Социоприматы

А теперь переводим фокус на венец творения — Homo sapiens. Вы на полном серьёзе думаете, что лордоз благополучно рассосался в веках под гнётом двух тысяч лет христианской морали и курсов квир-теории? Чёрта с два. Он никуда не делся. Он просто мимикрировал под глянец, эстетику и высокую моду.

Раз самец примата доминирует, узурпирует ресурсы и косо посматривает по сторонам, самке жизненно необходимо пробить его систему визуальных фильтров. Выделиться на фоне стада. И вот она — вся эта многомиллиардная, чавкающая гигантскими деньгами индустрия пуш-апов, корсетов и шпилек.

Зачем женщине каблук? Чтобы «удлинить линию ноги»? Бросьте. Каблук нужен исключительно для того, чтобы чисто физически, через смещение центра тяжести, заставить женщину прогнуть поясницу, выпятить грудь и оттопырить таз. Это технологически синтезированный, перманентный лордоз. Зафиксированный в пространстве и замаскированный под «высокий стиль». Эволюция — циничный кутюрье, заставляющий женщин скупать «лабутены» ради того, чтобы они выглядели как готовые к спариванию кошки.

А покачивание бёдрами при ходьбе? Это не гениальное изобретение парижских подиумов. Это древняя неоновая реклама расширенных тазовых костей: «Гляди, самец, здесь широкий проход, здесь плод не застрянет, здесь твои гены благополучно катапультируются в вечность». И мужской мозг считывает эту телеметрию за миллисекунды, минуя кору больших полушарий и совершенно не спрашивая у лобных долей разрешения на эрекцию.

Когда женщина изящно тянется за упавшей ручкой, изгибаясь совершенно определённым, скульптурным образом. Когда наклоняется к нижней полке в супермаркете за бутылкой вина, отлично зная, что вы стоите сзади. Когда потягивается утром в постели. Это, дорогие товарищи, оно и есть. Та самая утиная подставка, протащенная через мясорубку миллионов лет эволюции и элитно упакованная в шёлк или обтягивающий деним.

Она может об этом искренне не догадываться, увлечённо строча в айфоне посты про «духовный рост» и «энергию женственности». Вы можете об этом не подозревать, считая себя утончённым ценителем её «богатого внутреннего мира» и знания раннего Гумилёва. Но ваши тупые обезьяньи мозги на автопилоте уже обо всём договорились. Рекламный баннер «я не против» развёрнут во всю ширину и подсвечен прожекторами гормональных стероидов.

Откройте любой Инстаграм с подписями про «путешествия, вибрации и поиск себя». Что вы там видите, если смахнуть фильтры? Выгнутые спины. Оттопыренные кормы. Полуразвёрнутые корпуса. Миллионы рабочих «подставок», растиражированных в миллиардах пикселей. Вся современная индустрия красоты — это индустрия грамотно упакованного прогиба позвоночника, который биология запатентовала задолго до того, как мы догадались спуститься с деревьев. Древнейшая поза готовности к совокуплению, которой просто выделили безлимитный маркетинговый бюджет.

И всё это, разумеется, как хором уверяют нас грантовые социологи с кафедр гендерных исследований, не имеет ни малейшего отношения к биологии. Чистый социальный конструкт и патриархальное угнетение. Верим.

Чтобы оценить градус объективности этих пылких борцов с биологизмом, достаточно взглянуть, как они обслуживали биологию собственную. В 1948 году Альфред Кинси, демиург американской сексологии, выкатил на прилавки тысячестраничный фолиант «Сексуальное поведение мужчины». Сквозь частокол унылых графиков там проглядывали чудные аномалии — загадочные самцы, отчитавшиеся о тридцати, сорока и более эякуляциях в неделю. Где профессор откопал этих половых стахановцев в пуританской одноэтажной Америке, публике деликатно не сообщали. Позже биографы вскрыли этот методологический абсцесс.

Львиную долю рекордов скромно ковал сам научный коллектив. Команда передовиков перевыполняла план по семяизвержениям, что называется, не отходя от кассы. Учёные мужи практиковали «полевые наблюдения» прямо на рабочих местах: друг с другом, с жёнами и мужьями друг друга, раком, боком, втроём, валетом и в виде живой пульсирующей многоножки. И всё это — под мерный стрекот кинокамер и бесстрастную аудиозапись. Хорошо хоть лабораторных макак не привлекли для расширения выборки. Это была уже не лаборатория. Это был круглосуточный свингер-клуб по производству академической статистики при помощи собственного детородного аппарата. Наука глубокого проникновения.

