- -
- 100%
- +
-Пусть запекается, пока я буду рассказывать. Служил я снайпером. Офицер спецподразделения главного разведывательного управления генерального штаба вооруженных сил СССР, а затем и России.
-Однако? Все конфликты твои?
-Почти все, кроме Приднестровья, ну и Фергану не буду считать за боевые. Когда узбеки туркам-месхетинцам резню устроили, работать не пришлось.
-В смысле – стрелять?
-У нас не говорят стрелять, мы говорим – работать.
.
-Давай еще по рюмке, я только сейчас понял, что мы твою пьем. Крепкая.
Я его перебил.
- Водка не совсем моя, жена делает на ореховых перегородках. А эта, что сейчас пьем, сделана на травах и цветах. Друзья, когда были живы и приезжали, выпивали литрами, ничего другого не признавали – Наташкин виски подавай!
-Раз друзья приезжали, значит гостеприимная у тебя хозяйка.
-Да, никого не выгнала.
И произнеся эти слова, я вдруг почувствовал необъяснимую теплоту к моей жене, ту теплоту, которую я не испытывал так давно, что сейчас она для меня показалась каким-то открытием. А может просто давно не пил, и это - всего лишь действие водки? И вновь подступила совесть, с сочувствием и сожалением заглянув в мою душу. Ведь все скандалы в моей семейной жизни происходили только из - за моих любовных интрижек и романов, в зависимости от продолжения. Иногда романы заканчивались внебрачными детьми. Я врал, выкручивался как мог, врал жене, врал любовницам. Больше всего от этого страдала моя мама, до сведения которой «доброжелатели» доносили мое очередное приключение. Естественно, из самых лучших побуждений.
Со мной таких приступов совести давно не было. Я взял бутылку и машинально налил себе стопку до краев.
-Извини, Сергей.
- Ничего. Бывает. Пришла товарищ совесть. От меня она не отходит, налей и мне тоже. Напиток бесподобный. Я готов рассказать. Никому не рассказывал, хотя психолог наш говорил, что такое тяжело носить в себе. Священнику исповедовался. Готов выслушать?
-Тебе решать.
-Тогда слушай.
И Сергей начал свой рассказ.
ГЛАВА 2
Я наблюдал за аулом, расположенном в горном массиве Северного Кавказа. Позицию для меня выбрала и подготовила наша разведгруппа, досконально изучившая все подходы к аулу и установившая минные заграждения. Когда все было подготовлено и доложено наверх, настало время работать группе офицеров снайперов ГРУ.
Задача была обычной: ликвидировать одиозного боевика-террориста, недавно совершившего дерзкий набег на одно из российских селений. Впрочем, не боевика. Моей группе было поручено ликвидировать (слово убить в боевых донесениях было не принято) старика, отца этого самого террориста, своими вылазками донимавшего российские селения и нервировавшего наше руководство.
У мусульман было свое правило проведения похорон. Ели человек умирал в первой половине дня, он должен был предан земле до наступления вечера. Если смерть приходила за ним вечером, человека хоронили на следующий день. Как правило, все родственники, близкие и дальние, обязаны были собраться в доме умершего или погибшего и воздать почести подобающие в этом случае.
Предполагалось, что и сын, узнав о трагической смерти отца, обязан прибыть в родительский дом, где его будет ждать с нетерпением наша боевая группа или снайперская двойка.
Я наблюдал через бинокль за домом своей будущей жертвы. Бинокль - это окно в другой мир, позволяющий заглянуть в сокровенные места, порой невидимые ввиду своей малозаметности или маловажности. На что в привычной обстановке просто не обращаешь внимания. Винтовка в кофре лежала рядом. Я был в маскировочном комбинезоне “ Снег”, стояла зима. Подо мной было термоодеяло, чтобы не пропустить холод, сверху меня укрывала термическая накидка, на случай если у горцев имелся тепловизор, позволявшая скрыть тепловые излучения человеческого тела.
