Проникатель. Ярославль, которого нет
- -
- 100%
- +
Закончив осмотр самодовольной улыбкой, я вышел в коридор.
— Это ненадолго. Сейчас поиграю немного, выиграю деньги, поем и сразу верну всё на место. Никто даже не хватится, — продолжал оправдываться я перед своей наёжившейся совестью, когда спускался по лестнице.
Хор оправданий внезапно стих. Я стоял перед большим красочным плакатом, висевшим на стене. На нём был изображён молодой человек, склонившийся c кием в руках над бильярдным столом за мгновение до удара, а яркая надпись гласила:
«ТОЛЬКО СЕГОДНЯ! ЗАБЕРИ СВОЙ ПРИЗ! РАЗБЕЙ ПИРАМИДУ, ЗАБИВ ТРИ ШАРА С ОДНОГО УДАРА, И ПОЛУЧИ СТО РУБЛЕЙ!!!».
Я улыбнулся, ведь теперь у меня был не просто план, а чёткая цель. Я спустился вниз, нашёл дверь с табличкой «БИЛЬЯРДНЫЙ ЗАЛ» и вошёл внутрь.
Бильярдная практически повторяла интерьеры второго этажа, но только с поправкой «чуть». Чуть пониже потолки, чуть поменьше хрусталя на люстрах. Потоньше ковры, поменьше окна. Одна лишь позолота, исчезнув совсем, сменилась медью.
Подойдя к ближайшему свободному столу, я положил на него ладонь. Почувствовав бархатистый ворс дорогого сукна, моя рука медленно поплыла по невидимой поверхности, едва касаясь ткани. Осмотр меня вполне удовлетворил. На столах тут явно не экономили. Сукно было гладкое, как стекло, без пузырей и мешков, направление ворса было правильным, как я привык. Ровный, достаточно яркий, но не слепящий свет от красивых светильников из тонких полупрозрачных листов оникса равномерно заливал всю поверхность стола.
В зале утренняя пустота, лишь у двух столов парочки лениво обменивались ударами, да ещё на диванах, расставленных вдоль окон, оживлённо беседовала пара компаний. Маркёра нигде не было, и я решился подойти к молодому человеку, сидящему в одиночестве за чашкой кофе недалеко от меня.
— Прошу прощения. Не подскажете, как поучаствовать в акции? — услышал я свой вежливый, слегка задрожавший от волнения голос. Молодой человек слегка настороженно-удивлённо, но вполне дружелюбно улыбнулся:
— Конечно! Я позову маркёра, — он, сделав глоток, степенно поставил чашку на стол, встал и, учтиво поклонившись, удалился.
Я стоял и тоскливо смотрел на ещё дымившуюся кофейную чашку. Чашки крепкого горячего кофе этим сумасшедшим то ли утром, то ли уже днём мне катастрофически не хватало.
Вскоре отзывчивый незнакомец вернулся с маркёром. Тот, вежливо поздоровавшись, официально объявил мне условия неожиданно громким, немного театральным голосом, чем привлёк к нам всеобщее внимание. После слов про сто рублей зал заметно оживился. Люди начали подтягиваться поближе, и вскоре вокруг моего стола образовался полукруг зрителей.
Маркёр неспешно, чёткими выверенными движениями выставил пирамиду и вручил мне кий. Я машинально выполнил ритуал проверки, восхитившись его качеством. Баланс и вес были идеальными для меня. Можно было бить.
Я занял исходную позицию и посмотрел на выставленную пирамиду. Намётанным взглядом сразу заметил небрежность маркёра и, обойдя стол сбоку, быстрым уверенным движением выставил чуть сдвинувшийся шар в правильное положение.
Под аккомпанемент одобрительного гула зрителей я вернулся на место и приготовился. Этот удар я знал досконально. Три шара я забивал даже с завязанными (да, у меня бывали и такие тренировки) глазами. Я прицелился, отвёл руку для удара и прикрыл веки.
