Песнь крови

Глава 14. Мэйв

Проснулась я с ощущением, будто меня переехал грузовик, а потом собрали заново, не слишком аккуратно. Каждая мышца ныла сладкой, глубокой болью, а между бёдер пульсировало смутным напоминанием о вчерашнем. Солнце, пробивавшееся сквозь незанавешенное окно, било прямо в глаза. Я застонала, натянула одеяло на голову.

И тут всё нахлынуло.

Ангар. Сине-фиолетовый свет, отбрасывающий длинные тени. Холод металла на запястьях. Горячее дыхание Эйдена на шее. Его голос, низкий и властный, впивающийся в подкорку. Его руки, которые могли причинять адскую боль и давать небесное наслаждение, словно переключая тумблер. Его глаза — сталь и пламя, — не отрывавшиеся от моего лица, ловившие каждую гримасу, каждый вздох, каждый стон.

Я сглотнула. В горде пересохло.

«Ты — мой демон».

Боже правый, я это сказала. Я признала это. И что хуже всего — в тот момент я это имела в виду. Это не было ложью под давлением. Это был вызов, выпущенный сквозь стиснутые зубы, признание силы, которая оказалась равна моей собственной ярости. В этом была какая-то извращённая честность.

Я села на кровати. Простыня сползла, обнажив синяки на бёдрах — отпечатки его пальцев. На запястьях краснели полосы от верёвок. Я провела по ним подушечками пальцев. Не больно. Странно… тепло. Как будто моя кожа запомнила прикосновение и теперь скучала по нему.

— Чёрт возьми, Келлан, ты совсем спятила, — прошептала я в тишину комнаты.

Но даже мысленный упрёк не вызывал отторжения. Вместо него внутри клубился густой, тёплый и тревожный хаос. Стыд — да, был. Страх — ещё бы. Но под ним бушевало что-то другое. Ощущение пробуждения. Как будто я двадцать лет ходила в тёмной, тихой комнате, а он вдруг распахнул дверь и впустил ураган. Ураган, который сносил всё нафиг, но заставлял чувствовать каждую клетку.

Я потянулась за телефоном. Ни сообщений, ни пропущенных. Только напоминание о том, что тётя Роза уехала рано утром на озеро, на две недели своей «ботанической практики», как она это называла. Осталась одна. Мысль была и пугающей, и… освобождающей.

Душ взял очень горячий, почти обжигающий. Я стояла под струями, пытаясь смыть с себя его запах — дым, дорогой одеколон и что-то дикое, первозданное. Бесполезно. Он въелся в кожу. Я видела своё отражение в запотевшем зеркале — разметанные медные волосы, слишком яркие глаза, раскусанную губу. На лодыжке блеснуло серебро. Тонкая, изящная цепочка с мелкими, замысловатыми чёрными знаками. Подарок. Нет, метка. Он надел её на меня, пока я спала. Я дернула. Не снималась. Замка не было. Просто холодное, идеальное кольцо.

Я не стала его срывать. Не знаю почему. Может, из страха, что это вызовет какую-нибудь магическую обратку. Может, из… чего-то ещё.

Пока я завтракала тостами с авокадо (жест попытки вернуть нормальность), приехали они. Лена, Стеф и Джеки. Без звонка, как обычно. Завалились на кухню с пакетами из Starbucks и озабоченными лицами. Пахло кофе, корицей и напряжённым любопытством.

— Ну? — Лена устроилась напротив, упершись подбородком в кулак. Её взгляд был скальпелем, готовым вскрыть любую ложь.

Стеф прыгала на месте, не в силах усидеть.

— Мы три часа тебе звонили! Где пропадала? С ним?

Джек стоял у окна, спиной к нам, но по напряжённым плечам было видно — слушает каждое слово.

Я отпила латте. Сахар, кофеин — топливо для исповеди.

—Да, — сказала тихо. — Мы переспали.

На кухне повисла тишина. Даже Стеф замолчала.

Джек медленно обернулся. Его обычно добродушное лицо было искажено гримасой недоверия и… обиды? Нет, скорее, отеческой тревоги.

—Серьёзно? С этим ублюдком?

— Джек, — попыталась я его унять.

— Что «Джек»? — он сделал шаг вперёд. — Мэйв, ты в своём уме? Этот тип опасен! О нём ходят слухи…

— Какие слухи? — встряла Лена, не отрывая от меня глаз. — Что он буйный? Что отец его от всех дел отстранял? Что у него психи?