Помимо термобелья на мне были одеты женские безразмерные капроновые колготки, а в зимних берцах поверх стелек с подогревом лежали женские гигиенические прокладки. Kто придумал эти дополнения к снаряжению, точно было неизвестно. Одни говорили, что рыбаки - любители зимней рыбалки, зарабатывавшие простатит возле лунки в надежде поймать несколько рыбешек, другие утверждали, что все эти изобретения принадлежали охотникам, выслеживающим зверя на сорокаградусном морозе в тайге. Но кто бы не придумал – вещи были исключительно полезные.
Старшина, собиравший нас в командировку и постоянно чем-то недовольный, бубнивший себе под нос, пытался всучить нам несколько памперсов, из лучших побуждений. Но памперсы были отвергнуты с негодованием и пожеланием старшине самому их носить до самой выслуги. Находиться в лежке мне нужно было практически весь световой день до того момента, пока пуля, пройдя через ствол, оставляя после себя едкий запах сгоревшего пороха, отправиться на встречу с целью. Мы не называли бандитов, террористов, боевиков людьми - просто цели. Цели, подлежавшими ликвидации.
За моей спиной находились наблюдатели, группа прикрытия и, возможно, еще снайперские двойки. Где-то на аэродроме в вертушках дремали экипажи, готовые в любой момент подняться в воздух. Ракетчики ожидали команды на пуск ракет или реактивных снарядов, в случае если что-то пойдет не по плану. За нас волновались и переживали люди в погонах с большими звездами.
Я обучен, подготовлен, экипирован, собран, полностью устремлен на выполнение боевой задачи. Любой ценой. Даже ценой собственной жизни. Жизнь. Жизнь. При всем вышесказанном, жизнь моя стоила не дороже стрелянной гильзы.
Село пробуждалось, над крышами потянулись вверх тонкие струйки сизого дыма, ветер издалека донес запах горевших поленьев и кизяка. Подали голос собаки, где-то на окраине встрепенулся и заголосил первый петух, своим толи воплем, толи криком, давая знать, что наступило утро. Словно по команде начали блеять овцы и бараны. Во дворах показались женские фигурки. В черной до пят одежде и такого же цвета платках, повязанных на свой особый манер, вокруг голов.
В центре аула был источник. Из нескольких домов вышли женщины с ведрами и кувшинами, и направились набрать воды. Но прежде чем уйти, они успевали поговорить минут десять – пятнадцать. Отдаленно был слышен смех молодых девушек и разговор женщин постарше. Очевидно, источник был единственным местом для общения. Возможно где-то еще находился небольшой магазин. Мужчины появлялись позже, в папахах, останавливались, здоровались или обнимались, закуривали. После по двое или даже по трое направлялись к какому-нибудь дому, очевидно, хозяин приглашал гостей пить чай.
Это, если не позволяла погода. В летнее время чаепитие в садах и дворах могло затянуться за полночь. Появлялась стайка ребятни разного возраста. Старшие стояли отдельно, младшие на почтительном расстоянии. У всех в руках были веревки, длиной полтора-два метра. Я долго не мог понять зачем веревки нужны детям? Пока однажды не увидел, как один трехлетний, может чуть постарше, малыш не набросил петлю на голову сорвавшемуся с привязи бычку. Ребенок, упираясь изо всех своих детских силенок, притащил бычка домой. Спустя некоторое время пришел хозяин бычка, похвалил малыша за смекалку, заплатил какой-то выкуп ушел, забрав бычка, а в доме начались приготовления к празднику. На улице (было лето) во дворе расставлялись столы, резался барашек. Собирались гости, звучала музыка с обязательной лезгинкой и беспорядочной стрельбой в воздух из автоматов.