— Так неинтересно. Немного усложним задачу, — подумал я и, резко оторвавшись от стола, быстрым отточенным движением переставил биток на видимую мне одному точку рядом с бортом. Прицел. Размах. Остановка дыхания. Взгляд-вопрос на маркёра. Удар…
Я, отвернувшись от стола, смотрел, отмечая про себя глухие удары падающих в лузы шаров, на изумлённые лица людей. На четвёртом ударе напряжение вмиг спало, и широкая улыбка удовлетворения расползлась по моему довольному лицу.
— А вот ты и запалился, Антоша, — недовольно произнёс Рифмоплёт.
— Да ничего такого страшного и не случилось, — огрызнулся я, но самодовольную улыбочку пришлось стереть.
Ко мне подошёл маркёр. После официального поздравления, почтительно наклонившись, он торжественно вручил мне, раскрыв веером, четыре немного помятых банкноты.
Я уже собрался было покинуть поле этой славной битвы, как лёгкое покашливание за спиной заставило меня обернуться.
Передо мной стоял пригласивший для меня маркёра молодой человек.
— Позвольте представиться. Шнайдер Степан Валерьевич. Можно просто Степан.
Я пожал протянутую мне руку.
— Антон. Антон Орлов.
Степан расплылся в улыбке.
— Как же вы, голубчик, четыре шара с одного удара-то занесли? Такого в наших краях отродясь не бывало, — Степан и не пытался скрыть своего восхищения.
Закончив фразу, он, как мне показалось, даже слегка поклонился. Степан, как и маркёр, разговаривал необычно: плавно и мелодично растягивая, словно напевая слова. Особенно мне понравилось его прикольное оканье, напоминавшее говор моих деревенских друзей по летним каникулам.
— Полно вам, сударь, — пытаясь изобразить устаревшую речь и немного подражая Степану, ответил я. И добавил:
— Случайность, чистой воды случайность. Мне просто повезло.
— Ну, раз вы такой удачник сегодня, не сыграть ли нам партию на интерес, Антон? Рубликов на́ сто, скажем? — Степан испытывающим взглядом смотрел на меня, не мигая.
— Хочу мороженое, хочу пирожное, — напоминая о хотя и приглушённом адреналином, но никуда не девшемся голоде, закапризничал Рифмоплёт.
— Ок. Быстро разделаюсь со Степаном, заберу плывущие мне в руки деньги и сразу в трактир.
Я, разрешив возникшую дилемму, натянул на свою немного погрустневшую физиономию маску безмятежности и беспечным голосом спросил:
— А не покажете ли вы мне свой кий, друг мой?
И Степан, воодушевлённый моим согласием, увлёк нас, по-дружески придерживая меня под локоть, увлёк нас свободному столу в другом конце зала.
Пока, улыбаясь мне как старому знакомому, маркёр готовил для нас стол, я потестил кий Степана. Даже успел немного пристреляться на соседнем столе. Кий был не лучше и не хуже, практически копией того, с которым я уже имел дело. Отличие было лишь в рукояти, вокруг которой, словно искусно набитая татуировка, изящной змейкой закручивались спиралью золотые буквы монограммы.
— Подарок князя, — понизив голос, сообщил подошедший Степан.
— Князя — так князя. Хорошо, не царя, — я мысленно ухмыльнулся и, возвращая кий, спросил:
— Изволите разбить, сударь?
Степан, утвердительно качнув головой, наклонился к столу. Игра началась. Разбой вышел немного смазанным, и шары медленно рассыпались по столу.
— Ваш удар, Антон, прошу, — передавая кий, сказал Степан. Я не спеша обошёл вокруг стола, оценивая ситуацию:
— А, кстати, как играем, Степан? Американку? Русскую?
Мой безобидный вопрос, будто пропущенный исподтишка удар, привёл Степана, казалось, в полное замешательство.