— Да все, чёрт возьми! — взорвался Джек. — Он не просто «мажор», Мэйв. Он… он какой-то ненормальный.

— Как бы выразилась Лена… — начала я, пытаясь перевести всё в шутку, сбить накал.

— «Села ему на член», — бойко закончила Стеф, и в её голосе прозвучало одобрение.

Я кивнула.

—Можно и так сказать.

— И?! — выдохнули хором Лена и Стеф, их глаза стали круглыми, как блюдца.

Джек просто смотрел, скрестив руки на груди. В его взгляде читался немой вопрос: «Зачем?»

Я глубоко вздохнула, готовая выплеснуть это. Выговориться, чтобы самой осмыслить.

—Он оказался… любителем.

— Чего? — Джек нахмурился.

Стеф аж подпрыгнула.

— О, Боже! Нам из тебя щипцами вытаскивать?! Говори уже!

— БДСМ, — выпалила я. Слово прозвучало громко, почти неприлично, в уютной солнечной кухне.

Лена замерла на секунду, а потом медленно, с почти благоговейным уважением, произнесла:

—Ебать.

Джек побледнел.

—И? — спросил он сдавленно. — Он… он тебя не… не бил?

— Нет, — быстро ответила я. — Не так. Это было… — Я искала слова, вертя в руках кружку. — Контролируемо. Страшно. Интенсивно. У него были верёвки, наручники… Он меня привязывал. Контролировал. И… — Я замолчала, чувствуя, как жар разливается по щекам.

— И тебе понравилось, — безжалостно докончила Лена. Это не был вопрос.

Я посмотрела на неё, затем на Стеф, которая закусила губу, и на Джека, чьё лицо стало каменным.

—Как бы странно это ни звучало… — начала я, глядя в свою кружку, как в гадальную чашу. — Да. Внутренне. Внутренне я была согласна на это. Внутренне мне… это понравилось.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и откровенные.

Джек взорвался.

—Хочешь сказать, тебе понравилось трахаться с маниакальным мажором, который, возможно, психопат? Который пугает тебя, шлёт непонятные подарки, а потом исчезает? Мэйв, это же классика абьюза!

— Джеки! — резко оборвала я его. Голос дрогнул. — Ты не был там. Ты не понимаешь.

— Что я не понимаю? — он развёл руками. — Объясни! Потому что я вижу свою лучшую подругу, которая всегда была умнее этого всего, и она вдруг вляпывается в историю с богатым уродом, у которого, очевидно, куча проблем!

— Он не просто «богатый урод»! — выкрикнула я, сама удивившись своей горячности. — Да, он опасен. Да, он пугает. Но когда он смотрит на меня… я не чувствую себя невидимкой. Я чувствую… себя увиденной. Всю. Со всеми тёмными уголками, про которые я сама не знала. И он их не боится. Он их… принимает. Более того, он их хочет.

Я замолчала, переводя дух. Сердце колотилось где-то в горле.

Лена тихо присвистнула.

—Ну, детка, похоже, ты нашла свою вторую половинку. Такую же ебанутую, как и ты сама.

— Лена! — огрызнулся Джек.

— Что? — она пожала плечами. — Я просто констатирую. Мэйв всегда была не из простых. Все эти её «вибрации», странные сны, непереносимость громкой музыки… Может, ей и нужен кто-то, кто не будет пытаться впихнуть её в розовую коробочку с бантиком.

— Он может сломать её, — угрюмо сказал Джек.

— Или она его, — парировала Лена. — Ты же её знаешь. Она не овечка.

Я смотрела на своих друзей, на этот привычный мир заботы, споров и кофе. И чувствовала, как что-то внутри отдаляется. Как будто между мной и ними опустилось толстое, звуконепроницаемое стекло. Они говорили об Эйдене Мортвеле, сыне магната, опасном мажоре. Они не знали, что он — нечто большее. Что он демон в прямом смысле. Что в его глазах действительно живёт огонь преисподней. Они не чувствовали того низкого гула, той древней мощи, что исходила от него и будила во мне ответный, дикий отзвук.

Они не знали о серебряной цепочке на моей лодыжке, которая иногда, как живая, согревалась у кожи.