Сам виновник торжества сидел со взрослыми за одним столом, на зависть соседским мальчишкам, оседлавшим забо и втайне завидовавшим, что этому сопливому, а не им, так здорово удалось отличиться. Больше всех поступком сына гордился отец. Потому, что сын в детском возрасте понял смысл жизни, как нужно зарабатывать деньги. Поэтому другому учиться не зачем. И не у кого. Мужская часть селения зарабатывала на войне, другой работы ни в аулах, ни в городах не было. Вся экономика горной республики была построена на войне. Если войны не было, воевали между собой или грабили соседние села.
Время от времени в наушниках раздавался щелчок: «Все ли у тебя благополучно?». Слово “нормально “ в лексиконе группы было категорически запрещено. Многократно было проверено – не успел сказать нормально, как тут же выходило все с точностью наоборот. Мнительность? Суеверие? У здоровых мужиков, имевших за спиной не один десяток разведывательных выходов. Но как есть, так есть. Я должен был щелкнуть по микрофону два раза, а спустя несколько секунд еще раз. Все благополучно. Ждем.
У горцев была одна особенность, которую трудно принять или понять жителям европейской части России. Мужчин, мужей и сыновей их жены и матери не провожали дальше калитки. Расставания были прохладными, без объятий и поцелуев. Точно такими же были и встречи. Горец, переступив калитку, бросал на землю сумку или рюкзак и, оставив в руках автомат, шел в дом. Вещи приходила забирать жена или дети. Восторг выражался только стрельбой в воздух или лезгинкой. Только лезгинка и ничего кроме лезгинки. Были еще песни, но заунывные, после которых думалось, уж пусть лучше будет лезгинка.
Изучая незнакомый мне мир через окно оптики, я ловил себя на мысли, что никогда не видел мужа и жену идущих рядом. Каждый шел сам по себе. Мужчина чуть впереди. Я не видел, чтобы парень стоял и разговаривал с девушкой, не говоря уже о том, что он мог ей подарить цветы. В лучшем случае, при встрече, обронят пару слов на ходу, не останавливаясь и не оборачиваясь. За столами, будь-то праздник или поминальная тризна, сидели только мужчины, женщины появлялись только чтобы убрать посуду или принести чай. Спиртного мне тоже увидеть не довелось.
Но при всем этом, народ, не имевший до прихода советской власти своей письменности, сумел создать, сохранить и передать из поколения в поколение в устной форме закон воина. За много столетий, до того как японцы написали свой кодекс чести Бусидо. Но одно дело знать, другое дело исполнять. Исполнителей в моем окне познания мира, я не увидел. Я не знал когда и как отцы воспитывают своих детей. Однажды, перед штурмом горного села, находясь неподалеку, я видел, как мать заставляла своего сына что-то сделать. Тот, не обращая на ее крики малейшего внимания, продолжал заниматься велосипедом, пытался натянуть цепь. После получаса воплей, мать швырнув полотенце, ушла в дом. Через некоторое время появился отец, женщина вышла и в сердцах стала ему что-то говорить. Выслушав, мужчина подозвал сына и что-то спросил. Подросток, опустив голову, переминался с ноги на ногу, втянув голову в плечи.
Не дождавшись ответа, мужчина отвесил сыну короткую хлесткую затрещину, от которой мальчишка свалился на землю. Затем мужчина подобрал топор и несколькими ударами разрубил раму велосипеда. Спустя минуту, даже не отряхнув пыль с одежды, мальчишка, схватив ведра стремглав несся к источнику.
Дети получали воспитание, глядя на отношения между родителями. Главным был всегда отец. Главнее только отец отца, старик мог прилюдно отходить палкой или плетью своего сорокалетнего отпрыска. Женщины, всегда замкнутые и молчаливые, превращались в разъяренных волчиц, защищая свой дом. Когда “Вованы “, ребята из внутренних войск, проводили зачистки аулов, помещения и участки вой стоял невообразимый. Мужская половина невозмутимо наблюдала за происходящим со стороны. Иногда дело доходило до стрельбы в воздух.
