- -
- 100%
- +
— Давай, Алиса, давай… — выдохнула она себе под нос. — Только не сломайся. Не смей.
Она видела их всего пару раз — и каждый из них оставил след, будто ожог. Не шрам даже, а нечто глубже, внутри.
Отец… Грубые руки, запах перегара, искажённое гневом лицо. Он не разговаривал — приказывал. А когда Алиса не слушалась, поднимал руку. Первый раз — когда она не убрала со стола вовремя. Второй — когда не захотела идти в магазин среди ночи. А дальше она уже сама не помнила, что было поводом, а что — просто привычкой.
Мать… Тонкая, сухая, с нервными руками и голосом, натянутым как проволока. Она не била — нет, но слова её резали сильнее пощёчин. «Ты как отец, такая же злая…», «Никому ты не нужна, и мне не нужна…» — это Алиса помнила дословно. Как пластинка, заевшая на одном треке.
Она снова ударила грушу. Раз — за ту зиму, когда мерзла на лестничной клетке. Два — за день рождения, о котором никто не вспомнил. Три — за каждое «ты не такая, как надо».
Руки устали. Боль в костяшках казалась правильной, заслуженной — как будто именно её она и должна была чувствовать, а не ту, другую, что стояла комом в груди.
Алиса медленно опустила руки. Прижалась лбом к груше. Глаза закрылись сами. Тишина. И только в груди — знакомая пустота, холодная и глухая.
— Надо дышать, — прошептала она себе. — Просто дышать.
Но даже воздух в этот момент казался тяжёлым.
Кто-то откашлялся, и девушка чуть скосила глаза и увидела Алексея Иннокентьевич, который с вежливой улыбкой спросил:
— Мы можем с вами поговорить?
Алиса едва заметно вздрогнула. Она не оборачивалась сразу — просто стояла, прижав лоб к груше, будто надеялась, что та примет на себя весь её вес, все её мысли, всё, что расползается внутри.
— Чёрт, — тихо прошептала она, едва слышно.
Её сердце дернулось, но не от страха — от злости. Злости на себя, на жизнь, на тех, кто снова вторгся в её мир, пытаясь в нём что-то сломать, перекроить, при этом даже не удосужившись понять, что за человек перед ними.
Она медленно выпрямилась, провела рукой по лицу, стирая пот и ту предательскую влагу, что почти пробилась на глаза.
— Говорите, — не оборачиваясь, произнесла она. Голос был ровный, но в нём звенела усталость. — Если пришли сказать, что я недостойна — давайте. Лучше сразу.
За спиной послышались шаги — неспешные, аккуратные. Алексей Иннокентьевич остановился чуть поодаль, не нарушая дистанцию.
— Я не собираюсь вас упрекать, Алиса. Просто хочу понять, — мягко сказал он.
Она наконец обернулась. Лицо у неё было упрямым, подбородок чуть вскинут, губы поджаты. Но глаза… В глазах бушевало всё: гнев, усталость, и — будто в самом-самом глубоком слое — отчаяние.
— А что тут понимать? — с усмешкой сказала она. — У меня такая семья. Некоторые приносят в колледж пироги от мам, а у меня — сотрясение от отца. Всё просто, правда?
Алексей Иннокентьевич на мгновение замолчал. Он смотрел на неё внимательно, будто взвешивая слова, не торопясь с выводами.
— Я видел многое за свою жизнь, Алиса. И, поверьте, знаю, как непросто приходится тем, кто прорывается из того… из чего вы, очевидно, вышли. Я не пришёл осуждать вас. Я пришёл понять — готовы ли вы бороться дальше. Не руками. А вот здесь, — он коснулся пальцами виска, — и здесь, — положил руку на грудь, — где живёт характер.
Алиса молчала. Она хотела быть резкой, колкой. Хотела оттолкнуть его, как отталкивала всех, кто делал вид, что понимает. Но что-то в его голосе… в его спокойствии… останавливало.
Она лишь чуть пожала плечами:
— Я всё равно никому не нужна. Таких, как я, в умные колледжи не берут.
Алексей Иннокентьевич чуть наклонил голову, и его голос стал твёрже:
— Таких, как вы, берут туда, где ценят силу духа. Вы впечатлили многих. Не боевыми приёмами — а тем, как держитесь. Несмотря ни на что. Не торопитесь ставить на себе крест, Алиса. Возможно, вы удивитесь, кто всё ещё за вас.
