Незваный гость. Поединок
- -
- 100%
- +
И из-за землянок вынырнула грузовая машина и покатила по дороге вдоль телефонных столбов.
«Не в Жаксы-Тау ли?» – подумал Луговой.
Ему стало досадно, что он промешкал и опоздал к машине. Машина отошла от вагончика. И в ней сидят пассажиры, сошедшие с поезда.
Опираясь на кабину, лицом вперед стоит девушка. Встречный ветер треплет ее косынку. Наверное, в Жаксы-Тау…
Луговой взял за спину универсал, в руки чемодан и сверток с постелью – традиционный багаж полевика – и направился к вагончику.
Дежурный по станции выслушал его удивленно.
– Конечно, в Жаксы-Тау! Но где вы задержались?
Луговой сказал, что он впервые в степи и… Словом, ему нужно как-то добраться до базы экспедиции.
– Ну что же, – сочувственно проговорил дежурный. – Попробуем попросить Сисекенова. Сегодня он на верблюде, но, может быть, возьмет вас. Пойдемте.
Завернули за угол землянки и увидели старика казаха, запрягающего в телегу верблюда. Уговаривать его пришлось долго. Стоял на своем: не положено ему возить пассажиров! Да и взять некуда: в телеге мешки с почтой, посылки… Наконец, сдался. Сверкнул коричневыми белками в сторону Лугового и махнул рукой:
– Клади багаж, товарищ…
Скоро тронулись. Луговой сидел на ящике с универсалом и возвышался над телегой, как памятник. Даже самому смешно стало. Старик сидел впереди, подвернув под себя ноги. Он дергал вожжами, взмахивал кнутом, но верблюд вышагивал важно и грациозно, как генерал на параде.
Потеряв надежду, что верблюд побежит, Луговой спросил:
– Долго проедем, отец?
– Зачем долго! Чай пить дома будем…
Луговой взглянул на часы: семь скоро. О каком чае говорил старик, о вечернем, что ли, Луговой не знал, но переспросить не решался. Чтобы не молчать, спросил:
– Вы всегда за почтой на верблюде ездите?
– Зачем всегда? Машина на ремонт встал… Ну что ж! На верблюд тоже не плоха, а? Хорошо-о! Закурим, товарищ?
– Я не курю, отец, – ответил Луговой, сожалея, что не взял на всякий случай пачку папирос.
– Не куришь? Может быть, и водку не пьешь?
– И водку не пью.
– И девчат не любишь? А?.. Что молчишь? Не любишь?.. Зачем тогда жить, товарищ?.. Или любишь? Может быть, уже есть невеста?.. Не Меденцева ли?..
– Вы ее знаете?
– Ох-хо! Я всех знаю. Меденцева самый красивый девчат у вас. Вот и назвал. И угадал. Так?.. Только ты не застанешь ее в поселке. Давно уехала.
– Куда?
– В совхоз. Там жить будет, там работать будет… Вот так! Просила меня: будут письма – пересылать… А писем не было.
Разговор оборвался. Старик начал возиться с кисетом, что-то шептал про себя, будто уже продолжал разговор сам с собою. Потом затянулся, закрыл глаза. И закаменел. Верблюд пошел еще тише и еще важнее, теперь он будто плыл, и по горизонту совсем недалеко тоже что-то плыло, серое, похожее на воду.
Старик вдруг вскрикнул и, запрокинув голову, начал петь. Луговому стало не по себе. Ему казалось, что голос почтальона вот-вот сорвется или сфальшивит, не выдержав напряжения, которого требовал мотив. Но песня набирала силы, будто поднимаясь на крыльях, парила уверенно и красиво, как гордая птица беркут. Слов песни Луговой не разбирал, да и были ли они? Неловкость и боязнь прошли, и теперь он слушал старика с восхищением. В песне уже появились новые, грустные ноты, голос старика слабел. И Луговому показалось, что орел свернул крылья, несется камнем к земле. Песня окончилась на новом взлете. Нет, птица не разбилась о землю, она вновь взмахнула широкими крыльями и поднялась ввысь, к небу и солнцу.