Он неестественно засмеялся. Закашлялся. Подошёл к столику, выпил воды и лишь потом, развернувшись ко мне, вкрадчиво, как мне показалось, спросил:
— А вы сами, господин Орлов, как предпочитаете?
— Ну, русскую так русскую, — будто не заметив ничего странного, ответил я и одним точным ударом отправил двух «свояков» по домам.
Я, быстро войдя в азарт и получая при этом истинное удовольствие, увлёкся игрой настолько, что перестал считать очки на падавших в лузы шарах и остановился лишь от громкого возгласа Степана:
— Верняк, господин Орлов!!!
Я оторвался от стола и, посмотрев на стойку, насчитал 68 очков.
Для выигрыша мне оставалось забить всего один, причём любой из оставшихся шаров. Я оценил расклад. Верняк, или «мёртвый», по моей терминологии, шар стоял в одиночестве у средней лузы. Именно к нему и был прикован застывший взгляд Степана. Забивать такие подарки для меня для меня уже давно было табу, и я ещё раз внимательно осмотрел стол. Наконец я нашёл достойный для победного удара шар, занимавший, казалось, совершенно непробиваемую позицию. Он стоял у дальней лузы, практически полностью прикрытый «охранником».
Единственный, почти призрачный шанс на победу давал мне мой самый любимый и одновременно самый сложный удар.
— Кто не рискует, тот остаётся голодным, — подначил меня давно притихший Рифмоплёт.
Я принял решение:
— Сухой лист, господа, — мой звенящий голос сорвал аплодисменты, нарушившие тишину полупустого зала. Уже давно все присутствующие, включая маркёра, внимательно следили за нашим поединком.
Я наклонился, «просчитал» траекторию и резким, почти вертикальным ударом отправил по большой дуге бешено вращающийся биток. Биток почти беззвучно коснулся моего шара и, казалось, замер на месте. А дальше… Дальше была уже чистая магия. Мой неподвижный шар, будто подхваченный невидимым течением, медленно вращаясь, «поплыл» к лузе и, на мгновение задержавшись на её краю, бесшумно, как сорвавшийся с ветки осенний лист, скользнул в её лоно.
Я уже второй раз за день принимал поздравления от незнакомых, хоть и странно одетых, но, казалось, вполне приятных людей. Этот чужой мир уже не только не пугал, но и даже умел доставлять вполне себе земные радости. И это начинало мне нравиться.
— Извольте, сударь. Ваш выигрыш. Сто рубликов, как и договаривались, — Степан, улыбаясь, вручил мне деньги.
— Сегодня мой день, Степан. Честно говоря, мне давно уже так не везло, — попытался я разрядить обстановку.
— Вы преподали мне восхитительный урок, Антон. Такого ни за какие деньги не купишь. И, если не секрет, где вы обучились так превосходно играть? — ничуть не выглядевший огорчённым Степан пристально смотрел на меня.
— В Москве, где ж ещё? — не подумав, машинально ответил я.
Степан, словно получив нужный ему ответ, облегчённо вздохнул и без остановки, уже более официальным тоном, продолжил:
— Господин Орлов. Не окажете ли мне честь отобедать со мной?
Я мысленно улыбнулся. Наши интересы идеально совпадали:
— Конечно, сударь. С удовольствием принимаю ваше предложение.
— Просто превосходно, — Степан был явно доволен. — Буду ждать вас в местном ресторанчике на втором этаже. Скажем, через полчасика. Вам будет удобно, Антон?
— Решено, — я улыбнулся, и, обменявшись крепким рукопожатием, мы разошлись. Проходя мимо ресепшен, я прихватил с собой выложенную на стойку газету и поднялся в номер.
Запах типографской краски, неприятная сухость на кончиках пальцев разбудили во мне давно забытые ощущения детства. Я увидел читающего свои первые слова мальчика, сидевшего на тёплых маминых коленях и увлечённо водившего пальцами по газетным строкам.