Он развернулся и пошёл прочь, оставив после себя тишину… и искру надежды, едва заметную, как свет далёкой звезды.
Алексей Иннокентьевич остановился, будто что-то вспомнил, и вернулся на пару шагов назад. Лицо его потемнело от внутреннего чувства вины, а голос стал тише, но не менее твёрдым:
— Знаете… Я ведь ещё и хотел извиниться, — он провёл рукой по затылку, будто пытаясь стряхнуть груз слов, — В НеоПолис мы берем ребят из самых разных социальных групп. Это наш принцип — давать шанс. На новую жизнь. На развитие. На выход из того, где было темно, грязно, и не по их вине.
Алиса молча смотрела на него, не двигаясь. Слова будто проникали сквозь кожу, вызывая болезненное, но живое эхо.
— Когда мы понимаем, что ребёнка воспитывают не родители, или когда они не участвуют в жизни, — продолжил он, — мы… ищем их. Привозим. Только на один день — показать. Не всегда, но иногда это работает. Иногда отец или мать, увидев, чего добился их ребёнок, меняются. А иногда — это просто акт… закрытия гештальта, что ли.
Он тяжело вздохнул, и впервые в его голосе послышалась усталость:
— В вашем случае… я забыл отменить эту просьбу. Забыл. Мы планировали… потом, когда вы окрепнете, когда сами захотите. Но время вышло, всё сработало по шаблону. И вышло — вот это.
Он замолчал.
Алиса стояла, сцепив пальцы в кулаки. Щеки горели от стыда — не перед ним, нет — а перед собой. Она снова почувствовала себя той девчонкой из триста шестой школы, которая мечтала просто исчезнуть.
— Я не ждал, что вы их сбросите с лестницы, конечно, — Алексей Иннокентьевич вдруг усмехнулся, коротко, без злобы. — Но, знаете… возможно, вы сделали то, на что у многих не хватает сил. Отрезали. До конца. А это тоже… шаг. Не все они красивые, но иногда — необходимые. Давайте я заплачу вам, в качестве извинений, — мужчина достал бумажник, но Алиса его остановила, сказав:
— Я не возьму денег. Сам факт, что меня оставляют в НеоПолисе огромный подарок.
Он кивнул и развернулся:
— Не сдавайтесь, Алиса. Никому. Даже самой себе.
И ушёл, оставив за собой ветер, тишину… и ту самую искру. Едва заметную. Как свет далёкой звезды, что всё равно освещает путь.
Глава 24
Прозвенел звонок, звонко и резко, срежиссировав окончание пары, как театральный гонг. Студенты зашевелились, загремели стульями, заговорили, засмеялись, покидая аудиторию. Но Матвей, собирая тетради, украдкой бросил взгляд на Алису.
Уже неделю она почти не разговаривала. Не смеялась. Не спорила. Не колола его своими острыми, меткими замечаниями. Просто сидела тихо, будто в ней отключили звук. Уходила сразу после пары, избегала компании, пропускала обеды. Даже глаза её, всегда живые, полные внутреннего огня, теперь были тусклыми, как пепел от давно сгоревшего костра.
Сейчас она встала — плавно, почти неестественно. Будто сомнамбула.
Пошла по коридору в соседний корпус, сгорбленная под тяжестью невидимого рюкзака. С каждым шагом казалась всё более бледной, как мел, отточенный до основания.
Матвей нахмурился.
— Алиса?.. — тихо позвал он, но та не обернулась.
И вдруг она резко остановилась. Схватилась за стену, как будто что-то сдавило грудь. В глазах потемнело. Мелькнули мушки. Зазвенело в ушах. И Алиса упала. Всё произошло за секунду, и именно Матвей оказался первым рядом. Он мгновенно кинулся к ней, опускаясь на колени, придерживая голову.
— Алиса! — Голос его дрогнул. — Алиса, чёрт возьми…
В коридоре послышались взволнованные возгласы и шум шагов. Но Матвей не обращал внимания. Он склонился над девушкой, проверяя пульс на шее — слабый, но стабильный. Лицо её было бледным, как фарфор, губы — чуть посиневшими. Парень держал её крепко, сжав пальцы на её руке — тонкой, холодной. Он не знал, слышит ли она его. Но всё равно сказал:
— Я не дам тебе сломаться, слышишь?.. Не дам.