— Я не знаю, что это, — сказала я тихо, перебивая их спор. — Я не знаю, чем это кончится. И да, Джеки, ты прав, это может быть ужасной ошибкой. Но… — Я подняла на него глаза. — Я не могу просто так это вычеркнуть. Не могу сделать вид, что ничего не было. Он вошёл, и дверь захлопнулась. Теперь надо разбираться с тем, что внутри.

Джек смотрел на меня долго-долго. Потом вздохнул, подошёл и обнял.

—Ладно, — прошептал он мне в волосы. — Ладно, Рыжая. Но если он сделает тебе хоть малейшую боль… настоящую боль… я убью его. Богатый папаша или нет.

Я прижалась к нему, вдыхая знакомый запах мыла и сигарет. Это был мой якорь. Мой Джек. Но даже в его объятиях я чувствовала холодок серебра на щиколотке и помнила жар прикосновений Эйдена.

Они ушли, пообещав зайти вечером. Я осталась одна в тишине. Подошла к окну, откинула занавеску. Улица была залита солнцем, обыденная и спокойная.

И тогда я увидела его.

В тени напротив, прислонившись к чёрному внедорожнику, стоял Эйден. Он был в чёрной футболке и джинсах, руки в карманах. Он не махал, не звонил. Он просто смотрел. Прямо на мое окно. Как будто знал, что я здесь. Как будто ждал.

Сердце ёкнуло, замерло, а потом забилось с бешеной силой. Не со страхом. С предвкушением. С вызовом.

Я не отшатнулась. Не опустила занавеску. Я встретилась с ним взглядом через стекло и расстояние. И медленно, очень медленно, коснулась пальцами следов от верёвок на своём запястье.

Он уловил движение. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой усмешке. Потом он кивнул. Один раз. Коротко и уверенно.

Игра продолжалась. И я, к своему ужасу и восторгу, была готова в неё играть.

Я опустила занавеску, прислонилась спиной к стене. Ладонь прижала к груди, где сердце пыталось вырваться наружу.

«Ты — мой демон», — прошептала я в пустоту.

И где-то в глубине души, в самом тёмном её уголке, что-то ответило тихим, удовлетворённым рычанием.

Неделя.

Семь дней, семь ночей, каждый из которых растягивался в странный, липкий временной континуум, где реальность колебалась, как мираж над асфальтом в зной.

Солнце вставало, кафе наполнялось запахом свежей выпечки и гомоном голосов, я разносила заказы, улыбалась постоянным клиентам, переругивалась с Леной на кухне. Рутина — мой старый, проверенный щит. Я вцепилась в неё мертвой хваткой, как утопающий в соломинку. Каждое движение было отрепетированным, каждое слово — из старого, безопасного сценария. «Кофе с корицей? Конечно, миссис Эндрюс». «Пирог с вишней только что испекли». «Джек, убери свои грязные кроссовки со стола!»

Но под этим тонким слоем нормальности клокотала тихая, безумная паника.

Каждое утро начиналось одинаково. Я просыпалась от кошмаров, в которых не было сюжета, только ощущения: холод металла, запах крови и дождя, и чьи-то глаза цвета мокрого камня, следящие за мной из темноты. Я вскакивала, обливаясь холодным потом, и первым делом смотрела на лодыжку. Серебряная цепочка была там всегда. Холодная, идеальная, не снимающаяся. Иногда, перед рассветом, она чуть теплела, словно кто-то держал её в ладони.

Потом был порог. Каждое утро, выходя из квартиры, я замирала, сердце заходясь в груди. И каждый раз она лежала там. Аккуратная, матовая чёрная коробочка, размером с ладонь. Никаких почтовых марок, никаких записок. Просто лежала, как чёрная дыра в привычной реальности моего коврика.

Я их не открывала сразу. Относила внутрь, ставила на кухонный стол, и пока варила кофе, они лежали и смотрели на меня. Молчаливые, зловещие и невероятно дорогие на ощупь.

В понедельник — одна крупная, идеально круглая жемчужина цвета лунного света. Во вторник — две, чуть мельче, с едва уловимым розовым отливом. В среду — три чёрных, таинственных и глубоких, как ночное небо без звёзд. Он собирал для меня ожерелье. Жемчужина за жемчужиной. День за днём. Это был не подарок. Это был отсчёт. Медленное, методичное плетение невидимой сети вокруг меня.