Возвращаемся к нашим баранам. То есть к инстинктам. С некоторыми бесспорными хитами мы разобрались. Сосание груди, животный страх перед обрывом, рвота от запаха гнили, рефлекторная сексуальная «подставка» — это твёрдый, как алмазный бур, биологический минимум. Базовая прошивка с нетронутой заводской пломбой. Никаких «но», никаких «зависит от контекста», никаких трусливых ссылок на «одно загадочное племя в Микронезии, где всё устроено иначе». Иначе не устроено.

И это лишь затравка. Секс, бесконечная грызня за статус, параноидальная ксенофобия, стадное подражание, реакция «бей или беги» и неутолимая, сосущая жажда доминирования — это добрая половина мяса нашей книги. Эти древние, пропахшие спермой, кровью и потом программы мы будем вскрывать глава за главой. Копнём каждую всерьёз и с садистским удовольствием.

Но надо бы посмотреть и в другую сторону. Потому что в инстинкты нынче записывают вообще всё подряд, от любви к айфонам до ненависти к налогам, и не всё там законно. Где-то у нас впаян жёсткий кусок кода, где-то — просто мягкая ручка настройки, а где-то — вообще чистая социальная привычка, которую какой-то ленивый биолог попытался запихнуть прямо в геном, чтобы не утруждать себя расчётами. Разбираться придётся нам.

Возьмём материнскую заботу. Да, окситоцин бьёт в голову кувалдой, нейронные связи перепрошиваются на лету, большинство самок непреодолимо тянет защищать тот орущий кусок плоти, который только что с кровью выпал из её чрева. Но — не всех. Послеродовой психоз, кромешный социальный ад или просто технический сбой в гормональной помпе могут заглушить этот «священный позыв» в абсолютный ноль. Вплоть до задушенного младенца в мусорном баке. Значит, это не слепой автомат. Это хитрая система, которой для штатного запуска нужны хоть сколько-нибудь стабильные внешние условия. Поэтому те, кто поумнее, говорят аккуратно: «родительская система», а не «материнский инстинкт».

Кооперация и чувство справедливости. Трёхлетки делятся конфетами и впадают в первобытную ярость, если соседнему шкету отсыпали больше — это медицинский факт. Но в какую собственно сторону это чувство будет направлено — зависит от того, в какой стае ты растёшь. В одних локациях справедливость — это когда всем поровну. В других — когда пахану достаётся всё, а шестёркам объедки. В третьих — когда своим всё, а чужим, на краю Бабьего яра — пулю в затылок. Предрасположенность к дележу врождённая, но конкретный идеологический гной в неё заливает локальная культура.

Ревность. Универсальна до зубовного скрежета, но её формы и градус гуляют от культуры к культуре, как пьяный дембель по ноябрьскому льду.

Агрессия — ещё один скользкий лёд. Лоренц считал её накапливающимся гидравлическим инстинктом — эдаким паровым котлом, который рано или поздно рванёт. Сегодня говорят чуть мягче: встроенный генератор ярости есть у каждого, но запустится ли он, превратится ли в поножовщину у пивного ларька или в безжалостный захват рынка конкурентов — зависит от настройки среды.

И, конечно, венец человеческого абсурда — религия. Фанатики с обеих сторон баррикад до сих пор с лупой ищут в извилинах «ген бога» или специальный «инстинкт поклонения». Ищите дальше. Никакого религиозного модуля там нет. Есть лишь побочные продукты других, куда более примитивных утилит. Перегретый приматский мозг, склонный к паранойе, эволюционно заточен видеть чьё-то намеренное действие там, где просто хрустнула ветка (или кто-то громко пёрнул в кустах). Он до усрачки боится собственной смерти. И он отчаянно хочет быть частью большой, сильной и бессмертной стаи. Из этого коктейля когнитивных багов и галлюцинаций хитрые альфа-пастухи в длинных обрядовых платьях и научились варить любую религию. А дальше — уже чистая индоктринация, социальный контроль и дрессура масс через животный страх и наглое, ничем не подкреплённое обещание вечной жизни.

