб отдохнуть. Чувствует, что должна закрыть от солнца чем-либо голову. Она машинально стягивает майку, шаровары, накручивает на голову чалму. Через две-три минуты становится легче, меньше стучит в висках. Она поднимается и идет дальше, пошатываясь и спотыкаясь. Оголенные руки и ноги начинают краснеть, кожу пощипывает. «Вернись! К чему столько мук? – вновь слышится голос Шелк. – Все равно останешься в конторе. Все люди выбирают пути полегче». – «Нет, не все, – протестует Люба. – Не все! Вот Луговой…» – «А что Луговой? Из-за Меденцевой, чтоб быть ближе к ней». – «Вовсе нет! – это же слова Шелк, разве не слышишь?»
Так, споря с воображаемой Шелк, она добрела до подножия горы, размотала чалму и, надев на себя одежду, начала подъем на вершину. Рыхлая, разогретая до тошноты земля ползла под ногами. На осыпях она утопала в песке. На кручах срывалась, ползла на четвереньках, подтягивалась. Все выше и выше, с каждым шагом, с каждым рывком вперед.
На склоне, в расщелине, ей попался куст с желтыми цветами. Люба припала к кусту и начала срывать цветы и высасывать из них теплые сладкие капли. Раздвигая ветви, она увидела гнездо и в нем два крохотных, в крапинку, яичка. Люба протянула к ним руку, чтобы взять и выпить, но в ту же минуту над ней с отчаянным писком закружила серая птичка. Она бросалась на Любу, выпустив тонюсенькие коготки и вытянув шею.
– Ах, какая ты!.. – удивилась Люба и отступила.
У нее будто прибавилось сил. Теперь уже без отдыха она достигла вершины. Приблизившись к пирамиде, Люба взглянула на нее с восхищением. И оставалась недвижимой. Только когда закружилась голова, Люба отвела взгляд и увидела, как высоко она поднялась над степью. Где-то внизу, так далеко от нее, лежало, как тарелка, озеро, рядом с ним чернел поселок. А за поселком что-то желтело, и Люба не сразу догадалась, что там начинались пески.
На вершине подувал ветерок. Любе казалось, что все ее тело пронизывают свежие струи его, просвечивает солнце, наполняют степные запахи. Она – как стебелек молодой полыни…
Отдохнув и придя в себя, Люба осмотрела пирамиду. Старалась запомнить все ее узлы, связи.
Геодезисты часто оставляют записки под пирамидой – у центра. Люба нашла выступающую из земли трубу с крестиком, стала разрывать возле нее песок. Скоро она почувствовала под пальцами овальную поверхность жестяной банки. Отрыла ее, отвернула крышку. В банке лежала свернутая в трубку бумажка. Люба вытряхнула ее, развернула. На листке было написано два слова: «Жаксы-Тау». Записка разочаровала ее. Она ждала других слов, которые могли бы сказать ей о людях, построивших эту красивую пирамиду. И притом сказать так, чтобы Люба представила себе этих людей, как живых.
Люба еще раз взглянула на записку, скатала ее и положила себе за лифчик, чтобы принести в поселок. Если кто не поверит, что она поднялась на самую вершину, то эта записка будет надежным доказательством. А зарывать ее на старое место… Зачем? Кому нужно название, известное всем и без этой записки!
Пора было возвращаться обратно. Люба осмотрелась. С вершины горы ей открывался пологий склон, который не просматривался со стороны озера. По нему можно было спуститься легко и просто, но Люба взглянула на него с презрением и бросилась вниз по своим следам…
В поселок Люба вернулась во второй половине дня. Войдя в столовую, она знаком руки попросила у буфетчицы пить, и только с третьего стакана кумыса почувствовала, что к ней возвратился голос. Тогда она заказала себе обед. Здесь и нашел ее завхоз Пономаренко. Увидев ее, он просиял и схватил за руку, как провинившуюся девчонку.
– Ты что же это, Люба-Малина?.. С утра разыскиваем тебя. В милицию уже заявили… Пошли!
Так, не отпуская руки девушки, Пономаренко привел ее к Кузину.