Из дома, за которым я вел наблюдение, вышла старуха в черном одеянии. Осторожно спускаясь по ступенькам крыльца, если так можно было назвать пристройку к дому, в одной руке она держала два ведра, другой придерживала платок на груди. Очевидно, это была мать боевика, на которого наше командование открыло охоту. И будущая вдова. Следом за женщиной выскочила девочка лет четырнадцати-пятнадцати, голова была покрыта какой-то косынкой светлого цвета в распахнутой куртке. Девочка, догнав старуху, попыталась вырвать у нее ведра, та сопротивлялась, но, наконец уступила и одно ведро вернула настойчивой внучке. Девочка, взяв старуху под руку, пошла с ней к калитке.
Я внимательно наблюдал за домом, обычный дом из камня, коих тысячи в горных селениях, с гостеприимными хозяевами. Зайди туда, товарищ майор, тебя встретят, не скажут салам, а видя, что иноверец, приветствуют: «Здравствуй! Проходи, ваша, ваша - брат, садись ближе к огню». Напоят чаем, пока будут резать барашка станут расспрашивать как добрался, не сильно ли была утомительной дорога? Зайди, майор. Тебя там встретят, чтобы отрезать голову.
Я глянул на часы, прошло четыре часа, еще четыре и меня положено сменить. Кто будет сменщиком – молчаливый, замкнутый Алмаз, весельчак Алабай, проще Серега Рыжий, я не знал. Знал, только что спустя восемь часов от постоянного наблюдения за предполагаемой целью, точнее логовом врага, глаза начнут уставать, и вероятность успешного выстрела начнет уменьшаться. Во дворе дома не было никаких скамеек, из сарая не доносилось блеянье овец или кудахтанье кур, хозяйства родители боевика не держали. Не за чем. Наверное, сынок обеспечивал родителей продуктами и деньгами. Бандитизм ремесло прибыльное, до поры, до времени. Дальномер показывал до крыльца девятьсот метров, температуру воздуха и поправку на ветер подскажут боевые товарищи. Выстрел будет в грудную клетку. Скорая помощь, фельдшера и врачи исчезли с приходом к власти бандитов, не забыв прихватить и медикаменты. Раненому помощь оказать будет некому. Ранение будет смертельным, отца боевика не спасут. Значит с большой уверенностью, завтра отец с сыном на кладбище встретятся в лучшем мире. Виноваты оба. Один – потому что так воспитал, другой – потому что выбрал путь грабежей и убийств. Извечная проблема взаимоотношений отцов и детей здесь приобрела свой оттенок, с цветом крови.
Имел ли я право рассуждать о взаимоотношениях отцов и детей, безусловно. Меня воспитывал отец, кадровый офицер, полковник в отставке. Мать тоже военный врач, майор медицинской службы. Прослужила в санчасти и госпиталях военных городков, где отец проходил службу. До поступления в суворовское училище я поменял три школы, и поэтому никаких связей с бывшими одноклассниками не поддерживал. Не успевал подружиться. Из всей школьной жизни в памяти остался только момент первой линейки, когда меня и еще два десятка первоклашек вывели на школьный двор. Дул промозглый, совсем не сентябрьский ветер, мы стояли в одинаковых белых рубашках с букетом цветов в руках. Родители прижимали своих чад к себе, пытаясь защитить от пронизывающего ветра. И мама тоже прижала меня, спрятав свои руки у меня на груди под букетом. Я не слышал, о чем говорил директор, и почему все вокруг стали хлопать в ладоши, видел только, что рослый парень посадил себе на плечо девочку из моего класса и она стала звонить. Первый школьный звонок. Все эти ощущения новизны и торжественности давно стерлись из моей памяти. Остались только материнские руки и ее тепло, когда мама прижимала меня к себе. И больше в моей дальнейшей жизни такого тепла и нежности мне испытать не удалось. Да я и не пытался, потому что знал, что этому повториться невозможно. Я не был женат. Были знакомые женщины, без каких-либо обязательств.