Граница, как видите, подвижна. С одной стороны — высеченный в граните инстинктивный код, который не обсуждается. С другой — мягкие ползунки эквалайзера, которые внешняя среда елозит по своему усмотрению.

Иногда средовое объяснение работает на все сто. Какую брендовую тряпку вы на себя напялите, жрёте ли вы палочками, серебряной вилкой или слизываете с бананового листа, на каком наречии кроете матом соседа — это всё чистое влияние среды. Японские школьники решают задачи лучше бразильских не потому, что у них в ДНК зашиты интегралы, а потому что их дрессура жёстче и линейка бьёт по пальцам больнее. Но в других случаях среда — это просто фоновый шум. Группа крови, цвет радужки, лишняя хромосома — никакие уроки толерантности и государственные субсидии этого не изменят.

Правильный ответ всегда на пересечении. Наследственность и среда не ведут светских бесед в академических дебатах, они сплетены в упоительном экстазе. Культура чертовски важна, но она не парит в пустоте, как глюк в матрице. Она растёт из когнитивных мощностей, которые сами являются прямым продуктом беспощадного биологического отбора. Сначала «железо» — потом софт. Сначала прожорливый мозг — потом Шекспир. Отрицание реальной, животной природы человека — это не передовая научная позиция. Это интеллектуальная трусость. Жалкая попытка зажмуриться перед зеркалом, чтобы не видеть в нём щербатую ухмылку обезьяны.

Отсюда железное следствие. Отказ признавать, что мужские и женские стратегии выживания и размножения фундаментально, математически различны — это не просто статистическая ошибка. Это системное искажение. Гнилая несущая балка, из-за которой с хрустом ползёт весь дом: наука, образование, институт брака, общественный диалог и то, как люди вообще пытаются строить отношения. Логика беспощадна: одно ложное политкорректное допущение в начале рассуждения — и весь ваш многотомный гуманистический вывод летит в помойку, какими бы красивыми графиками он ни был обвешан. И мы будем расхлёбывать эти последствия большой ложкой. Уже расхлёбываем.

Теперь сведём концы. Гены задают коридор, среда крутит ручки настройки. У большинства наших свойств есть люфт, пространство для манёвра и сытого интеллектуального кокетства. Но у некоторых ручек — мёртвый затык. Приварено намертво. Это и есть инстинкты в их первозданном, лязгающем зубами виде.

Те, кто до сих пор верит, что инстинктов нет, изучают человека исключительно в условиях пятизвёздочной оранжереи. Там, где ровно гудит кондиционер, касса самообслуживания механическим голосом просит приложить карту, а наряд полиции гарантирует, что ваше священное право на веганство и поиск внутренних опор не будет внезапно прервано ударом ржавого металлического прута по затылку. В этих стерильных городских симулякрах древние программы переведены в режим сытой гибернации. Они тихо пылятся под спудом, пока цивилизация исправно оплачивает счета за электричество и держит внешний бетонный периметр.

Но на секунду представьте, что плёнка лопнула. Тончайший слой социального лака, который мы по нелепому недоразумению гордо именуем «свободной личностью», без горячей воды и вай-фая облезает ровно за трое суток. Когда гаснет свет во всём квартале, а полиция навсегда растворяется в беспросветной ночи, на трон возвращается истинный монарх. Без референдумов, дебатов и инаугураций.

В этот момент инстинктивное царство предъявляет свои жёсткие права на престол. Вся ваша вымученная «осознанность», блестящие магистерские дипломы и пройденные курсы экологичного общения стекают с туловища в канализацию, как дешёвая акварель под кислотным ливнем. Остаётся только примат. Голый, предельно сосредоточенный и смертельно мотивированный. Улыбчивый сосед из квартиры напротив превращается либо в иерархическую помеху, которую нужно немедленно устранить, либо в перспективный набор ходячих калорий. И никакая педагогика Монтессори, никакая нравственная проповедь в этот момент не будут стоить даже стреляной гильзы.

Это, в общем-то, главное, что стоит раз и навсегда понять про себя. Цивилизация — это не триумф духа, а хрупкая, мерцающая аномалия на поверхности океана первобытного хаоса. Под ней, в тёмной глубине — всё тот же голодный зверь, миллионы лет обучавшийся вскрывать чужие черепа ради одного лишнего шанса оставить потомство. Социопримат с неврозами, дипломом и подпиской на Порнхаб и Нетфликс.