— Мама. Она наверняка вся испереживалась уже, — обречённо вспомнил я, усаживаясь в кресло.
Я развернул газету. На последней странице, под заголовком «Прощальный концерт Орфея русской сцены», была фотография любимого маминого оперного певца Собинова. В лёгком замешательстве я прочитал заметку. 30 июля в Городском театре состоится концерт великого тенора Л. Собинова.
— Он же давно…
Чуть не порвав, я резко развернул газету на первую полосу.
Так. Ярославские губернские ведомости… Глаза сами нашли дату.
25 июля. Так и не прочитав год, я вздрогнул, и в этот момент мозг будто сломался: цифры в глазах поплыли, завибрировали и начали вращаться. Всё быстрее и быстрее, пока не превратились в четыре бильярдных шара…
Шары продолжали вращаться, не давая разглядеть их номера. Я вдруг понял, что уже видел эту картинку сегодня. Четыре забитых мной шара, выставленных на стойке. Маркёр, вручая приз, наклонился, и в этот момент я их и щёлкнул.
Я прикрыл глаза, вспоминая эту сцену, и мой взгляд начал медленно перемещаться по возникшей в памяти фотографии.
— Так. Первым я забил «Туза». Потом было «Восемь» — мой ДР. Следующей стояла «Девятка», и, наконец, моя Счастливая «Семёрка» — последней…
Услышав шелест выпавшей из рук газеты, я открыл глаза.
Глава 5. Рыжая незнакомка
«25 июля 1897 года. Ярославль» — это был приговор. Суровый, бесстрастный, но наконец реальный. Все эти часы, отбросив насмешки рассудка, подсознание «по кирпичику» собирало, пусть и не идеальную, но по-своему логичную картину мира. И центральным элементом этой картины был Проникатель.
Не просто так я вертел его перед сном. Я так и не поверил до конца в возможность, что он сработает, и, видимо, позволил себе легкомысленную попытку, надеясь в крайнем случае отделаться лёгким испугом. И теперь имеем вот это вот все.
Я взял в руку Проникатель и, сжимая его прохладные грани, почувствовал, как моё, сковавшее разум мрачное ледяное спокойствие, дало первую трещину. Осторожная, слабая, но уже настоящая — надежда вернулась.
— Не надо печалиться — вся жизнь впереди… — очнулся Рифмоплёт.
— Надейся и жди… Да хоть заждись, — мрачно ухмыльнулся я. Уже давно было пора не ждать, а действовать.
— И действовать с умом, а не как обычно, — скосив взгляд на Проникатель, отбросив эмоции, уже спокойно подумал я.
До обеда со Степаном ещё оставалось немного времени, и я, отложив Проникатель, снова взялся за чтение. Взгляд упал на портрет в центре первой полосы. «Его Сиятельство Князь Берест», как гласил заголовок. Властное лицо, холодный взгляд, мундир, усыпанный орденами.
Необычный металлический шлем на его голове сразу привлёк моё внимание. Его странная форма и вытянутые пластины, напоминающие антенны, по бокам. До кучи светящийся шар в навершии. Все это делало его больше похожим на чуждое этому миру устройство, чем на старинный доспех.
Ради интереса я пробежал глазами по указу князя о «Запрете посещения правого берега реки Которосль и леса за Ярославской Большой мануфактурой». Ниже — интервью с начальником полиции города Виктором Борцовым о «раскрытии сети заговорщиков».
Информации становилось больше, но ясности это не прибавляло.
Я отложил газету, поднялся и, поправив перед зеркалом сюртук, вышел из номера. Пришло время обедать…
Степан уже ждал меня. В центре стола «слезился» запотевший пузатый хрустальный графин, соседствующий со стеклянной банкой аппетитных огурчиков, переложенных смородиновым листом. Я, кажется, был готов съесть уже хоть смородиновые листья. Выросший из-под земли официант услужливо придвинул кресло, и я уселся, стараясь лишний раз не смотреть на огурчики голодным взглядом.