– Вот, нашел!.. На Жаксы-Тау ходила. Пирамиду смотреть.
Кузин выскочил из-за стола, заклевал носом перед Малининой.
– На Жаксы-Тау?.. Да вы знаете, что до нее пятнадцать километров?
Кузин, округляя, прибавил, но сказал это так, будто Малинина еще не побывала на Жаксы-Тау, а только собиралась в путь.
– Что же теперь нам делать?
– Строить, товарищ Кузин. – Она намеревалась ответить как можно решительнее и тверже, но голос вновь сорвался: – Назначьте меня к Луговому…
Оглядев ее, опаленную солнцем, с ободранными в кровь ногами, Кузин пожал плечами.
– Я имею в виду другое, – проговорил он значительно. – Вас придется наказать за… нарушение дисциплины. А пока идите, приведите себя в порядок.
Комната покачнулась перед глазами Любы. Вот и рассыпались все ее мечты. А она еще записку спрятала, собиралась кому-то доказывать… Кузин поверил и без доказательств, грозил наказать. Это слово пугало. Ее, Любу Малинину, еще никогда и никто не наказывал.
Около часа она пролежала в палатке, как мертвая… Потом встала, преодолев острую боль во всем теле. Вымылась, экономя каждую кружку воды. Надела свежее платье, еле натянула на распухшие, исцарапанные ноги туфли и пошла к Кузину с твердым намерением не сдаваться…
Кузин долго уговаривал Любу остаться на базе вычислителем, обещал хороший заработок.
– Я введу вас в курс многих камеральных работ. Это же пригодится в жизни!
А Люба стояла на своем: только в степь, только строить!
Вечером она вернулась в палатку начальником строительного отряда. Теперь она именовалась техником-практикантом. Через плечо у нее висела набитая инструкциями и чертежами пирамид сумка, большая и жесткая, как сиденье в троллейбусе. Кузин все-таки объявил ей выговор, устно. И с глазу на глаз. Она никогда не думала, что это будет так неприятно. А как чувствуют себя люди, которые получают выговоры с объявлением в приказе? Люба содрогнулась. Письменные выговоры, она слышала, снимаются, а устные? Люба решила спросить об этом у Лугового, когда он вернется в поселок.
Солнце заходило за Жаксы-Тау, и пирамида освещалась из-за горы будто прожектором. Но она была не алая, как на рассвете, а темная, словно нарисованная на небе углем. И Люба уже смотрела на нее другими глазами, глазами вдруг повзрослевшего человека.
«Только лично»
Пакет лежал сверху бумаг, поданных секретарем. Открыв папку, Мамбетов сразу увидел фиолетовый штампик «только лично». Давно не приходило таких из управления. Он взял ножницы, вскрыл, вынул сложенный вчетверо лист бумаги. Прежде всего бросилась в глаза куцая, похожая на замысловатый вензель подпись начальника отдела Соломцева. Мамбетов прочел короткий текст и нахмурился. Черт возьми, всего несколько строк, а такую тяжесть они взвалили на плечи Мамбетова!
Старший лейтенант прикоснулся к кнопке звонка, и тотчас в кабинет вошла секретарь, худая старушка в пенсне.
– Слушаю вас.
– Мария Ивановна, запишите пакет за мною, – сказал ей Мамбетов, откладывая пакет, чтобы взяться за остальную почту, но Мария Ивановна спросила:
– Где будет храниться бумага? В каком деле?
Мамбетов поморщился.
– Ну, запишите… в деле… «Незваного гостя».
– Такого дела у нас нет, – возразила Мария Ивановна.
– С сегодняшнего дня будет.
– Хорошо.
Мария Ивановна вышла, подумав о том, что пожалует ли этот «незваный гость» или нет, а хлопот ее начальнику, да и ей самой прибавит немало. Но что ж делать, такая работа.