Он научился вежливо говорить «прошу прощения», покорно стоять в очереди за новой мобилой и ставить лайки под постами о ментальном здоровье. Он пугливо косит глазом и молчит, пока в холодильнике есть еда, в розетке — ток, а курьер исправно подвозит корм для его кастрированного кота. Но он никуда не делся.

Он ждёт.

ГЛАВА 2. Эволюция без романтики или добро пожаловать на генетическую скотобойню

А теперь сделаем шаг назад и беспристрастно взглянем на ту генетическую скотобойню, где по частям слепили нашего обожаемого социопримата. И на тех криворуких бракоделов, что стояли там у станка.

Скажи обывателю «эволюция» — и в его черепной коробке немедленно всплывает канонический дебильный лубок из школьного кабинета. Из амёбы — в рыбку, из рыбки — в сгорбленную макаку, из макаки — в подтянутого менеджера с новеньким смартфоном. А дальше, видимо, прямиком в лучезарного ницшеанского сверхчеловека в белых штанах. Знакомый комикс: стройная шеренга силуэтов в профиль, шагающих слева направо. Каждый следующий чуть прямее, чуть умнее и на полшага ближе к заветной ипотеке. Последний — обязательно самый чистенький, гладко выбритый, с выражением лица идиота, окончательно победившего природу.

Прогресс. Торжество духа. Великая лестница жизни, упорно карабкающейся к сияющей вершине. А мы, разумеется, уже на самом пике — брезгливо вытираем пот со лба, поправляем галстук и с лёгким презрением поплёвываем вниз, на всю эту копошащуюся углеродную чернь, из которой так героически выползли.

Красивая картинка. И абсолютно неверная.

Естественный отбор — никакой не художник-монументалист. Он не пишет пафосных полотен «Триумф человеческого разума». Наш отбор — это провонявший кислым потом, дешёвой махоркой и канцелярским клеем седой главбух в засаленном пиджаке со следами вчерашнего борща. Он сидит в подвальной каморке без окон под мигающей люминесцентной трубкой, щурится на перфокарты и бесконечно сводит дебет с кредитом. Ему глубоко насрать на ваши стихи, стартапы, права человека и метания раненой души. Он зрит строго в корень. В одну-единственную цифру: сколько живых копий генетического спама ты успел отгрузить в следующий цикл.

У одной особи трое выживших личинок. У другой — ноль. Первая вписана в инвентарную книгу жирным шрифтом, вторая — вычеркнута красным карандашом и отправлена в шредер небытия. Всё. На этом вся распиаренная «мудрость природы» исчерпывается.

Слов «лучше», «совершеннее» или «осознаннее» в гроссбухе этого старого хрыча просто не предусмотрено. Нет там и графы «духовность». Есть только один технический параметр: умудрился ты пропихнуть свои жалкие молекулы в будущее, или тебя помножили на ноль.

Первая особь могла быть в три раза уродливее второй, тупее, трусливее и подлее. Она могла иметь кривые лапы, гнилые клыки, скверную одышку и повадки серийного маньяка. Но если эта гнида успешно размножилась, а благородный, тонко чувствующий эстет-интеллектуал тихо подох в одиночестве над томиком Бродского — значит, гнида победила. Отбор не нанимался работать ресторанным критиком. Ему глубоко плевать на вкус блюда. Ему важен исключительно тираж.

Знаменитая мантра Герберта Спенсера «выживает наиболее приспособленный», которую жертвы школьного образования упорно приписывают Дарвину, при ближайшем рассмотрении оказывается банальным надувательством. Пустейшей тавтологией. Посудите сами: кого мы называем приспособленным? Того, кто выжил и размножился. А кто выживает и размножается? Тот, кто приспособлен. Круг замкнулся, смысла внутрь не завезли. Никакого независимого, объективного критерия «приспособленности» до самого факта выживания в природе просто не существует. Это всегда диагноз задним числом. Выиграл тот, кто выиграл. Биология ничего не прогнозирует — она лишь фиксирует результаты вскрытия.

Звучит как дешёвый развод? Так оно и есть. Только крутит этот лохотрон неуловимая, бессознательная сингулярность. У эволюции нет цели. Нет чертежа «правильного существа». Нет даже паршивого, криво набросанного бизнес-плана. Это не восхождение к высшему разуму, а хмельное, хаотичное блуждание слепого алгоритма в бесконечном пространстве случайностей. Единственный критерий успеха здесь — удержался ли ты на этой бешеной карусели, или вылетел с треском костей прямо в бетонную пустоту. Наш хвалёный разум — всего лишь корявый пользовательский интерфейс, который отчаянно пытается найти глубокий философский сюжет в бессмысленной возне совокупляющихся белковых туш.