Но сын у меня все-таки был.
ГЛАВА 3
За неделю до этой, крайней командировки на Кавказ (слово последний в нашей среде говорить не принято), по возвращению из тира, меня остановил начальник штаба.
- Минуту. Как отстрелялся?
-Как обычно.
-Как новая винтовка?
- Пока не понял. Бой вроде хороший, только на рельс Вивера обвесы не так удобно закреплять, попробую планку, может получше станет.
-В командировку какое оружие возьмешь?
-Старое, проверенное, с новым надо повозиться.
- Зайди на КПП, там дежурный сказал, что тебя какая-то барышня разыскивает. Говорит, что жена твоего сына.
-Вот как. Сейчас оружие почищу, сдам в оружейную комнату и подойду.
Начштаба нахмурился: «Давай сюда свой мушкет, хоть и не положено передавать третьим лицам, но начальству можно, дуй на КПП, беременная она. Винтовку после почистишь».
Я шел на КПП, предполагая, что это чей-то глупый розыгрыш или случайность. На КПП дежуривший старший прапорщик через стекло кивнул мне на комнату ожидания, там за столом сидела в девушка зимнем пальто, пальто было явно не новое, возможно даже перешитое. Девушка с неподдельным интересом смотрела на меня.
Из-под пальто отчетливо выпирал живот. Вот дуреха, ей рожать пора, а она на КПП приперлась в игры играть, подумал я.
-Здравствуйте, майор! Я назвал свою фамилию, - можно просто Сергей Иванович.
-Лиза, Елизавета, как вам будет удобнее. Господи, как же вы похожи!
- С кем похожи, с вами?
-Нет, что вы!
Девушка смутилась.
- С вашим сыном. С Владом.
Я присел рядом, снял шапку, положил на стол,
-Вы Лену из Козельска помните? В 1980 году вы на стрельбы приезжали, а она в вашем лагере поваром работала.
Я сморщил лоб, пытаясь вспомнить. Козельск помнил, лагеря с их бесконечными тренировками, ночными и дневными стрельбами, танцы в местном клубе, это я помнил. Лену вспомнить не смог. На память приходили только очень добрые комары, высосавшие не одну донорскую норму крови. Сколько лет уже прошло - двадцать?
Лиза открыла потертую бежевую сумочку, оттуда вытащила пакет и положила на стол несколько фотографий. Лену, мать Влада на фотографии я узнал сразу, худенькая веснушчатая девочка, пригласившая меня в клубе на белый танец. Другие фотографии были похожи на меня.
-Вспомнил. Да, я знаком с этой женщиной, и как выясняется, знаком очень близко. И мальчик на фотографии мой.
Отказываться было бесполезно, да и глупо. Это мой ребенок.
-Я оставлял ей свой московский номер телефона и телефон своих друзей в Калуге. Почему она не позвонила?
- Вы у нее сами спросите, - Лиза запнулась на полуслове - если только трезвая будет.
-Пьет?
Лиза кивнула.
- Бывает, нечасто, но бывает.
-Как ты меня нашла?
- Наняли детектива из ваших, бывший военный. За месяц разыскал.
- Дорого обошлось?
Лиза смутилась.
- Мамино кольцо и сережки.
- Мама знает?
Лиза всхлипнула, а затем затряслась в рыданиях.
- Мамы давно нет.
Этого еще не хватало. Я осторожно обнял девушку, и поймал себя на мысли- все, что я могу сделать, это прижать к себе, и нести околесицу: «Успокойтесь, пожалуйста, вам нельзя нервничать».
- Дежурный- крикнул я- принесите, пожалуйста, стакан воды!
Со стаканами была проблема. Прапорщик принес большой чугунный чайник из солдатской столовой. Из чего они интересно пьют водку после службы, тоже из чайников? Вообще-то в комнате ожидания должен быть графин с водой и несколько стаканов. Совсем служба распустилась.
