Рецидивист

«Давай всё-таки чего-нибудь купим?» – упрашивает.

Я сдаюсь, и мы возвращаемся. Идём в кофейню, где после восьми часов скидки. С собаками нельзя, оставляем на привязи, Глеб пишет, что будет, и просит сказать, а сам говорит, что оплатит. Так и делаем. Покупает нам по кофе и пончику. Пончики мы съедаем быстро, чтобы по одной руке друг у друга были свободными. Неудобно это, когда печатать постоянно надо.

«я тебе переведу».

«Не надо, – чуть ли не упрашивает. – Это из-за Фрейи, я понял».

А самому чуть ли не до скорби обидно, сожалеет, что взял псину свою, что мне так плохо стало. А мне от этого неприятно, из-за чего завёлся? Я толкаю его, он чуть скатан не роняет, ошалело смотрит на меня, а я хмурюсь.

– Придурок ты, – так и говорю, но ничего не пишу, пусть сам догадывается, что я сказал, может быть, он ещё и по губам читать умеет.

Но нет, не умеет.

«Что ты сказал? Я не понимаю».

«ничего. Забей».

«Рана». – Я снова позволяю себе забрать его телефон, а он этому и не противиться.

Не привык, что люди бывают такими наглыми, прямо из рук телефон забирать, а я могу.

– Ты до чёртиков правильный, аж бесит.

Рана, напиши. Я не умею читать по губам. Этому меня не научили.

– Всё нор-маль-но, – говорю по слогам, будто так он меня расслышит, и ещё громкости добавляю, чтобы точно делу помочь. – Понял? – Конечно, нет.

Телефон ему, а на своём: «забей, правда. Это от бабкиного харчо, она жирную еду любит, а меня от неё тошнит».

И от жирной еды, и от бабки, покрытой с ног до головы этим самым жиром, который трясётся на ней слоем кожи и сала, что его можно срезать, а потом обжаривать на нём те же блины и оладушки.

«Правда?» – с надеждой такой, что аж жалко его мне самому становится, и если бы я мог, так же бы, как его псина посмотрел, состроив брови домиком.

– Правда. – Вот это он почему-то понимает. Или хочет понять, но приободряется.

Активно стучит по экрану.

«Тогда надо попросить её не делать такую жирную пищу, а то это вредно для организма».

Я киваю для вида. Бабку ничто не переубедит делать всё таким, но приятно. Беспокоится тут обо мне, так беспокоится, как я сам о себе не беспокоюсь. Хороший мальчик. Глеб, какой же ты хороший мальчик, ровно как и твоя псина. Твоя богиня любви в собачьем обличии.

«а ты её так специально назвал?»

«Фрейю? – догадывается. – А как ещё?»

«богиня любви в скандинавской мифологии».

«Правда?» – удивляется он, чуть не выплёскивая кофе.

Он этого не знал? Как он этого не знал? Не специально?

«откуда ты тогда это имя взял?»

«Где-то прочитал и подумал, что красивое».

Мы смотрим друг на друга, жмём стаканчики в руках, а Фрейя, виновница, идёт впереди, машет длинным хвостом из стороны в сторону, трясёт телом, а мы смеёмся. Да уж, тупейшая ситуация. Я об одном, а он о другом. И так тоже бывает, значит.

Кофе выпивается, стаканчики летят в мусорку, а солнце даже не думает уходить. Светлое небо пронизывает нас иглами сквозь деревья. Фрейя бежит трусцой, вертится вокруг Глеба, на меня смотрит виновато, словно понимает, что была причиной моего состояния. Откуда бы псине, пусть даже такой, которая знает жесты, это понимать? Она умная, но не человек. Я даже Глебу соврал, а он поверил, с чего бы собаке знать правду?

Зеваю, а он хватает этот жест.

«Устал?»

«не очень спал сегодня, а завтра на работу».

Не знаю, к чему я это пишу. Ему-то есть дело до того, что у тебя там работа?

«Тогда по домам? Тебе и от меня отдохнуть понадобится».

Или всё-таки отлично понимает, что я соврал, и поэтому так аккуратен и внимателен. Я соглашаюсь, но только бы не оставаться в компании чёрно-коричневого мельтешащего пятна. Пусть бежит себе подальше от меня, кусать свой хвост и вылизываться.

«Тебя проводить?»

– Нет, – качаю головой.

«до пешеходного и по своим сторонам». – Глебу этого хватает, принимает, не противится.

Так и идём, без слов, без стука пальцев по экрану. Получается, что я провожаю Глеба. Отпускаю его с поднятой рукой, а через несколько минут получаю от него сообщение: «Хорошо отдохнуть и пусть рабочий день не будет тяжёлым».