Оставшись один, Мамбетов опять перечитал бумажку Соломцева и стал думать над тем, что же ему делать, с чего начинать. Он встал из-за стола и начал ходить по кабинету, поглядывая в окно. Ему видны были крайние мазанки поселка, за ними берег озера, а еще дальше степь и гора Жаксы-Тау с пирамидой на вершине. За этой горой, на целинных землях совхозов развертывала свои работы геодезическая экспедиция инженера Кузина. И то, о чем говорилось в пришедшей бумаге, касалось и этой экспедиции. Вернее, могло касаться, потому что из письма Соломцева не было ясно, зачем и с какой целью Линда Мартин, гид американской выставки, вдруг проявила интерес к Жаксы-Тау. Конечно, это важно, если Линда Мартин разведчица. Значит, ее интересовала какая-то информация о Жаксы-Тау. Сама собой такая информация не придет. Ее добывают и передают. Значит, в Жаксы-Тау должен прибыть агент. А может быть, он прибыл уже давно, и Мамбетов не знает? Вот будет «незваный гость»! А почему он должен быть в экспедиции? Вовсе не обязательно… А что, если Линда Мартин не разведчица? Тогда все доводы Мамбетова окажутся построенными на песке…
Мамбетов забыл о том, что обещал жене прийти на перерыв вовремя. Курил папиросу за папиросой, мерил шагами комнату, глядел в окно. Гора Жаксы-Тау упиралась вершиной в самое небо. Недавно к пирамиде поднялась техник-практикантка Люба Малинина. Отважная девчонка. Пришла вся ободранная, обожженная солнцем. А ее искали. Никому не пришло в голову, что она предпримет такой рейс. Одна. И лишь затем, чтобы посмотреть, как выглядит настоящая пирамида, как нужно строить такие вышки. Мамбетов старался вспомнить, кто это – Люба Малинина, но внешность ее не запомнилась, хотя он беседовал со всеми работниками экспедиции, когда их палатки стояли на берегу озера.
Вернувшись к столу, Мамбетов начал просматривать почту, но спокойно поработать ему не пришлось. Дверь приоткрылась, послышался расслабленный голос:
– Привет начальнику!..
Можно, не поднимая глаз, сказать, что это – Бушлин. Только он входил к Мамбетову с таким возгласом. Бушлин – старый чекист. За нарушение социалистической законности по ряду дел его исключили из партии, лишили пенсии. Он обжаловал в Москву и ждал вызова в КПК.
Мамбетов закрыл папку, пригласил Бушлина в кабинет, хотя и знал, что старика тогда быстро не выпроводишь. Но что делать, Бушлин когда-то много лет просидел на месте Мамбетова, и ему приносила почту та же Мария Ивановна, которая носит почту Мамбетову. Обидеть невниманием старика нельзя.
Бушлин протянул суховатую костистую руку, взглянул на Мамбетова слезящимися глазами.
– Не пришел вызов?
И вдруг сильнее обычного замотал головою, будто сам себе отвечал: «нет-нет…»
Мамбетов поспешил успокоить:
– Придет, Степан Фролович. Обязательно придет.
– Ох, не дождусь, не дождусь!.. Ну, я посижу у тебя, Ермен Сабирович. Ты читай себе… Вижу, почта… Ты не гляди на меня, читай! А я отдохну. Для меня эти стены будто целебные. Как же, самое трудное время провел в них. И вот тянет к тебе, Ермен…
Чтоб голова не тряслась, Бушлин подпирает подбородок палкой, поставленной между колен. Говорить в таком положении ему трудно, но молчать он не может.
– Должно быть, работенки прибавилось у тебя, – через минуту говорит он. – Понаехало в наши края всякого люда. В одной экспедиции сколько, а на канале!.. И как ты справляешься? Тут не мудрено и проморгать…
Бушлин косит глазами в окно, в сторону озера, где недавно стояли палатки экспедиции.
– Признаюсь, захаживал к инженерам, приглядывался… Один раз, знаешь, на танцы попал. Гляжу, выламываются двое под радио. Приемничек такой симпатичный у них, на ремешке… Играет. А танцуют так, что глядеть тошно. «Что за танец?» – спрашиваю. «Рок!» – говорят мне. «Откуда такой завезен? – спрашиваю. – У нас, в России, такого не заведется». Смеются: «Американский танец, папаша». – «А ну, – говорю, – прекратите безобразие!» Так на них пошумел, а им хоть бы что, еще пуще кривляются. Вот народили на свою голову! Такие ведь отца с матерью продадут.