Я складывала их в старую шкатулку из-под маминых серёг. Они лежали там на бархате, холодные и мертвенные. Красивые и абсолютно чужеродные.

А потом я включала телевизор или открывала новостную ленту на телефоне. И мир снаружи начинал кричать в унисон с моим внутренним ужасом.

«Третья за неделю: в Лондоне пропала студентка Королевской академии музыки…»

«Родные бьют тревогу: талантливый молодой скрипач не вышел на связь…»

«Полиция ищет свидетелей исчезновения начинающей художницы из Кэмдена…»

Молодые. Одарённые. Пропадали без следа. Ни требований выкупа, ни следов насилия в квартирах. Просто растворялись в сыром лондонском воздухе. В эфире висело слово, которое дикторы не произносили, но которое читалось между строк: серийный.

И каждый раз, когда я слышала о новом исчезновении, леденящий холод заползал мне под кожу. Это не было обычной человеческой тревогой. Это было что-то глубже, древнее. Как будто мой внутренний камертон, та самая странная «вибрация», что отзывалась на Эйдена, теперь улавливал и это — низкий, диссонирующий гул страдания, разносящийся по городу. Гул, в котором была та же нота отчаяния и насилия, что я почувствовала тогда, в ангаре. Только там она была сфокусированной, направленной на меня. А здесь — рассеянной, пожирающей всех подряд.

Я ловила себя на том, что прислушиваюсь к голосам клиентов в кафе. Ищу в них фальшь, напряжение, слишком натянутую веселость. Я вздрагивала от каждого неожиданного звука за спиной. Как-то раз ко мне подошёл новый поставщик, симпатичный парень с улыбкой до ушей, чтобы обсудить поставку кофе. И когда он протянул руку для рукопожатия, я отпрянула, как от огня. В его глазах не было ничего зловещего, только лёгкое недоумение. Но мне почудилось… пустота. Та же пустота, что сквозила в асфальтовых глазах моего похитителя из леса в моих кошмарах.

— Ты сходишь с ума, Келлан, — говорила я себе, заламыя руки. Но сумасшествие было бы милостью. Оно было бы объяснением. Нет, я была в трезвом, ужасающем уме. И мир вокруг медленно, но верно превращался в отражение той тьмы, которую я носила внутри.

Джек, Лена и Стеф старались меня отвлечь. Устраивали вечера кино, тащили в пабы, болтали о пустяках. Но я видела, как они переглядываются, когда я замолкаю посреди фразы, уставившись в пространство. Видела, как Джек хмурится, замечая, что я нервно тереблю цепочку на щиколотке.

— Мэйв, может, тебе к кому сходить? Поговорить? — осторожно предложила как-то Лена, когда мы остались вдвоём, закрывая кафе.

— К кому? К психологу? — я фальшиво рассмеялась, вытирая стойку. — Сказать что? «Доктор, мне снится, что демон вручает мне жемчуг, а по городу рыщет маньяк?» Меня мгновенно упекут.

— Не шути, — строго сказала Лена. — Ты вся на нервах. И эти твои… коробочки. Это ненормально. Надо в полицию.

— Сказать что? — я повторила, уже без смеха. — «Мне анонимный поклонник дарит драгоценности?» Они только покрутят у виска. Или, что хуже, начнут копать. А копать, Лен, я чувствую, нельзя.

Она посмотрела на меня долгим, проницательным взглядом. Лена всегда видела больше, чем показывала.

—Это из-за него, да? Из-за Мортвеля. Он как-то связан с этим… с этим страхом твоим.

Я не ответила. Просто продолжила вытирать уже сияющую стойку.

— Он тебя запугал, — тихо сказала она. — Или… или ты сама себя запугала тем, что почувствовала с ним. И теперь тебе везде мерещатся монстры.

«Если б ты только знала, — горько подумала я. — Если б ты только знала, что монстры самые настоящие. И один из них уже поставил на мне свою метку».

В ту ночь я не спала. Сидела у окна в гостиной, завернувшись в плед, и смотрела на пустынную улицу. Дождь стучал по стеклу, тот самый вечный, лондонский дождь, что стирает границы. Я думала о пропавших. О девушке-скрипачке. О художнице. Их талант был их голосом. Их способом кричать миру. Кто-то заставил их замолчать. Навсегда.