– О чем пел, отец? – спросил Луговой. – О чем твоя песнь?
Не оборачиваясь к Луговому, старик закачал головой.
– О чем?.. Как сказать!.. Был Сабур, красивый и сильный. Все девушки аула засматривались на него, а он видел только одну – Алиму. Во всех аулах не было краше невесты. И она любила Сабура – чабана. Узнал старый бай про их любовь – и ударил гром. Какой такой жених без калыма? Он даже пасти овец не умеет. Половину отары волки перетаскали! Гнать такого в шею! И прогнали Сабура прочь. А бай взял себе Алиму восьмой женой… Вот о чем была песня, товарищ.
– Ну, а что же Сабур? – спросил Луговой, не видя конца в этой истории.
– Сабур? – Старик нахмурился. – Он поет о своей Алиме, чтоб не забывала степь и люди…
– Кто сочинил такую песнь?
Старик рассердился.
– Никто не сочинил! Сердце само поет, товарищ!.. Почему ничего не знаешь?
Они опять замолчали надолго. Впереди что-то поднялось над горизонтом, бесформенное и зыбкое. Луговой решился спросить, что это.
– Жаксы-Тау.
И вдруг в стороне Луговой увидел кипарисы, такие, как в Сочи, и возле них озеро, и на берегу дома.
– А это поселок, отец? – спросил Луговой.
Старик вздрогнул и недовольно ответил:
– Ничего нет. Жара аул делает. Зачем веришь, товарищ? Нельзя сам себя обманывать. – Старик помолчал и сердито посмотрел на Лугового из-за плеча. – Как жить будешь, товарищ?
Кипарисы, озеро, дома – весь мираж, сотканный полуденной жарой, растаял, и на месте его по-прежнему текло густое, зыбкое марево.
Для вас у меня нет должностей
Начальник экспедиции инженер Кузин сидел в землянке и составлял объяснительную записку к месячному отчету. Ему было душно. Зной, казалось, проникал не только через кошмы, которыми были прикрыты окна, но и через самые стены. И все то, к чему прикасался Кузин, – бумага, карандаш, стакан, – было теплым, словно назло ему нагретым.
Объяснительная записка не продвигалась. Уже несколько вариантов ее полетело в корзину. Но виноватой в этом была не только жара.
Месяц тому назад Кузин отрапортовал Славину, главному инженеру треста, об успешном развертывании работ всеми отрядами и, чтобы заблаговременно получить ассигнования, показал выполненную полумесячную норму. На самом деле часть отрядов, выехавши на колесном транспорте, не пробилась через пески и вернулась в поселок. Нужно было срочно переходить на вьюк, а это означало начинать организационный период сначала. Не было ни кошм, ни веревок, ни достаточного количества верблюдов. С горем пополам снарядили и отправили только часть отрядов. А остальные ждали.
Раздражение росло и потому, что от жены не было никаких вестей. Кузин уже не верил, что она приедет, но все-таки ждал, обманывая себя, что вот-вот распахнется дверь, и Людмилка, его Людмилка, в большой войлочной шляпе, переступит порог и бросится к нему на шею… И начнет наблюдения… Ему во что бы то ни стало нужно вовремя дать геологам, буровикам и гидромелиораторам рабочие координаты, отметки и кальки. Если задержит – его разорвут на части. Да, какую он допустил ошибку, отправив отряды в пески на телегах!.. Вот тебе и затравевшие барханы! А ведь предупреждали его, но он не послушался, решил рискнуть. Какой там риск! Просто не хватило силы воли сказать: назад! Думал: как-нибудь утрясется на местах, в каждом отряде. Вот и утряслось… Теперь вывертывайся, сочиняй, ври…
Он бросил в корзинку и последний вариант отчета.
Встав, подошел к окну, приподнял кошму. На минуту зажмурился от яркого света, ударившего в глаза. Но еще больнее, уже по самому сердцу, резанула картина палаток, стоявших на берегу озера. Брезент провис, покосились стойки… Палаточный городок напоминал ему стаю обессилевших птиц. Когда-то они наберут сил и поднимутся вновь?..