-Лиза, дочка, давай пару глоточков, прямо из носика, и еще глоточек, вот и славно, -я протянул ей свой носовой платок.
Девушка, утерев платком слезы и нос, вроде успокоилась и смотрела на меня заплаканными глазами. Я про себя в который раз отметил, что слезы меняют цвет глаз у женщин, у Лизы сначала глаза показались мне синими, а теперь стали цвета морской волны.
-А Влад где?
И тут снова началась истерика, да еще посильнее первой. Влада призвали в армию и после полгода учебки, отправили на Кавказ, в Моздок, а затем распределили в одну из воинских частей, действовавших в горных районах Чечни. И вот уже полтора месяца от него нет никаких известий. Обращались в военкомат, оттуда звонили в часть. Из части сообщили, что сержант Николаев пропал без вести, но командованием предпринимаются все усилия по розыску военнослужащего. Стандартная дежурная отписка. Никто там палец о палец не ударил, чтобы найти солдата. Да и зачем? Новых пришлют, сколько нужно.
- Успокоилась, найдем. Ты где остановилась?
По молчанию я понял, что Лиза только приехала и жить ей негде.
-Собирайся, давай мне сумку большую, поедем.
- Куда?
- Домой, там будешь жить, я бываю редко, кроме тебя будет еще кошка, кошка соседская, но живет у меня, я думаю вы с ней поладите.
-Ой неудобно мне -затараторила Лиза,- вы же меня совсем не знаете.
- Да мне и знать больше ничего не нужно. Ты жена моего сына, мать его будущего ребенка, моего внука. Что мне еще должно быть известно? Расписаться хоть успели?
-Ой, конечно! Я к нему в учебку в Ковров приезжала, там командир части, дядечка такой добрый, он нам разрешил расписаться и еще в ЗАГС позвонил, чтобы не затягивали.
- А как фамилия сейчас у тебя?
-Николаева Елизавета Станиславовна, а муж Николаев Владислав Сергеевич.
Хорошо, хоть отчество мое дала и на том спасибо.
Вечером после работы в школе ко мне на перекур зашла моя соседка Лена, жена, а теперь уже вдова моего погибшего друга Кости Воронова. У Ленки росла дочь школьница Настька, и маме неэтично было курить дома в присутствии дочери хотя я сам лично ловил Настю с подругами, курящими на лестничных площадках. Поэтому, если мама возвращалась с запахом сигаретного дыма, то это накурили друзья дяди Сережи. Пропустив Ленку на кухню, я плотно прикрыл дверь и приоткрыл форточку.
-Кто у тебя там, неужели к нашему отшельнику наконец-то пожаловала дама, у меня есть повод для ревности?
-Ни малейшего. Дама-девчонка, беременная моим внуком, или внучкой, жена моего сына,ее зовут Лиза. Сын у меня нашелся, Ленка, и потерялся, сразу. Служит он срочником на Кавказе, но я найду. Ты меня знаешь.
-Ох ты, ах ты, а ты еще тот ходок оказывается, тихушник. Сразу и сын, и невестка, и внук, а мать сына где?
- В Козельске. Мое приключение двадцатилетней давности.
-И ты уверен, что это твой?
-Уверен, Лена, фотографии видел. Вы часто произносите – «сердце матери», вкладывая в эти слова какой-то сакральный смысл, но у отца тоже есть сердце и, болит оно не меньше материнского. Просто вида не показываем, нельзя. С мамой после разбираться будем, почему так вышло. Я оставлял ей свой московский телефон и телефон и адрес своих друзей в Калуге. Почему не позвонила и не поехала к моим знакомым, ума не приложу. Возможно, были какие-то обстоятельства непреодолимой силы. Очень хочется надеяться, что были.