И снова это чувство — смутное, инстинктивное знание. Это не был обычный маньяк. В этом был ритуал. В этом была жажда. Та самая, что светилась в глазах Эйдена, когда он требовал: «Спой для меня».

Я вздрогнула, почувствовав знакомое тепло на лодыжке. Цепочка снова нагревалась. Я посмотрела вниз. В темноте комнаты она слабо светилась тусклым серебристым светом, будто фосфоресцируя. Руны на ней, казалось, шевельнулись, поплыли перед глазами.

И тогда я поняла. Это не просто метка. Это канал. Какая-то связь между нами. Он чувствовал мой страх. Мою тревогу. И… отзывался.

Внезапный, дикий гнев закипел во мне. Гнев на него, на эту игру, на моё собственное бессилие. Я вскочила, сорвала с ноги тапок и изо всех сил швырнула его в стену. Глухой удар. Тишина.

— Хватит! — прошипела я в темноту, не зная, обращаюсь ли я к нему, к маньяку, ко всему этому кошмару. — Оставь меня в покое!

Наутро коробочка на пороге была чуть больше. Я подняла её. Она была тяжелее. Сердце упало куда-то в пятки. Я занесла её внутрь, поставила на стол. Долго смотрела. Потом, с дрожащими руками, открыла.

Внутри, на чёрном бархате, лежало не просто несколько жемчужин. Лежало почти готовое ожерелье. Исключительной работы, тонкая серебряная нить, на которую были нанизаны все присланные ранее жемчужины. Они переливались всеми оттенками — белым, розовым, чёрным, складываясь в сложный, гипнотический узор. И застёжка… Застёжка была в виде двух маленьких, изящных демонических крылышек.

Рядом с ним лежала крошечная, свёрнутая в трубочку карточка. На ней одним чётким, знакомым почерком было написано:

«Скоро будет завершено».

Я отшатнулась от стола, как от ядовитой змеи. Воздух перестал поступать в лёгкие. «Завершено». Что? Ожерелье? Или… я?

Мой телефон завибрировал на столе, заставив меня вздрогнуть. Незнакомый номер. Сообщение.

«Нравится прогресс? Жемчуг лишь обрамление. Истинная красота — в сердцевине. Скоро увидишь.»

Я задыхалась. Пальцы закоченели, не слушались. Я снова посмотрела на новостной заголовок, застывший на экране телефона под сообщением: «Четвёртая жертва? Пропала поэтесса из Сохо…»

Молодая. Одарённая. Поэтесса. Голос.

Прогресс. Истинная красота в сердцевине.

У меня вдруг всё сложилось в чудовищную, отвратительную картину. Жемчуг… обрамление. Ожерелье почти готово. Четыре жемчужины за неделю. Четыре пропавших голоса.

«Нет, — застонала я про себя. — Нет, нет, нет».

Это не мог быть он. Эйден. Он был жесток, он был опасен, он был одержим мной. Но то, что происходило в городе… это было настолько другое. Холодное, методичное, лишённое той личной, пожирающей страсти, что исходила от него. Это была бойня. Конвейер.

Но… что, если это его мир? Мир, в котором он живёт? Что, если эти исчезновения — часть чего-то большего, чего-то, во что вовлечён и он?

Цепочка на лодыжке жгла кожу. Я схватила телефон и, не думая, набрала тот самый номер, с которого пришло сообщение.

Вызов пошёл. Один гудок. Два. На третьем — соединение.

Тишина. Только лёгкое, едва уловимое дыхание на том конце.

— Кто ты? — выдохнула я, голос срываясь до шёпота. — Что ты делаешь?

Пауза. Потом — голос. Низкий, бархатный, спокойный. Не Эйден. Совсем другой. Но от этого не стало легче.

— Я собираю красоту, — произнёс он. И положил трубку.

Я стояла посреди кухни, сжав в руке телефон, глядя на сверкающее жемчужное ожерелье и на чёрный заголовок на экране. И чувствовала, как граница между моим личным кошмаром и кошмаром, охватившим весь город, окончательно рушится.

Дождь за окном усилился. Словно сам Лондон плакал кровавыми слезами. А что-то древнее, привлечённое этой песнью страха и смерти, открывало глаза. И смотрело прямо на меня.