Обо всём беспокоится, за всё волнуется. Он со всеми такой. Хороший мальчик. Такие люди миру нужны. Неравнодушные, небезразличные, которые на крик о помощи вызовут полицию, жаль только, что крик этот он не услышит, зато может увидеть. Всё что угодно может увидеть и начать действовать: кого-то позвать, кого-то попросить о помощи, кому-то передать информацию. Окажись такой рядом с домом, который заприметил Хмурый, и дело наше накроется, сообщит в полицию, что машина тут стоит, а в ней парень – Боб – в маске сидит, там на стрёме второй – Марли – а дверь приоткрыта, и свет говорит. Странно, непонятно, господа офицеры, разберитесь, пожалуйста, в том, что происходит, а моё дело доложить. Может быть, господа офицеры бы приехали даже вовремя, и успели бы кого-то повязать. Главное, чтобы не Боба, а то как мы уедем?

Дома воняет чесноком и луком, и я понимаю, что, скорее всего, сам провонял собачьей шерстью и слюнями. Баб Нина сидит у себя в комнате, а тётка Райя с Викой – у себя. Я не изменяю их традициям. Стягиваю с себя кофту и принюхиваюсь к спине. Никакого запаха, только влага. Нет ощущения чужого прикосновения. Псиной Глеб не вонял, хотя именно его руки секунду назад были в собачьей шерсти и с радостью копошились в ней, почёсывая бока.

Я принюхиваюсь ещё раз. Немного ближе к плечам, ближе к позвонку, и всё равно ничего. Будто меня никто не трогал, ничья рука и не касалась вовсе, только Высоцкий когда-то в прошлом, далеко в прошлом, эфемерным воспоминанием, а не глухонемой Глеб час назад с тёплыми и большими, как тарелки, руками.

Может быть, это я привык к запаху его псины? Рядом же ошивалась, бегала всё, вертела хвостом, башкой своей ошалелой. И смотрела так, Рана, ты чего? Я же тебе ничего не сделаю, Глеб мне сказал не делать – показал не делать, я хорошая, я его послушаю, на тебя не кинусь, правда, а с палкой случайно получилось, вы рядом стояли, я к нему бежала, к тебе бы не побежала, ты просто рядом был, правда, не подумай, я хорошая, я послушная, и хозяин у меня такой же.

Такой же… Я не сказал ему элементарного «спасибо». Прочитал и пошёл до дома, будто и не заметил. Сейчас отвечаю. То самое спасибо, которое зажал. «тебе тоже». Если на работу, если устал и тошнит от бабкиного харчо или своей псины. Не тошнит, я знаю, ты же хороший. Вы все хорошие, вы все молодцы.

4. Царские кудри

– Шура! – привычно визжит бабка.

Вика уже не реагирует, грустно ест свою манку с маслом и сахаром, опустив голову и желая прижать её к тёплому песку, тому самому, что рассыпается на оранжевой плитке в ванной, где мы можем быть друг с другом, наедине, без них всех и говорить. Всего лишь-то. О чём ещё мечтать в этом доме?

– Что такое? Я только проснулся. – Втискиваюсь между столами, задеваюсь ножку, звенят банки, трясутся листья зелени, сбрасывая капли.

– Ты вчера – вчера где был? – спрашивает так, точно мне столько же, сколько и Вике, если не меньше. – Опять трубку не брал! Сколько мне звонить нужно?

Я конкретно подвисаю. Ни одного от неё пропущенного не видел, а я всю прогулку с Глебом сидел в телефоне, потому что нужно было строчить-строчить-строчить, чтобы он прочитал, чтобы понял меня, «услышал», по-другому же не будет, и ни одного от бабки не было, ни разу не увидел, не сбросил, не подумал про себя: «Чего она ко мне пристала в мой законный выходной?» Не было этого, я уверен, а она такое говорит. В прошлый раз ведь тоже говорила, а я и не проверил… Надо посмотреть, сколько у меня там от неё пропущенным болтается. Будет очень смешно, если ни одного, а она мне задвигает вот такое.

– Гулял я, нельзя? – спрашиваю и дую в ложку с белой манкой. – Не всё же в четырёх стенах сидеть.

– А с кем – с кем ты гулял, вот скажи мне? Кто эти люди?

Понятно, ни с кем мне гулять нельзя. Сидеть должен в четырёх стенах, под её надзором.

– Алкоголики и наркоманы? Воры?!

Её заносит с полуоборота, что Вике становится некомфортно. Совсем некомфортно, будто прижимают лопаткой к антипригарной поверхности, а мне просто душно. Как обычно, во всей этой задымлённой паром кухне, по которой растекаются прозрачные брызги, которые в первую очередь оседают на ткани голубых фиалок и отвисшей коже, которая болтается из стороны в сторону, как холодец.