За палатками вдоль берега петляет дорога. Она лениво обтекает прибрежные мары, спускается вниз, к самому озеру и, будто отведав горько-соленой воды, отбегает прочь, к самой подошве горы Жаксы-Тау. Затем она снова поднимается уже на противоположный берег, пропадает между буграми и показывается далеко-далеко, серой паутинкой на голубоватой полыни.
Второй день Кузин вглядывается в эту дорогу, поджидая из аула своего помощника Санкевича, уехавшего за верблюдами и вьючным материалом. Все, что было на счете в банке, перешло в сумку Санкевича, а вот что он добудет? Но дорога не радует Кузина. Не появляется на ней желанный караван верблюдов во главе с Санкевичем. Только миражи бродят. И злят..
Зазвонил телефон.
«Неужели Славин?» – мелькнула мысль.
Кузин не сразу взял трубку, будто она могла обжечь. Глуховатый голос спросил:
– Товарищ Кузин?
– Да, да, – радостно отозвался Кузин, довольный тем, что звонил не Славин. – Слушаю вас…
– Здравствуйте, товарищ Кузин! Говорит Омаров. Зайдите, пожалуйста, к нам…
Омаров? Кто такой? Кузин не сразу вспомнил этого человека. Он не успел ответить на приветствие, как там, на другом конце провода, положили трубку. Омаров?.. Да это же секретарь райкома!..
Вызов в райком взволновал. Совсем недавно пристал уполномоченный госбезопасности Мамбетов, выспрашивал про людей экспедиции и просил прислать список работающих со всеми «установочными данными». Мамбетову не понравилось, что на стене, открытой всем, висит проект работ, по всей комнате разбросаны схемы, журналы, каталоги… Кузин не разгадал, что на душе у Мамбетова, но внимание к экспедиции его насторожило. Ведь оно, думал Кузин, неспроста проявилось.
– Нужно быть бдительным, товарищ Кузин, – сказал на прощанье Мамбетов.
Кузин усмехнулся:
– Воду же ищем совхозу. Какая тут бдительность!
– Мы воду, а кое-кто может подумать невесть что. У страха глаза велики. – Мамбетов развел руками.
Сейчас после звонка секретаря райкома Кузин с каким-то особым беспокойством вспомнил посещение Мамбетовым базы.
Наскоро переодевшись, Кузин побежал к Омарову. На всякий случай прихватил с собой проект работ, сунув портфель под мышку. В воротах Кузин наскочил на завхоза Пономаренко и чуть не сбил его с ног.
«Никак, в райком! – догадался Пономаренко и улыбнулся. – Давно бы надо…»
Он был одним из тех, кто возражал против выезда отрядов в степь на колесах, и теперь торжествовал: Кузина он недолюбливал. Молоко на губах не обсохло, а уже начальник!
Пономаренко хотел было повернуть на склад, как вдруг увидел идущую через улицу высокую и тонкую, как тростинка, девушку. Она несла в руках большой чемодан, узел и от тяжести приседала.
«Не к нам ли?» – подумал он и остановился.
Девушка, увидев его, заторопилась. Она еще больше стала приседать, и чемодан уже чертил углом по дороге.
– Дедушка, где база экспедиции? – прокричала она, опуская багаж на дорогу.
– Здесь, дочка. Здесь.
– Вот хорошо! А то я выбилась из сил.
– Да, поклажа не по коню.
– И вовсе не тяжело! – возразила девушка. – Неудобно только и руки режет…
– Вот и я говорю. – Завхоз улыбнулся. – Ну, здравствуй!
Девушка вспыхнула и виновато проговорила:
– Простите, пожалуйста. Я даже не поздоровалась. Так торопилась. Здравствуйте! А вы тоже в экспедиции работаете?
Пономаренко назвал себя.
– А меня зовут Любой. Фамилия Малинина. Из Камышина я. Практикантка.