Матвей подхватил Алису на руки с той же решимостью, с какой когда-то нес её после соревнований — только теперь в глазах не было иронии, ни доли шутки. Он бежал, почти не чувствуя веса, сердце стучало где-то в горле, и только одно било в голове, как мантра: только бы очнулась, только бы сейчас…
Рядом с ним другой студент уже мчался вперёд, крича:
— Врача! Быстро! Обморок в корпусе С-3!
Дверь в медпункт резко распахнулась. Марина Анатольевна поднялась с места, как боевая единица на посту, и коротко бросила:
— На кушетку!
Матвей молча кивнул, аккуратно опуская Алису на мягкую поверхность. Девушка едва дышала, щёки её оставались бледными, ресницы дрожали, но не открывались. Он сделал шаг назад и прислонился к стене у двери, не в силах уйти.
— Освободите место, молодой человек, — сказала медик, уже наклоняясь над Алисой, проверяя пульс, давление, зрачки. — Я сама…
— Я останусь, — негромко сказал Матвей. — Только… пусть она знает, что не одна.
Марина Анатольевна бросила взгляд на его лицо — упрямое, напряжённое, слишком взрослое для студента — и не возразила.
— Сиди тихо и не мешай.
Он кивнул и замер, не сводя глаз с Алисы. Она лежала неподвижно, как сломанная кукла, и что-то внутри него сжалось. Эта девчонка была бурей, ураганом, с характером на вес золота. И видеть её такой — безжизненной, безвольной — было невыносимо.
Алиса тихо застонала, веки дрогнули, и она слабо открыла глаза. Взор был затуманенным, рассеянным, будто она смотрела сквозь дымку.
— Ну наконец-то, — облегчённо выдохнула Марина Анатольевна, выпрямляясь. — Сейчас мы сдадим пару анализов, и всё будет ясно.
— Всё в порядке, — едва слышно прошептала Алиса, пытаясь отвернуться. Голос был хриплым, уставшим, словно выжатым насухо.
— Всё в порядке? — Матвей шагнул ближе, голос его звенел от злости, от страха, от бессилия. — Тебе голову на соревнованиях совсем отбили, Орлова? Со здоровьем не шутят. Это тебе не сочинения в пустоте писать — а если бы ты впала в кому?!
Алиса едва моргнула. Пустой взгляд скользнул по нему, не задерживаясь. В нём не было привычной дерзости, огонька, упрямства. Была только тишина. И пустота. Марина Анатольевна бросила короткий, но жёсткий взгляд на Громова.
— Матвей. Вон. Ты ей сейчас не помощник.
Он стоял ещё секунду, сжав кулаки, будто хотел что-то сказать, передумал и коротко кивнул. Поджал губы и вышел, прикрыв за собой дверь.
В коридоре он остановился, опёрся спиной о стену и выдохнул. Такое ощущение, будто его вышвырнули из собственного тела. «Она не должна сдаваться… не имеет права.» Но — как помочь тому, кто уже не верит, что помощь возможна?
Матвей вернулся на занятия, но почти ничего не слышал. Всё раздражало: шелест страниц, скрип маркера по доске, даже голос преподавателя казался каким-то неестественным, будто звучал издалека. Он лихорадочно вертел в голове мысли, как Алиса могла так запустить себя, как он не заметил, как она угасает.
Когда лекции закончились, Матвей тут же отправился в медпункт.
— Алиса Орлова? — спросил он, едва переступив порог.
Марина Анатольевна устало потёрла виски и ответила:
— Давным-давно ушла. Сказала, что просто устала и хочет побыть одна. Ей нужен покой, Матвей. Не дави.
Он молча кивнул, поблагодарил и пошёл в блок. Гостиная встретила его тишиной. Ни Валеры, ни Милы — лишь слабое гудение холодильника и тихий шелест занавесок от сквозняка. Матвей остановился у двери комнаты девочек, чуть постучал костяшками пальцев.
— Я войду?.. — спросил негромко.
Тишина. Он подождал ещё пару секунд и, приоткрыв дверь, осторожно заглянул внутрь. Алиса лежала на кровати, раскинув руки в стороны. Волосы разметались по подушке, глаза были открыты и смотрели в потолок — пусто, без выражения, без фокуса. Не спала. Просто… была. Матвей сделал шаг внутрь.
— Алиса?.. — негромко.
Она не ответила. Не дернулась. Не перевела взгляд. Словно слышала, но не хотела реагировать. Словно застряла где-то далеко, за гранью комнаты, колледжа и этой жизни. Он подошёл ближе и сел на край кровати. Несколько секунд молчал. Потом, очень тихо:
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.