– Вова тоже с кем попало возился.

Опять отец. Опять о нём. Как она смеет своим поганым ртом о нём говорить?.. А Вика знает, как меня это бесит, трогает под столом тапкой, просит, умоляет посмотреть на неё, но я смотрю на жирную спину, за которой и плиты не видно.

– И что с ним стало? Ото всех понабрался! Нет чтобы чему-то хорошему научиться!..

Я думаю замахнуться ложкой, а понимаю, зачем мелочиться? Какой в этом смысл? Кидаю тарелку, и она попадает прямо в голову старухи. Белая каша расползается по седым волосам, мерзопакостной жидкой гульки, которая вылезла из жопы. Бабка не оборачивается, продолжает бормотать, и тогда я беру полную сахарницу. Она всегда полная, потому что каждое утро баб Нина сахар досыпает, чтобы всем хватило – всем: ей и тётке Райке. Кидаю в её спину, а она даже не шевелится, всё так же продолжает говорить об отце, будто это одна её единственная цель в этом мире, и чтобы я в неё не кидал, даже если бы взял нож и пырнул её, если бы взял сковороду с плитки и вылил ей за шею шипящее масло, она бы не замолчала, потому что не это важно. Поэтому и я сидел с ложкой и тарелкой за столом, вместе с Викой, которая гладила под столом и успокаивала: Рана, ты же понимаешь, она всегда такая, она ничего не знает, говорит это от обиды – от своей какой-то там обиды, грустно ей, наверное, только Ране не было до этого дела, дело было только до того, что произносил её рот, полный протезов и имплантов:

– Совести никакой нет сына оставить. Я бы никогда не оставила!.. Так он сам сбежал, надоумился же. Дурак, какой же Вова дурак. И что в голове у него было? Ни-че-го. И тебя, Шура, тебя втянул во всё это. Из-за него ты… Из-за него…

Хорошо искать причину в чём-то внешнем, хорошо сказать: «Это всё он», и сложить свои полномочия, но Высоцкий ни в чём не виноват, я сам выбрал таким быть, сам себе сказал, что хочу этим заниматься, потому что я хочу быть, как он. Всё равно не получилось. Высоцкий ни разу не сидел, а я – три. Увидев меня при жизни, он бы разочаровался: Рана, как так? Я же тебя всему учил, ну а ты что? Вот что ты наделал? Или бы так сказала бабка его губами? Наверное, она. Я не знаю, как бы отреагировал отец, узнав, что меня повязали, но, мне кажется, ему бы это не понравилось. Это бы сказало о том, что он не справился, не научил, не сделал, как надо, просто это я плохой ученик, а он… Он замечательный учитель, и всегда им был

– И водился он с алкоголиками и наркоманами, я-то знаю!

Что она там знает? Когда он с ними водился? Высоцкий не курил, потому что сигареты оставляют запах. Пил он крайне редко, когда приводил к себе женщин, и то, его стакан под конец вечера мог остаться полным, тогда как бутылка опустела, а его спутница уже лежала голой под ним. Он говорил в шутку, что я могу попробовать, если мне интересно. Пиво: светлое, тёмное, но я никогда не пробовал, потому что отец не пил. Никогда не видел его пьяным, он всегда был в трезвом уме и здравой памяти, и для него это было приоритетом. Наркотиков не употреблял по той же причине: не курил, не вдыхал, не кололся, я проводил с ним столько времени, что обязательно бы увидел. Кажется, здоровее человека, чем он, просто не существовало, тогда как все в деревенской округе курили, пили и ругались матом, Высоцкий оставался оплотом культуры и уважения ко всем. Ко мне в первую очередь.

Как поспал, Рана? Хорошо? Ничего не болит? Иди сюда, обниму. Ты холодный. Одеяло ещё нужно? Купим. Надо было раньше сказать. Хочешь пойти сегодня? Пойдём. А на дело? Тоже пойдём, надо присмотреться, поискать, кто у нас тут есть, что можно взять. Что-то определённо можно взять, верно? Верно. Рад, что ты со мной согласен. Почитаем сегодня? Что хочешь? «Старик и море»? Разве тебе от неё не грустно? Грустно, но хочешь? Давай, давай почитаем, сначала ты, потом я, потом снова ты и снова я.

А засохшая, сморщенная саранка всё стояла в бутылке и отсвечивала лучи солнца скрюченными лепестками.

Вливаю в себя по ложке манки, жду, когда попадётся комочек, чтобы сказать бабке, что она не справилась, что вот тут накосячила, но нет, она никогда в таких вещах не косячит. Это то, что она умеет отлично делать, поэтому я глотаю ложку за ложкой вместе с Викой, которая всё на автомате гладит и гладит, будто это стало таким же естественным действием, как дыхание и сердцебиение.