Амёбе — около двух миллиардов лет. Она до сих пор здесь, и у неё всё блядски отлично. По любым вменяемым эволюционным метрикам амёба — чертовски успешный проект. Она пережила пять великих вымираний, ледниковые эпохи, кислородный холокост и само появление многоклеточных выскочек. Динозавры эффектно пофорсили чешуёй и сдохли. Млекопитающие пугливо повыползли из щелей. Человек возомнил себя богом. А амёба как плескалась в своей тёплой луже, так и плещется. Если эволюция — это прогресс, то конечная станция этого прогресса выглядит как скромный одноклеточный шмат слизи. Без амбиций. Без интеллектуальной чесотки. Идеал достигнут ещё два миллиарда лет назад. Кто бы мог подумать.

Бактерий в одном грамме кубанского чернозёма больше, чем людей на всей планете. По суммарному весу, по выслуге лет, по способности выживать в кипящей сере, вечной мерзлоте или в ваших собственных кишках — именно они истинные хозяева этой каменной глыбы. А мы? Мы — ошибка выборки. Капризное эволюционное меньшинство. Просто очень самоуверенное. Мы гордо именуем себя «венцом творения» ровно до тех пор, пока популяция не натыкается на очередной вирус, который даже живым-то в строгом смысле слова не является. Так, обрывок грязного кода, решивший себя отксерить за счёт высокомерного царя природы.

Таракан бегает по планете почти триста миллионов лет. Без единого апгрейда. Его конструкция была окончательно утверждена в небесной канцелярии ещё до того, как первый диплодок соизволил отложить яйцо. Таракан — это законченный, абсолютный биологический шедевр. Идеальное готовое решение, прошедшее суровую сертификацию геологическими эпохами. И он гарантированно будет доедать засохшие крошки вашего круассана, когда последний хомо сапиенс харкнёт кровью и испустит дух в своём стерильном противоядерном бункере.

Эволюция никогда не поднималась по лестнице. Она просто заливала, как жидкое дерьмо, каждую свободную щель, каждую трещину, каждую вонючую лужу. Это непрерывная, тотальная, бессмысленная война всех против всех. Паразит заживо жрёт хозяина изнутри. Хищник с хрустом потрошит визжащую жертву. Самец самозабвенно обманывает самку. Дети до последней капли высасывают ресурсы из родителей. А корыстные гены ведут холодную гражданскую войну друг с другом внутри одной и той же клетки. Победителей нет. Есть временно несдохшие. Победа в одном раунде означает лишь то, что в следующем твой противник будет ещё хитрее, зубастее и злее. Тот, кто первым добежал до финиша, харкая лёгкими, с ужасом обнаруживает, что финишная ленточка — это стартовый барьер следующего круга ада.

Жизнь - это Сизиф, и камень у него всегда скользкий. От пота, крови, слизи и спермы. Почему мы с таким маниакальным упорством ищем здесь мраморную лестницу и красную дорожку? Да потому что наш изворотливый мозг — этот закомплексованный, вечно напуганный сказочник — органически не переваривает отсутствие сюжета. Ему невыносима, физически тошнотворна мысль, что три миллиарда лет биологической хроники — это не эпический путь «тысячеликого героя», а хаотичное броуновское мельтешение в луже с аммиаком. Никакого кэмпбелловского мономифа с героем-победителем и катарсисом в финале. Голая, сухая, безжалостная статистика выживших ублюдков. Разум бьётся в истерике: «Где главный герой?! Куда мы идём?! В чём, чёрт возьми, мораль этой бойни?!»

Да ни в чём. Никаких «общечеловеческих ценностей» в ледяном вакууме нет. И маршрута тоже нет. «Путь» — это дешёвая голограмма, защитный спецэффект, который генерирует психика, чтобы не сойти с ума от окружающей бессмысленности, которая сама является случайным побочным продуктом всё того же хаотичного блуждания. У эволюции в арсенале есть только циклопическое, ржавое решето. Каждое поколение сквозь него продавливают с хрустом. Кто-то со свистом улетает в небытие. Кто-то застревает. Оставшаяся биомасса копируется и просеивается по новой. Через миллионы циклов на сетке остаётся нечто, что просто приспособилось цепляться за ячейки. Не «лучшее». Не «справедливое». Просто застрявшее.