Мамбетов закрыл папку с бумагами, улыбнулся:
– Полно, Степан Фролович! Так уж и продадут. Ну, подурачились ребята, что тут такого?
Бушлин вскочил, затряс головой.
– Как это ты так легко?.. Да скажи ты мне такие слова в наше время, я бы тебя… к ответственности за притупление бдительности… Нет, Ермен, мы не такие были. В узких брюках не ходили, шляп не носили…
Не отвлеки старика, так до ночи вспоминать будет, Мамбетов поднимает руки, делая вид, что сдается.
– Не будем спорить, Степан Фролович. Как сердечко-то?
– Знаешь ведь: два звонка было. Теперь третьего жду. Врачи говорят, нельзя мне расстраиваться. А вся моя жизнь – сплошное расстройство. А сейчас и во сне покоя нет. Проснусь – мокрый весь, и сердце стучит, будто ему тесно там, в груди. А когда-то железный был. Думал, износу мне не будет. Раньше рассвета не приходил с работы. Солнышко всходит, а я только спать собираюсь. Часа четыре продремлешь и – снова на ноги… Да разве я один так работал?.. А теперь вот расплачиваюсь. Бериевцем называют… А я же батрак, предан коммунизму по гроб. Правда, грамотенки у меня маловато, три класса всего. Ну, пусть кое-что недопонимал, кое в чем ошибался. Однако же мои дела прокуроры подписывали, суды рассматривали… Вот и скажи теперь, какое здоровье нужно, чтобы все это выдержать. Тут на место сердца стальной мотор поставь, и то вразнос пойдет…
Мамбетов, как может, успокаивает старика. Тот отмахивается:
– Вижу, что мешаю тебе… Не до моей боли… Ну, если там чего придет, дай сразу знать. Одной надеждой, можно сказать, и тяну…
Бушлин надвигает на лоб фуражку без звездочки и, стуча палкой, выходит из кабинета. Голову его будто дергает кто в стороны: «нет-нет… нет-нет».
Мамбетову жаль старика и больно оттого, что оказалось возможным время, порождавшее таких, как Бушлин. Он, Мамбетов, живет в другие, счастливые дни. Их надо беречь и ценить. Честно и самоотверженно работать. Он думает о первой ориентировке Соломцева по делу «незваного гостя», прикидывает, с чего начинать…
Любаша-Кыз
Джаман-Кум оказался не таким страшным, как представлялся Луговому и Малининой. На барханах весело шелестели длинными, жесткими листьями стебли краснотала, в низинах и по склонам песчаных увалов стражами стояли султаны кияка, ежами топорщились кустики перекати-поля и кумарчука, а по лиманам, в кольцах песчаных гряд, распластались ковры разнотравья. Между бархан попадались привеянные песком развалины мазанок, истлевшие плетни кошар, заваленные колодцы – «худуки». По всему было видно, что когда-то в песках текла бурная жизнь. Ее и хотел вернуть сюда директор совхоза Дубков.
– Борис Викторович, я представляла себе эти места иначе, – часто говорила Люба Луговому, глядя восхищенными глазами на золотисто-зеленое море. – Думала, что здесь, как в Сахаре, а тут!..
Луговой хмурился. Он и сам открыл здесь Америку, однако барханы не радовали его: они закрывали горизонт, а ему нужны были открытые дали.
Но работа ладилась. Малинина со своими строителями шла по пятам Лугового, и скоро уже много ее пирамид подняло свои головы над барханами. Луговой, глядя на них, радовался, со дня на день откладывал свою поездку в совхоз к Меденцевой.
Однажды нарочный, доставивший отряду продукты из совхоза, привез Луговому записку от Меденцевой. Он с радостью распечатал конверт и стал читать.