– Шура! Шура, ну ты-то чего молчишь, я же права?! – достигает пика, заходится рёвом.

Скажи, внучок, что я права, что сын мой сбежавший моральный урод и отщепенец. Делаю вид, что не слышу, и Вика останавливается.

– Бабушка, – говорит тихо она, – мне кажется, Ра… Саше тяжело об этом говорить.

– Да какой тяжело? Двадцать семь ему!

Вот и отстань от меня, раз мне двадцать семь. То следит за мной, то просит, чтобы поддакивал, то говорит, что взрослый и самостоятельный, и сам за собой следить буду. Что ей надо? Почему просто не оставит? Мне даже готовить не надо, сам буду. Умею. Отец научил, между прочим, потому что о себе нужно уметь позаботиться, но бабка кухню оккупировала, даже к холодильнику не подпускает, за всем следит.

– Я не хочу об этом говорить, – бурчу, чтобы не закричать.

– Что?! – орёт она, а я сжимаю ложку и думаю, что сейчас, когда она оборачивается ко мне, смотрит жидкими, водянистыми глазами, я действительно эту ложку кину в неё. – А со взглядом что? Разве я неправа? Кем он был?..

– Ты не знаешь, кем он был, – отрезаю я. – Ты ничего о нём не знаешь.

Мои слова её шокируют. В прямом смысле. Открывает рот, руку к сердцу прижимает, Вика аж из панциря вылезает и приговаривает: «Не надо, Рана, не надо, ты же знаешь, что сейчас начнётся, опять начнётся, опять за своё… Ты же не хочешь этого? И я этого не хочу. Никто не хочет».

– Я всё о нём знаю! Он – мой сын!

– Тогда почему сбежал от тебя?! – Ударяю ладонью по столу, тарелки с ложками зверят, чай из кружек выливается. – Ты знаешь, чем он занимался, пока его не было? Пока он был со мной?! Не знаешь! Ни черта не знаешь! И никогда не узнаешь, потому что тебе насрать, потому что ты думаешь, что лучше всех знаешь! И думай так дальше. – Я подрываюсь и ухожу к себе.

– Шура! – орёт она. – Куда – куда пошёл?!

Без разницы, к себе.

Хлопаю дверью и прижимаюсь к ней изнутри.

Тупая бабка, которая думает, что ей всё известно. Ничего ей неизвестно и никогда не будет.

Полыхает. Полыхает изнутри и растапливает устоявшийся ледник, а меня морит в чёрной кофте. Её хочется разорвать на лоскуты, освободиться из кокона, расправить крылья, улететь далеко-далеко. Но одному нельзя, взять бы с собой несчастную черепашку, мне же двадцать семь, наверное, можно, я бы позаботился о ней, потому что ей здесь тоже плохо. Так же плохо, как и мне. Вместе нам было бы хорошо, позаботились бы друг о друге и гладили друг дружку под столом ногами, чтобы привести в чувства. Хотя зачем? Там бы никого не было, не надо было. Для поддержки. Что бы сказать: я здесь, Вика, я здесь, Рана, мы здесь, и чтобы не говорить «Саша», не говорить «Шура», чтобы говорить «Рана» и не смущаться, не стопорить себя, не говорить: «Сейчас бабка услышит и по губам надаёт».

На чемодан времени нет. Есть только на то, чтобы собраться и свалить из квартиры. По пути стягиваю вещи с сушилки и засовываю в сумку. Даже на Вику не смотрю, снова хлопаю дверью и выхожу в подъезд, где несёт жареным луком и грибам на протяжении всех двенадцати этажей. Сначала я бегу, а между дворов иду медленно, петляю. Смотрю на время, чтобы раньше не заявиться на работу, а мне приходит сообщение от Хмурого. На аватарке начерченный гвоздём на двери машины убитый смайлик с улыбкой. Весь Хмурый в этом. Пишет, свободен ли я на днях. На днях я работаю, а он ковыряет, что, если я буду работать с ним, нигде в других местах работать мне больше не придётся. Если мне больше не придётся, то я перееду в тюрьму, вот что будет. И за меня ни одна Высоцкая не заступится, и Вика до своего совершеннолетия, за эти восемь лет обо мне забудет. Кто такой этот Рана? Какой-то левый родственник, который появился из ниоткуда, выселил меня из комнаты и заставил жить с мамкой. Хорошо хоть мамке пофиг, чем я там на компе занимаюсь, даёт играть два часа вечером – и достаточно, пусть и этого мало, чтобы пройти сюжет, прочитать пустые диалоги, завершить ещё одну арку по спасению человечества.

Примечания