– Вот и хорошо. Сегодня практикантка, а завтра, глядишь, начальником станешь… Ну, пошли. Дай, я тебе помогу.
Пономаренко взял чемодан и удивился.
– Что он у тебя свинцом налитый, что ли?
– Книги, одни книги!
– Ну, пошли, умница…
Пономаренко привел Малинину в комнату, из которой несколько минут тому назад вышел Кузин.
– Это квартира? – спросила Малинина, глядя на разбросанные вещи и бумаги.
– Все тут, Люба Малинина. И контора, и начальник живет. Других помещениев нет.
– А где же мне поселиться?
– Там, где и все. На берегу! – Пономаренко сбросил с окна кошму, и Люба увидела поставленные вразброс по берегу озера палатки, возле них телеги, ящики, бревна.
– Разве еще не выехали в поле? – удивилась Люба. – Мне сказали, что…
– Сказали, сказали… Выехали, да возвернулись. На вьюке нужно было, а они, видишь ли, на телегах.
– Что же так, не знали, что ли?
– А это ты спроси у своего начальника, раз ты такая смелая. Кстати, он тебе встретился.
– Это высокий такой, с портфелем?
– Он самый. Вот он и доложит тебе… А мое дело палатку выдать…
Малинина вздохнула.
– Палатку выдаст и кладовщик, а вы – завхоз, Осип Осипович. Помощник начальника.
– Спасибо за науку, дочка.
– А вы не сердитесь. Осип Осипович… – Малинина огляделась. – Я вот еще что попрошу вас: принесите мне тряпку и воды…
– Это зачем?
– Разве в такой грязи можно работать? Давайте наведем порядок.
– На это уборщица есть.
– А вот мы ей и покажем, как убирать нужно.
Пономаренко с удивлением глядел на Малинину. Появившаяся к ней неприязнь начала таять. Девчонка, видать, работяга.
Между тем Малинина движением ног сбросила тапки, повязала волосы косынкой и еще раз сердито оглядела комнату, будто собиралась вступить в бой с беспорядком. Пономаренко, увидев, что новенькая берется всерьез, спросил:
– Воды какой тебе, холодной или горячей?..
Через час комнату было не узнать. Пономаренко выбился из сил, беспрестанно меняя воду, помогая Малининой передвигать шкафы, столы. Он подчинялся ей беспрекословно, даже повесил поверх кошмы белые простыни, как она приказала. Рулоны бумаги были сложены в пустой ящик, списки с координатами пунктов положены в отдельную папку. Была прибрана и кровать Кузина.
– Ну, кажется, все… – Люба победно оглядела комнату. – Да, Осип Осипович, положите к порогу тряпку…
Пономаренко вышел. Малинина присела на табурет. Все-таки она устала. Ночью не удалось уснуть, в вагоне было тесно и душно. Потом с километр тащила свой багаж по поселку. Хотелось лечь, растянуться хоть на полу. Люба еще раз придирчиво оглядела посветлевшую комнату. Вдруг она увидела свисающую с потолка паутину. Мигом вскочила на стул, но дотянуться не смогла. Тогда, боязливо покосившись на дверь, она забралась на шкаф и, стоя на коленях, протянула руку, чтобы смахнуть паутину.
– Вам помочь? – раздался за ее спиной мужской голос.
«Кузин»! – пронеслось в ее голове. Она вздрогнула, оглянулась и, потеряв равновесие, покачнулась.
В то же мгновенье сильные руки подхватили ее и опустили на пол. Малинина протестующе оттолкнулась и увидела перед собою высокого, светловолосого парня.
– Простите, я не думал… Будем знакомы, Луговой…
Люба едва успела одернуть платье и поправить волосы, как в комнату вошел начальник экспедиции Кузин. Он с удивлением посмотрел на Лугового, Малинину, обвел серыми глазами преображенную комнату.
– Вы ко мне, товарищ Луговой? В экспедицию? – спросил он с тем же удивленным выражением на худом, плоском лице.