Дождь стих, сменившись плотной, мокрой тишиной, которая давила на уши тяжелее любого шума. Я не ложилась. Не могла. Тело было измотано до дрожи, но мозг, раскалённый до бела, продолжал метаться по кругу одного и того же кошмара наяву. Жемчуг. Пропавшие. «Собираю красоту». Голос в трубке. Холодный, методичный, лишённый безумия Эйдена. Это было хуже. Безумие хотя бы можно понять. А эта… эта ледяная расчётливость не оставляла щелей для надежды.

Я сидела на полу в гостиной, прислонившись к дивану, и смотрела на ожерелье, лежащее на кофейном столе. При свете настольной лампы жемчужины переливались ядовитым, мертвенным блеском. Крылатая застёжка казалась насмешкой. Я снова и снова прокручивала в голове тот короткий разговор. «Собираю красоту». Что это значит? Что он собирает? Голоса? Таланты? Души?

И самое ужасное — ощущение, что где-то на задворках сознания я знала ответ. Знакомила его. Он отдавался эхом в той самой части меня, что была сиреной, что реагировала на песню, на вибрацию, на скрытую гармонию мира. И эта часть сейчас кричала в панике, билась о стены, как птица в клетке.

Я схватилась за голову, пытаясь заглушить внутренний вой. Цепочка на щиколотке была ледяной. Эйден не давал о себе знать. Ни звонка, ни сообщения, ни его тяжёлого, властного присутствия за окном. Как будто он знал, что сейчас я принадлежу другому страху. И отступал, позволяя ему делать свою работу.

Именно в эту гнетущую тишину и вползли они. Шаги.

Сначала я не поверила своим ушам. Подумала, что это стучит кровь в висках. Но нет. Чёткий, металлический звук. Негромкий, но отчётливый в ночной тиши. Скрип… шаг… пауза… скрип… шаг.

Они поднимались по чугунной винтовой лестнице, что вела с заднего двора прямо к моей двери. Той самой лестнице, по которой когда-то поднимался Эйден.

Но это был не он.

Я знала это с первой же секунды. Походка Эйдена была тяжёлой, уверенной, властной. Он не скрывал своего присутствия. Он заявлял о нём. Эти же шаги были… осторожными. Изучающими. Почти крадущимися. Но в них не было трусости. Была хищная, холодная выдержка. Как у кошки, подбирающейся к мышиной норе.

Я замерла, перестав дышать. Сердце заколотилось так, что, казалось, его стук услышат на улице. Я медленно, очень медленно поползла по полу, к окну, которое выходило на крошечный балкон и лестницу. Оно было закрыто на замок и зашторено плотными шторами. Я приникла к щели между тканью и стеной.

Снаружи царила кромешная тьма. Фонарь во дворе давно перегорел. Я ничего не видела. Только слышала.

Шаги остановились прямо перед моей дверью. Не на площадке, а на последней ступеньке, будто человек прислушивался. Я почувствовала, как по спине побежали ледяные мурашки. Он был здесь. В двух метрах от меня, за тонкой деревянной дверью.

Прошла минута. Две. Тишина была настолько густой, что в ушах начал звенеть собственный страх. Что он делает? Слушает мое дыхание? Чувствует мой ужас? Нюхает его?

И тогда я почувствовала это. Не звук. Не запах. Вибрацию. Тот самый низкий, диссонирующий гул, что преследовал меня всю неделю. Тот самый, что исходил от новостей о пропавших. Он был здесь. Прямо за дверью. Концентрированный, плотный, как физическая стена. От него затошнило. В горле встал ком. Это была не просто злая воля. Это была… пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота, жаждавшая наполниться чем-то чужим, ярким, живым. Красотой. Голосом.

Мои сиреньи инстинкты, обычно глухие и спящие, взвыли в панике. Беги. Спрячься. Молчи. Это был охотник. А я — добыча. Но не просто добыча. Я была чем-то… смежным. Чем-то, что могло его привлечь особенно сильно. Моя внутренняя песня, заглушённая и искажённая, была для него как свет маяка для корабля, сбившегося с курса в тумане.

Я прижала ладонь ко рту, чтобы не закричать. Глаза застилали слёзы ужаса. Закрыто. Окно закрыто. Дверь закрыта. Но что это значило для такого? Эйден проникал без усилий. Что, если и этот сможет?

Шаги снова зазвучали. Но не вверх, к двери. Вниз. Он спускался. Медленно, не спеша. Скрип… шаг… пауза. Как будто он просто проверял. Оценивал обстановку. Пометил территорию.