«Борис! Я не буду оправдываться, – писала Меденцева четким твердым почерком. – Скажу прямо, что я очень виновата перед тобой. Не сумела навестить тебя в больнице, не написала ни с дороги, ни с места. Но не только в этом моя вина. Последнее время я много думала о наших надеждах, мечтах. Представь себе, они кажутся мне наивными. Наши планы похожи на иллюзии подростков. Кочевая жизнь стала меня угнетать. Мне надоели скитания по полям, общение с грубыми людьми, пища из закоптелого котла. Я просто не могу жить так дальше. Я хочу уюта, тепла… Словом, ты меня должен понять. Можешь, и наверное, будешь ругать меня. Возможно, я этого стою, но дальше я не могу быть с тобою неоткровенна. Не пытайся искать меня, ни в совхозе, ни в степи. Не надо, Борис…»
Степь померкла для Лугового. Он сунул записку в карман и с этой минуты стал зол и замкнут. Перестал смотреть людям в глаза и обходил Малинину, будто один вид ее был для него неприятен. Недели через две он вдруг, бросив отряд, поскакал в совхоз. Пять дней его не было в отряде. Вернулся страшный: исхудавший, заросший, грязный, но никому не сказал, где был, что делал. Малинина догадывалась, что он заблудился и, видимо, не нашел Меденцеву. Проспав сутки, Луговой привел себя в порядок, проверил, что сделала Люба в его отсутствие.
Отряд снова входил в прежнюю колею.
Новое место для очередной пирамиды – высокий затравевший бархан – Луговой наметил еще издали. Он приехал на него после полудня и, не торопясь, расставил теодолит, чтобы определиться инструментально. Воздух еще плыл, очертания горизонта зыбились – видимость не наступила. Луговой отошел от инструмента, посмотрел вниз, где Самит отрывал худук, чтобы напоить верблюда и лошадь. Не мешало попить чаю и самим.
– Будет вода? – крикнул Луговой.
– Нам с тобой не достанется. Пока верблюд пьет, худук заплывет.
– Чайник набери все-таки…
Да, худуки-малютки заплывали на глазах. Вода была недалеко, на метр отроешь – и набегает мутноватая, будто молочные помои, водица. Тут и вычерпывай ее быстрее, собирай в ведра, пока песок не затянет ямы. Иной раз по пяти, десяти таких худучков приходилось отрывать в день, чтобы промочить горло самим и дать по ведру верблюдам. Но и такая вода выручала. А в солончаковой степи ее вовсе не было. Иногда отряд натыкался на выбуренные колодцы. Они пугали своим черным бездоньем. Кто-нибудь бросал камень, и люди, наклонившись над слепым оком колодца, ждали всплеска. Он раздавался не сразу. Тогда связывали все веревки в одну, опускали ведро. Но воду не пили даже верблюды – она была горькой и затхлой.
Жара начинала спадать. Наступало предвечернее время, лучшее для наблюдений, когда марево пропадало и горизонт обретал свои действительные контуры. Видимость! Пора начинать!.. И для Лугового уже ничего не существовало на свете, кроме перекрестья нитей в трубе, кроме делений лимба, градусов и минут, – ничего. Он наводил трубу на болванки пирамид, выступающие вдали над горизонтом, радовался, что они видны, брал отсчеты по лимбу и записывал азимуты в журнал, внимательно просматривал местность впереди, там, где нужно было ставить следующую пирамиду. Вот бы опять попался хороший бархан! Перед глазами движется ровная линия зеленого моря… Вот – бугор! Он так и чернеет вдали, приподнятый колебанием воздуха. Видимости приходит конец. Но времени еще достаточно, чтобы закончить рекогносцировку. Луговой отсчитывает по лимбу, накладывает направление на схему. Бугор подходит! Пирамида будет на этом бархане. Строй, Малинина! Вот тебе сразу две. Теперь ты не будешь косо смотреть в мою сторону. Остается дать название пирамиде, которая поднимется на бугре, где стоял Луговой.
– Самит, как назовем пирамиду? – кричит Луговой вниз.
– Не знай, товарищ… Я не мулла.
– Бугор как называют?.. По карте – Кунан-бай.
– Неправильный твой карта, товарищ. Кунан-бай – плохой человек был. Кунан-бай – это вся земля тут, его… А бугор вовсе не Кунан-бай. Землемер совсем неправильно писал. Не спросил.
– Как же?
– Старики называют Любаш-кыз.