И вот эту субстанцию, этот органический сор, застрявший в сите вечности, мы торжественно именуем «приспособленным видом». Мы и есть этот комок цитоплазмы, который пока не смыло в дыру. Такие дела, хомо сапиенсы.

Старый бухгалтер учитывает только потомков. В его инвентарной ведомости по вашей прямой линии нет ни одного нуля. Вдумайтесь в это. Унаследовать можно любую дрянь: клиническую шизофрению, алкоголизм, склонность к садизму или кривые ноги. Всё, кроме бесплодия. Это не философская метафора, это убийственная математика отбора: ни один из ваших предков не умер девственником. Если бы хоть одно звено — в горячем первобытном бульоне, в эпоху мезозоя или в провонявшей мочой неолитической пещере — вовремя не дожало, не изнасиловало, не обмануло, не извернулось или не перегрызло горло соседу, вас бы сейчас не было. Эту страницу читал бы кто-то другой. Тот, чьи прадеды оказались наглее и подлее.

Прочувствуйте этот сквозняк с кладбища. Три миллиарда лет безостановочной цепи совокуплений, криков, сломанных челюстей и пробитых черепов — и ни единого сбоя! Реши хоть один ваш пращур в сотом колене «пожить для себя» или «экологично реализоваться как личность» до передачи эстафеты — вся цепочка с грохотом полетела бы в шредер.

Мы все — прямые потомки победителей. Тех, кто продавливал своё биологическое присутствие любой ценой: грубой силой, животным обаянием, подкупом или предательством. В наших жилах плещется генетический коктейль не святых мучеников, а тех тварей, которые тупо оказались эффективнее в ксерокопировании своего кода. Остальные — лишь безымянный перегной под нашими ногами.

Отсюда главный технический вывод. Ты можешь быть гениальным физиком, стартапером с кубиками пресса, идеальным метаболизмом и пухлым криптокошельком. Но если на тебе обрывается цепь — вся твоя гениальность отправляется в морг вместе с тобой. Нобелевский лауреат-чайлдфри эволюционно всухую сливает сизому гопнику, который по пьяни обрюхатил трёх шалав за теплотрассой. Обидно? Гордость эстета бунтует? Отбору глубоко насрать на твой богатый внутренний мир. Его волнует только одно: успел ты впрыснуть свою копию в тамбур уходящего поезда или остался стоять на перроне.

Тихоокеанский лосось, уходя на нерест, полностью перестаёт жрать. Природа не предусмотрела фуд-кортов для смертников. Чтобы пробить сотни километров против течения с каменными порогами, рыба включает режим тотальной аутофагии — жрёт саму себя заживо. Сначала сгорает жир. Потом в топку идут мышцы. Чешуя растворяется изнутри, отдавая последние минералы. Внутренние органы ссыхаются в гнилую труху, освобождая место под икру и молоки. Желудок с кишечником исчезают. Организм с садистской расчетливостью разбирает себя на топливо, чтобы дотянуть до заветной мелководной лужи.

В финале пути лосось — это плывущий кусок разлагающейся нежити с белесыми глазами. Самка мечет икру, самец накрывает её молоками, и оба тут же мертвыми тушками ложатся на дно. Но эволюции этого мало и она докручивает винт до упора: гниющие трупы родителей удобряют воду, плодя планктон, который потом будут жрать вылупившиеся мальки. По сути, новое поколение стартует с того, что радостно хлебает питательный суп из собственных мёртвых предков. И этот каннибальский баланс главбуха полностью устраивает.

Так что навсегда выкиньте из головы школьную чушь про «выживает сильнейший». Она в корне антинаучна. Выживание — это унылая прелюдия. Биологически точная формулировка: размножается приспособленный. Финальная отчётность закрывается не в графе «дожил до ста лет», а в графе «количество внуков». Внуков, сечёте? Ребёнок, который не размножился сам — это генетический тупик ветви. И плевать, сколько у него было красных дипломов, сертификатов MBA и элитной недвижки в Эмиратах. Приспособленный — это тот, чья ДНК в максимальных объёмах ушла в будущее. Точка.