Усадив меня, официант, не задавая лишних вопросов, наполнил наши рюмки.
— Вина? — добродушно улыбаясь, спросил Степан.
— Не откажусь.
Я поднялся вслед за Степаном, держа ледяную рюмку в руке. Наши взгляды встретились.
— За знакомство! — чокаясь со Степаном, я заметил, как на секунду его лицо стало вдруг серьёзным, словно он придавал этим словам важное для себя значение.
— Вот. Извольте, Антон, — подметив мой взгляд, Степан, сдерживая улыбку, протягивал мне наколотый на длинную позолоченную вилку вожделенный огурчик. Отбросив условности, я схватил огурец и, прижав его к носу, глубоко втянул в себя резкий, пряный аромат уксуса с укропом. Ворвавшийся в ноздри солёный дух, насыщенный травами и чесноком, вернул наконец способность дышать. И я, смахнув непрошенную влагу с ресниц, захрустел, казалось, на весь ресторан, яростно уничтожая спасший меня огурец.
— Как вам наши Вятские огурчики? — Степан протягивал мне ещё один огурец. — Будете уезжать, обязательно прихватите пару баночек на подарки. Год будут хрустеть. Это я вам гарантирую.
— Огурчики и впрямь бесподобные, у нас таких не найдёшь, — ответил я Степану, усаживаясь, а про себя, усмехнувшись, добавил:
— До отъезда ещё дожить надо. Так что, любезный Степан, будем посмотреть…
— Принеси-ка нам меню, голубчик, — обратился к официанту Степан.
— Н-н, не надо меню, — с запинкой (сколько ж оно градусов, это вино-то?) заявил я и, как можно увереннее, добавил:
— Целиком полагаюсь на ваш вкус, Степан.
— Как пожелаете, господин Орлов.
Степан, хитро прищурившись, посмотрел на официанта: — Тогда…
— Я понял, ваш двойной «Фирменный», Степан Валерьевич, — официант поклонился и исчез.
Убаюкивающее тепло плавными волнами охватывало тело. Я расслабился. Мир вокруг казался безопасным и дружелюбным…
— Я смотрю, вас тут хорошо знают, Степан, — начал я.
— Да. У меня тут до работы два шага. Каждый день, почитай, здесь обедаю. Да ещё и сколько лет уж по выходным с друзьями на бильярде поигрываем. Ещё по одной, Антон? — потянувшись к графину, спросил Степан.
— Помилуйте, сударь. Я ещё от первой рюмки не отошёл. Уж больно забористое у вас вино, — немного смутившись, ответил я.
— Ну, наконец-то, — Степан, с довольной улыбкой потирая руки, словно и не заметив моего смущения, смотрел на подошедшего к столу официанта.
— Обижаете, Степан Валерьевич. И минуты не прошло, — официант с ловкостью фокусника начал расставлять блюда, снимая их с огромного позолоченного подноса, лежавшего на руке.
С невозмутимым видом, забавно окая и проглатывая окончания, он словно объявлял звёзд этого гастрошоу. Я, с восторгом наблюдая эту мизансцену, отмечал для себя совсем уж мудрёные непонятные названия: Трудоножки…, Ярушки…, Ушное…, Душепарка…
Официант закончил выкладку, внимательно осмотрел стол и, наклонившись к Степану, добавил:
— Ушное уже в печи. Готово будет через 30 минут, — и, увидав его одобрительный кивок, бесшумно удалился.
Степан оказался не только искушённым гурманом, но и прекрасным рассказчиком. Через час, ощущая себя готовым лопнуть воздушным шариком, я уже знал: секрет хруста Вятских огурцов, чем ярушки отличаются от пельменей, как возникло название «Трудоножка» и почему «Разсол» не терпит куриных яиц… Названия были настолько нелепо-настоящие, что захотелось как-нибудь потом проверить: они были выдуманы — или я, и правда ем настоящую аутентичную «историю».