Луговой ответил и поздоровался.
– Людмила Иннокентьевна передает вам привет. Просила сказать, что дети здоровы… Что она едет в Балаково.
Кузин побагровел и вдруг клюнул птичьим носом в сторону Малининой:
– А вы?
Малинина представилась.
– Не знаю, товарищи, куда я вас дену… Для вас у меня нет должностей.
Кузин бросил портфель на стол и словно только в эту минуту увидел, что на нем нет груды бумаг.
– Кто это… кто хозяйничал здесь? – спросил он.
– Мы, товарищ начальник! – ответил из-за спины завхоз Пономаренко и бесстрашно вышел вперед. – Бумаги в ящике все, в порядке…
– Всегда вы делаете то, что вас не просят. Выдайте лучше палатки приехавшим… Товарищ Луговой, приходите ко мне через час, вместе со всеми. На совещание.
Малинина подняла на Кузина взгляд, словно напоминая о своем существовании.
– Товарищ Пономаренко, объявите.
– Объявлю. Пошли, товарищи приехавшие…
Малинина схватила багаж, который она примостила у порога, и вышла из комнаты первая.
– А я принял вас за… – начал Луговой, широко шагая за Малининой.
– Вы не ошиблись. Мне, наверное, придется устраиваться здесь уборщицей. Слышали, что сказал Кузин? – проговорила Малинина серьезно, без улыбки. – Впрочем, на этом поприще я имею стажировку… У меня мама уборщица в школе.
Восхождение на вершину
«Очень хорошо, что ты приехала к нам. Будешь работать на Джаман-Куме. Придется начинать с рабочего строительного отряда»… Если бы Малинина услышала такие слова! Она почувствовала бы себя счастливой: ее мечты начали сбываться. Конечно, на Джаман-Кум – и никуда больше! Пусть там жара, пески, безводица, пусть там нет ни одного аула! Она, Люба, согласна. Она не боится никаких трудностей. Скажут: рой яму – будет рыть. Тесать бревна – будет тесать. Практика – это не прогулка в степь. Она ехала не для того, чтобы целое лето просидеть под зонтом у какого-нибудь техника. Кроме того, ей нужны деньги, чтобы помогать маме. Мама больная и уже не может работать.
Но Любе никто не сказал таких слов, которых она ждала. Кузин открыто остался недоволен ее приездом. И вот – не позвал на совещание. Все ушли, даже старшие рабочие, а она осталась и ходит возле палаток, как сторож. Впрочем, не одна она. Поодаль от палаток горят костры, там рабочие пьют чай. Подсесть бы к ним. Не догадаются пригласить. Никому нет до нее дела. Плохо быть женщиной. Вот если бы она была парнем, то подошла бы к костру, присела на корточки с кружкой… Скорее бы получить спецовку, и тогда к черту эти юбки, чулки, кофточки. Она наденет шаровары, широкую блузу и обязательно отрежет косу. И будет как все. Не отличишь, парень ли, девушка. И удобнее будет работать. Ведь придется ездить верхом, на вьюке…
Размечталась! Кто тебя возьмет, такую нескладную. Вон Валентина Шелк – красавица. Глаза с блюдце, ресницы, как крылья. Цыганка! Кузин с ней без улыбки не разговаривает. Конечно, она там, на совещании. Начальник отряда!.. Нину Меденцеву Люба не видела. Шелк сказала, что это – любовь Лугового. Ну и пусть. Что ей? А интересно, какая она? Луговой – сильный, красивый. Такой не полюбит плохую. Наверное, и Меденцева такая же. И везет ей: уже работает. Совхоз выделил быстро и транспорт и рабочих. Меденцевой завидуют, о ней почему-то говорят с неприязнью, особенно Шелк. Называет ее эгоисткой и черствой.