- А я дура мечтала, что ближе к пенсии мне рискнешь предложение сделать. Уедем в деревню, как мечтал мой Костя, купим дом на берегу реки, а вокруг обязательно лес. Я в местную школу техничкой, училкой - упаси Бог, а ты по хозяйству. Курей заведем. И корову. С быком!
Ленка сильно, с какой-то злостью вкрутила окурок в чайное блюдце, служившее пепельницей.
-Врешь ты все, Ленка, никогда ты не надеялась и не потому, что я повода не давал, а просто знала, что у парней, с которыми мы служим, есть одно железное правило: жены наших друзей - существа бесполые.
- Именно, существа! Я не понимаю, зачем вы, которые избрали такой путь, вообще женитесь, заводите семьи? Вас вообще в инкубаторе или какой-то специальной лаборатории надо выводить, как киборгов. Ты думаешь, когда вы были на своих выходах, я хоть одну ночь спала? Каждую минуту, каждую секунду я ждала. Ждала звонка по телефону, ждала звонка или стук в дверь, если ночью. Думаешь, пока вы там лежали в своих спальниках, со своими мушкетами, мы, ваши жены живем как ни в чем не бывало? Мы там, вместе с вами, замерзаем или мокнем под дождем, тащим ваши дурацкие вещмешки или снаряжаем патронами магазины от автоматов. И пока вы там, мы не живем, мы существуем, ходим, улыбаемся, готовим еду, которая в горло не лезет. Когда он уходил на свой последний выход, я ему сказала, возвращайся и будем решать. Я так больше не могу. Ты выслужил все сполна, три ранения. Хватит, баста. Или ты уходишь…
-Или что? – голос его прозвучал как-то глухо.
Он уже стоял в дверях, обернулся, хотя раньше никогда не оборачивался и так посмотрел, с какой-то детской улыбкой, с какой-то беззащитностью. Мне бы дуре броситься к нему на шею, вцепиться руками и не отпустить. А я как будто оцепенела, не могла пошевелиться, словно столбняк хватил. Так же ждала звонков, дождалась, позвонили в дверь. Двое военных, не помню с какими званиями, но не ваши, от вас порохом пахнет, кровью, бензином, дымом костров, а те лощеные были, ухоженные, аромат одеколона еще пару дней на площадке стоял. И медсестра со шприцом наизготовку. Очнулась уже на диване, когда подруги пришли. Родители мои и мужа приехали. Поэтому ты прав, Сережа, ни как мужа, ни тем более как любовника я тебя никогда не рассматривала. Друг, сосед, боевой товарищ моего Кости. Я помню, как первое время ты мне деньги в почтовый ящик подкидывал. Только не говори, что не ты. Соседи сказали.
- Так это не только я, все ребята по возможности собирали, ну я жил один, у меня возможностей было чуть больше.
- Все очень просто, Сережка, я умерла вместе со своим мужем на этом горном перевале. Я не живу, существую.
-А Настя?
- Что Настя? Вырастет. Дочь Героя России, у нее своя жизнь, а моя закончилась. Пыталась забыть, головой об стенку билась, ни таблетки, ни водка не помогали. Помогали, но на время. У меня даже любовник появился. Родитель моего ученика, теперь уже бывшего. Коммерсант, или бизнесмен, довольно-таки при деньгах дядька. Цветы дарил охапками, замуж звал, хочешь в Париж, хочешь на Мальдивы. А я смотрю на него и чувствую, еще мгновение и меня вырвет. Даже интим с ним пыталась создать. Господи, как же это мерзко! Две бабы в одной постели. Отшила, сказала - будешь продолжать-обращусь к тебе. Все равно звонит. Пишет, корзины с цветами присылает, Настьке какой-то комп крутой подарил. Не могу ему, дураку, объяснить, что ничего мне в жизни не интересно. Мне сама жизнь неинтересна. Помнишь, когда вы собирались, то все время песню пели про казака? Жалко только мамку, жалко только волю, жалко только шашку да буланого коня. Жену не жалко, чего ее жалеть -то?