— Душепарка, господа, — официант поставил на стол хрустальный кувшин, наполненный золотисто-янтарной жидкостью. Медово-ягодное тепло тут же наполнило воздух пряно-травяными ароматами…
Я мысленно проговорил это необычное название. Слово звучало слишком естественно и понятно, чтобы быть выдумкой — из тех вещей, которые когда-то существовали, а потом просто исчезли из обихода, но до сих пор звучали, как что-то давно знакомое.
Я сделал небольшой пробный глоток. Приятное тепло душепарки быстро разливалось по телу, растворяя в себе остатки утреннего стресса. Мир вокруг казался уже не таким уж и враждебным, а Степан, так и вовсе — другом. Внезапно это меня насторожило: слишком уж быстро мне стало так хорошо и спокойно на душе.
— А чем вы занимаетесь, Степан, если не секрет? — начал я, сделав небольшой глоток.
Степан улыбнулся, его глаза лукаво заблестели.
— Аптекарь я, господин Орлов. Моя лавка тут совсем рядом – прямо за углом. Знаниями предков о травах да кореньях промышляю. Случается – и для самого Князя Береста снадобья готовлю.
— Князь Берест, — мысленно повторил я. — Выходит, здесь все по–взрослому, и это вовсе не просто местная экзотика.
Перед глазами тут же всплыл странный шлем на голове князя, вдруг напомнившего мне Мага с обложки. Я кивнул, сохраняя выражение вежливого интереса:
— Князя? Я видел его портрет в газете. Такой… необычный шлем на голове. Как у витязя.
Степан, вмиг став серьёзным, задумался.
— Да… у Князя свои представления о… защите. И о власти тоже, — он понизил голос почти до шёпота. — Но, о символах правителей нам с вами судить негоже.
Степан отхлебнул душепарки, и его лицо вновь расправилось.
— Кстати, о газетах… Не видели? Там про концерт Собинова писали.
Я не смог скрыть свой неподдельный искренний интерес:
— Как же, читал! Леонид Витальевич? Неужели тот самый? Я и не думал, что он… ещё поёт…
Во взгляде Степана снова возникло оценивающее выражение, которое я уже видел сегодня.
— Попался, — мелькнуло у меня. — Слишком много знаю для приезжего.
— Тот самый, голубчик! — воскликнул он. — Поёт. Да ещё как! Орфей русской сцены! Ажиотаж невероятный. Все билеты раскупили за пару дней.
В этот момент Степан выдержал паузу, явно наслаждаясь произведенным эффектом.
— Но для вас, Антон… я, возможно, смогу достать. У меня еще остались знакомства в театре.
Глядя на загадочно улыбавшегося Степана, я вдруг понял: он совершенно искренне, по–дружески хотел помочь мне попасть на этот концерт.
— Я буду невероятно благодарен! — сказал я без малейшего притворства. — Это было бы просто здорово. Решив воспользоваться возникшей, как мне казалось, дружеской, доверительной атмосферой, я копнул глубже:
— А ещё прочитал в газете: поймали каких-то заговорщиков. У вас и впрямь тут неспокойно? Я думал, Ярославль — город тихий.
Тень набежала на лицо Степана. Он бегло огляделся по сторонам.
— Господин Орлов… — его голос вновь стал тихим и серьёзным.
— Есть такие, кому спокойная жизнь поперёк горла стоит.
«Заговорщики», «Смутьяны», «идеалисты» … Называют их по-разному. Только вот начальник нашей полиции господин Борцов с нарушителями порядка, да и с просто сочувствующими, как мне известно, особо не церемонится. Так что… эту тему на публике, Антон… я бы обсуждать не советовал. Что ж, предупреждение было понятно, и я молча кивнул.
Степан наклонился чуть ближе ко мне. Улыбка сошла с его лица.