Когда совсем стемнело, Люба присела возле палатки на ящик. Хотелось растянуться на раскладушке, закинуть руки за голову и глядеть, глядеть на звезды… Нет, спать нельзя. Ей нужно дождаться Лугового. Может быть, там, на совещании, решится и ее, Любина, судьба. Ей нужно узнать. Не может же она уснуть так, в неведении. Вдруг скажут: уезжать обратно! Ну, нет, она сейчас же пойдет к Кузину и скажет ему, что… Она найдет, что сказать.
Перед Любой, вдали, светится озеро. В нем так много звезд. Вместе с небом. Вон белое облачко, глубоко-глубоко. И гора запрокинулась вершиной вниз вместе с пирамидой. И возле пирамиды – Венера, любимая звезда Любы. Она такая светлая, заметная. Интересно бы на нее посмотреть в иллюминатор космического корабля.
Погасли костры возле палаток. Голоса утихли. Улеглись зоревать верблюды. Уже не тянет кизяковым дымком со стороны поселка. Степь дышит прохладными струями ночного воздуха и чистейшими запахами полыни.
Начальников отрядов все еще нет. Нет и Лугового. Уже подкашиваются ноги, клонится голова на грудь.
«Я только присяду на кровать», – думает Люба и направляется в палатку.
Опустившись на кровать, она касается щекой подушки. И забывает все…
– Проснитесь! Любовь Владимировна!.. Да встаньте же! – слышит она над собой голос Лугового. И чувствует, как он трясет ее за плечо. Но нет сил раскрыть глаза, приподняться. – Черт знает что такое! Разве можно так спать!
Луговой берет ее за плечи, приподнимает. А может быть, это только сон?
– Товарищ Малинина!
Люба вскочила, машинально одернула на себе майку. Луговой стоял перед ней, чуть пригнувшись. А над его головой розовел брезент. Утро!..
– Мне нужно поговорить с вами. Простите, что разбудил, выйдем из палатки.
Он выходит первым, за ним – Люба. Навстречу им из-за недалекого горизонта выплывает огромное пунцовое солнце. В одно мгновение степь порозовела, а гора Жаксы-Тау вспыхнула. И озеро налилось пламенной краской. Луговой повернулся к Любе, и она увидела на его лице, тоже озаренном солнцем, метины бессонной ночи.
– Знаете, Любовь Владимировна, мне все-таки дали этот Джаман-Кумский ряд. Я настоял на своем, – проговорил Луговой с блеском победы в глазах. – Кузин сдался. Теперь я буду вести рекогносцировку, постройку и наблюдение. Работы до января…
– Вот здорово! – воскликнула Люба, с завистью подсмотрев на Лугового.
– А сейчас я еду в совхоз за верблюдами. Передвигаться будем только на вьюке…
Люба лишь сейчас заметила оседланную лошадь, привязанную к палатке Лугового. Лошадь вскидывала голову и нетерпеливо перебирала ногами.
– Иноходец. Мой будет. Карий. Хорош?
– Очень! – улыбнулась Люба. – А вы надолго?
– Дня на три, не больше. Так вот, Любовь Владимировна. Я разбудил вас…
– Борис Викторович, называйте меня просто Любой. У меня такое нескладное имя-отчество.
– Хорошо. Так вот, Любовь… Люба. Нет, имя у вас хорошее. – Луговой покраснел. – Так вот… Вас пригласит Кузин. Он предложит вам две должности: вычислителя при базе экспедиции и начальника строительного отряда на Джаман-Куме. Если вы согласитесь на последнюю, то мы будем работать вместе. Я просил Кузина, чтобы он назначил вас ко мне.
– Но почему начальником?
– Мне нужен начальник строительного отряда. Вот и все.
– Но вам нужны и рабочие. Борис Викторович, дорогой, возьмите меня просто рабочим. Я буду делать все-все, что скажете!
– Просто рабочего я найду, а вот… Словом, вы боитесь ответственности? Так и скажите!