– Как?.. Да ты подойди, что кричишь за версту. Это же для дела…
Самит бросает лопатку и медленно поднимается на бархан.
– Что старики говорят? – переспрашивает Луговой.
– Старики говорят: Любаш-кыз называется этот бугор.
– Что такое Любаш-кыз?
– Ой-бай, будто не знаешь. Имя…
– Чье?
– Последняя жена у Кунан-бая была… Ну, не жена, а невеста… И даже не невеста… – Самит отводит глаза.
– Ты что путаешь?
– Зачем путаю… Старики говорят. Кунан-бай выбрал себе в ауле молодую девушку, а она не захотела идти к старику в жены. Он привез ее насильно. Ну вот, когда в первую ночь он пришел к ней, она выхватила кинжал и… зарезал Кунан-бая, как барана.
– Это что, легенда?
– Спроси стариков… Говорят, здесь кибитка Любаш-кыз стояла. Вот с тех пор и называют бугор так.
– Что-то не то, – промычал Луговой, сомневаясь.
– Как не то! – Самит поднял голову. – Тебе надо так: Кунан-бай сделал Любаш-кыз женою, она не выдержал позора и сам себе кончал. Да?.. Тогда бы не назвали люди бугор Любаш-кыз. Не за что!
– Значит, Любаш-кыз?
– Сколько раз говорить!
– Ну ладно, так и запишем… Любаш-кыз. Неплохо, Что-то в этом имени есть.
– Конешна!
Самит побежал с бархана, сдвигая ногами песок. Луговой продолжал записи.
Но вот и стемнело. Не беда, рекогносцировка окончена. Снимается теодолит, складывается тренога, журналы прячутся в сумку. Луговой ухитряется весь свой скарб взвалить на себя. Он приходит к Самиту с видом победителя.
– Видишь, Самит! Сразу два пункта! Как это?
– Не хвались, товарищ. Неделю проездил туда-сюда, ничего не сделал, – говорит Самит, раздувая костер. – Еще раз пойдешь – напишу начальнику. А еще директору совхоза. Дубков сразу отберет верблюдов. Пусть, скажет, лучше в совхозе работают, если так…
– Ладно, ладно. Я по делу ездил…
– Знаем такие дела, товарищ.
– Ну, пиши.
– Конешна! Нас агитировал обязательства брать – мы взяли. А сам что делаешь?
Самита никогда не поймешь, всерьез ли он говорит, подтрунивает ли. На этот раз похоже всерьез.
За чаем Луговой молчал, обжигался. А Самит блаженствовал, опорожняя кружку за кружкой. Наверное, десятый пот сходил с Самита.
– Вот хорошо, товарищ! Чайка попьешь – быстро пойдешь. Вода какой мягкий попался, скажи, пожалуйста!
Через полчаса Луговой и Самит возвращались обратно. Луговой на своем иноходце скакал впереди, Самит раскачивался на верблюде, как в люльке. К вьюку привязаны палатка, теодолит, штатив, чайник, ведро – все хозяйство полевика. За версту слышно, кто едет. Все гремит, звонит. Да еще Самит никогда не едет молча. Вот и сейчас затянул песнь. То тянет одну ноту, то сыплет скороговоркой, то забирается к самому небу, то над барханами стелет. Песни слагает он сам, моментально. Как же не сложить песню о том, что сегодня такая удача! Они не метались по степи, как зайцы, туда-сюда. Сразу нашли хороший бугор! А впереди какой бархан разглядели! Хоть сейчас ставь пирамиду! Только вот день пришел к концу, солнце заходит… Они спешат на стан, где их ожидает весь отряд. И больше всех – Любаша-кыз!.. Ой-бай, Любаша-кыз! Вовсе ты не жена Кунан-бая… У того проклятого богатея никогда не было жены с таким именем. И Кунан-бая никто не резал, сам сдыхал, жирный черт. Любаша-кыз – это Люба Малинина, она строит пирамиды, которым Борис дает совсем не такие имена, как нужно. Вот и надул Самит, а Луговой поверил выдумке. Балашка, да и все! Ну, пусть пирамида называется так, Любаша-кыз и ее построит.