— Знаете, Антон… Вы человек удивительный. На бильярде играете феноменально, познания необычные, вопросы ещё страннее. Временами мне кажется, что вы смотрите на наш город не так, как смотрят приезжие. Будто вы знаете о нем несколько больше, чем показываете окружающим.
— Если друг оказался вдруг… — лениво промурлыкал Рифмоплёт.
— Да уж. Вот тебе и простодушный аптекарь. Напоил. Накормил…
Да ещё и душепарка эта растворила своим теплом остатки моей осторожности. Ещё минуту назад я расслабленно предвкушал грядущие приключения в этом безопасном мире, воспринимая Степана уже не просто случайным знакомым, а почти другом. И вот неожиданный, странный вопрос «друга», оказавшегося прямо мастером дедукции (на чём я прокололся-то?), поставил меня перед выбором: изворачиваться, лгать напропалую или довериться?
Я взглянул на Степана. В его глазах не читалось угрозы. В них светился, скорее, интерес учёного, удовлетворённого результатом успешно проведённого эксперимента.
Я медленно выдохнул и негромко, подражая интонации Степана, пошёл ва-банк:
— А давайте договоримся… Я не спрашиваю, как вы догадались. А вы… не спрашиваете, откуда я. Пока что. Я здесь чужой, Степан. И человек, который не спешит сдавать меня первому жандарму, для меня уже очень много значит.
Казалось, полностью удовлетворённый моим ответом, Степан довольно кивнул:
— По рукам. Значит, будем знакомы… заново.
Он поднял свой бокал с душепаркой, и я, с облегчением вздохнул, и молча последовал его примеру. В наступившей тишине мы негромко чокнулись, и раздавшийся тихий звон хрусталя словно подвёл черту под нашим молчаливым договором.
Обед подошёл к концу. Степан отодвинул стул и, достав из жилетного кармана массивные золотые часы на цепочке, эффектно щёлкнул крышкой.
— Прошу прощения, господин Орлов. Вынужден Вас оставить: Князь Берест не любит, когда опаздывают, а у меня еще не все лекарства приготовлены.
Степан поднялся из–за стола , и, оправив сюртук, протянул мне руку:
— Всемерно рад знакомству, Антон, — улыбаясь, произнёс он и, продолжая сжимать мою ладонь, добавил:
— Насчёт билета на Собинова я сегодня же наведу справки.
Я встал вслед за ним, по-настоящему растроганный его участием.
— Я бесконечно вам благодарен, Степан. Вы и представить себе не можете, насколько это важно для меня. Мы вышли из ресторана в прохладный, залитый ярким светом хрустальной люстры вестибюль и спустились в холл. Я ненадолго задержался перед массивными дубовыми дверьми, глядя сквозь их стекла незнакомую улицу за ними. Безмятежная ленивая расслабленность от сытного обеда и удачной, как казалось, договорённости понемногу уступала место тревоге.
— Степан, — обратился я к своему новому и пока единственному в этом городе знакомому, собиравшемуся уже спуститься по лестнице.
— Посоветуйте, куда можно сходить? Хочется по городу немного побродить, осмотреться.
Степан с готовностью обернулся, будто ожидав подобного вопроса:
— Обязательно сходите на Стрелку. Это визитная карточка города, можно сказать, — улыбнувшись, Степан размашистым жестом указал направление.
— Отсюда рукой подать. Доберетесь сначала до Американского моста, — он махнул рукой в сторону большого окна, — а там уже не заплутаете. Виды — загляденье! Особенно сейчас, под вечер.
Улыбка внезапно сошла с лица Степана, сделав его вновь серьёзным.
— Только будьте осторожны, Антон, — сказал он, понизив голос, и внимательно осмотрелся вокруг.
— Я слышал – на другом берегу реки … там сейчас неспокойно. После недавнего указа Князя проход на правый берег Которосли ограничили. Думаю, не стоит вам, Антон лишний раз искушать судьбу, да и княжескую стражу, тем более.