– Ответственности? Я просто боюсь, что не сумею. Ведь я никогда не строила…
– А думаете, я строил? Наблюдал?.. Но я же взялся, да еще выпросил, настоял. Впрочем, не будем терять времени. Решайте сами. Но если согласитесь на Джаман-Кум, то прошу вас получить к моему приезду все оборудование. Накладные у завхоза. До свидания…
Вскочил в седло, ударил плетью лошадь, поскакал и скрылся под берегом…
«Ну вот, Любка, выбирай, какой дорогой пойдешь. Либо в степь, либо в контору».
На лекциях, когда преподаватель читал курс постройки тригонометрических знаков, начальник строительного отряда представлялся здоровенным детиной с секирой в руке. Сказочный богатырь! В Любином воображении он с одного маху валил деревья, поднимал цементные монолиты… А теперь вот она в его роли, беспомощная и жалкая. Что же делать?.. Вот и растерялась ты, Любка. Из двух дорог одной не выберешь. А еще говорила, на космонавтов нужно равняться. На Венеру хотела поглядеть из иллюминатора. Вот так всегда получается: сказать – многие смелы, а сделать…
– Ты с кем разговариваешь?
Люба вздрогнула, оглянулась. Возле палатки стояла Валентина Шелк и смеялась. Глаза – что колодцы, ресницы – крылья. Надо же родиться такой цыганистой! Счастье людям!
– Я видела, как ты с Луговым прощалась. Холодновато что-то… – проговорила Шелк. – Ты уж оставь его в покое. У него невеста недалеко.
Люба вспыхнула.
– Зачем вы говорите так?
– Не будем оправдываться. И я бы не прочь с Луговым покрутить. Сказала бы ему: в степь, и он бы понес… А вообще ты надежды не теряй. Он здорово за тебя на совещании стоял. Я уж, грешным делом, подумала, не влюбился ли? Вот хочу предупредить: много на себя берет. Ведь он диплом защитил по аэрофотосъемке, а за триангуляцию берется. Завалит он ряд и тебя втянет. На молочишко не заработаете. А ведь все из-за того, чтобы быть поближе к Меденцевой.
– Да откуда вы знаете? – возмутилась Люба.
– Тут и знать нечего. Посмотри на карту. Самый ближний участок к совхозу – Джаман-Кум. Так что оставайся лучше на базе. Вернее дело. Тут тебе холодильник, радиола, и заработать можно больше, чем в степи. Сиди себе и крути арифмометр до потери сознания. И не скучно будет. Жена не едет к Кузину, ты знаешь?
Люба слушала Шелк с возрастающей неприязнью. Все в этой цыганке ей становилось противным. Она уже не могла смириться с тем, что на ней была слишком облегающая грудь майка, узкая и короткая юбка, и на ногах такие босоножки, что хоть пересчитывай пальцы.
– Знаете, уходите, – прошептала Люба. – Я не желаю этого слушать… Уходите!
Шелк передернула плечами.
– Вот чудачка. Я же от души! Разве не понимаешь! Хотела ввести тебя в обстановку.
Шелк повернулась и, не торопясь, спокойненько пошла к палатке Виднова, а уже через минуту они вышли вместе с полотенцами на плечах и направились к озеру. «Купаться», – догадалась Люба, вспомнив, что вчера завхоз делал им выговор за расход пресной воды: придя с озера, они обдавались из бочек, чтобы смыть соль. Вот к теперь пошли. Рука Виднова на плече Шелк. Вчера перед вечером они танцевали твист под радиолу. Смотреть было тошно, а им хоть бы что.
Теперь было не до сна. Люба лежала на койке с открытыми глазами, взволнованная и готовая разрыдаться. Слова Шелк будили сомнения. Вот, оказывается, из-за чего Луговой отвоевал себе Джаман-Кум. Быть поближе к Меденцевой! А она, Люба, причем здесь? Какое ей дела до этого? Она едет на Джаман-Кум работать.
В дверь палатки была видна Жаксы-Тау. На ее вершине белела крохотная пирамидка. Крохотная? Это только кажется. Настоящая пирамида. Люба вдруг представила себе, что это она построила такую громадину, далеко, со всех дорог, видную людям. Теперь она смотрела на Жаксы-Тау ревнивыми глазами, как творец.