Рецидивист

– Он всегда был со мной, – так и говорю, – он всегда заботился обо мне, всему научил… Как я могу быть ему не благодарен? Как я могу согласиться с ней, что он дурак и вообще… Не быть, как он? Я хочу быть, как он, но я знаю, что никогда не буду. Я мелкий, щуплый, а он был высоким, слаженным. Тоже не амбалом, но мужчиной, а я как пацан постоянно. –В чемодан без проблем помещаюсь. – Мы даже внешне не сильно похожи… А она хочет, чтобы у меня о нём даже памяти не было. Я не могу ей этого простить.

– И не надо. Она правда ничего о нём не знает. Это же ты с ним жил, а не она. Он тебя воспитывал, а не она… Просто, думаю, ей… Обидно? Наверное, обидно, что всё так.

Не понимаю, почему ей вообще может быть обидно. Это мне за отца обидно, что о нём так говорят, что после смерти к нему такое отношение. Если бы тётка Райя вылезала из своей комнаты, она бы тоже что-нибудь сказала, поддакивала бы бабке и говорила, что брат её – идиот и не стоит того, чтобы о нём думать. Ничего они о нём не понимают, ничего они о нём не знают… Пустоголовые жирные курицы, которым в самую пору отрубить головы на пне и заставить бегать тело, сочащееся кровью.

– Извини, Рана, – повторяет Вика. – Я не знаю, что говорить.

– Ты и не должна. Это наши с ней разборки. Спасибо тебе, что… что хотя бы не как она.

– Как она быть сложно.

– Как та бабка из «Энканто»13, верно?

– Точно… Но та изменилась, может, и наша изменится?

– Это в мультиках попел песенку, станцевал и поменялся, а в реальности… Сколько лет она такая? Сомневаюсь, что она захочет меняться. Да и не надо ей это. Но и я не буду. Мне это тоже не надо.

Вика лишь соглашается со мной, кивает своей головой и сжимает сильнее машинку для бритья.

– А можно к тебе будет зайти? – с надеждой спрашивает она.

– Я посмотрю, что там у меня. – Вру, откровенно вру.

Уже год тут прожил, а Вику пустить к себе не могу. Всё отгораживаюсь Ленкой, работой и тем, что у меня, двадцатисемилетнего есть очень важные, офигеть какие важные дела, а с ней, десятилетней будет скучно.

Уже, наверное, за год и выучила, что, когда я так говорю, мы вместе не посидим. Паршиво ты поступаешь, Рана, некрасиво. Сказать ей не можешь, что ты трусло, которое боится людей к себе в комнату запускать. Бабка-то может зайти, тебя там нет, она ищет там, где ничего нет вообще, рыщет по пустыне в поиске невидимых доказательств, для неё чемодан – это всего лишь чемодан, а не как для тебя – дом и обитель. Она ничего не поймёт, а Вика – девочка умная, может понять. Как и сейчас понимает, что я вру, не позову к себе, не расскажет она мне ни о том, кого выбила, какое оружие получила, какую арку завершила. Ничего не расскажет, а меня-то прослушала и про дядю Вову, а я ей даже отплатить не могу. Перцовый баллончик какой-то куплю и всё, и то, по указке баб Нины, а не потому, что сам так переживаю… Трусло ты, Рана, трусло.

– Хорошо.

Вика выключает машинку, и мы принимаемся собирать волосы и смывать их. Бабка говорила, чтобы мы этого не делали, даже если они короткие, потом проливать придётся каким-нибудь «Кротом», после того как не сможем слить воду из ванны. С пола всё подметаем, полотенце отряхиваем, я голову всполаскиваю, а Вика, как на счастье, ещё раз трёт её и улыбается. Улыбается в последний раз за сегодня, потому что я её обманул.

Ухожу в комнату и вытягиваю руки. Рукава намокли, вода затекла за шиворот, но я ничего не меняю, только беру телефон, а там сообщение от Глеба, полученное семнадцать минут назад.

«Доброе утро.

Ты свободен сегодня вечером?

Можно было бы погулять у пруда».

Можно было бы. Если у пруда, то это значит одно:

«будешь со своей псиной?»

Пишу быстрее, чем доходит, и исправляю на «собакой». Чтобы быть уважающим животных, интеллигентным человеком, хотя спалил себя со всеми кишками я ещё вчера. Интересно, запомнил? Придал этому значение? Или нет? Насколько для него важно, как к его собаке относятся такие мимоходы, как я?

«Да, хотел с ней прогуляться.

Фрейя зовут».

Ещё и сука. Без понятия, что от них ждать. От этих бешеных овчарок – с виду спокойные, послушные, а дай команду – и настоящая фурия.

«Но, если ты против, можно без неё».

Как мило, как славно, он думает обо мне, о том, как я буду себя чувствовать. Вот кто на самом деле интеллигентный мальчик. Высоцкому бы он понравился. Высоцкий был тем ещё интеллигентом, и я во всём хотел ему подражать. Нож в правой, вилка в левой. Не спеши, Рана, никуда еда не убежит. Ты так голоден? Почему сразу не сказал, поели бы раньше. Плохо себя чувствуешь? Простыл? Иди сюда, я помогу тебе. Только говори, хорошо? Будешь молчать, и у нас ничего не получится, мы должны быть в лучшей форме, и ты, и я, если будем болеть, недоедать, страдать от жажды, то какой толк? Так нельзя. В первую очередь нужно позаботиться о теле, о себе, о себе самом – ты у себя один, слышишь? И я хочу о тебе позаботиться, чтобы с тобой ничего не случилось. Ты вырастешь большим и крепким, таким, который всем даст отпор, верно? Хочешь быть таким, как я? Будешь как я, значит, Рана. Молодец, хороший мальчик. Хороший мальчик…

«не против».

Против, конечно, но, если его псина меня трогать не будет, проблем тоже не будет.

«Хорошо.

Тогда в 7 тебе подойдёт?»

Подойдёт. Около пруда. Ещё уток покормлю, как обычно. Чем я там всегда и занимаюсь, просто теперь ещё придётся переписываться с глухонемым. Такого у меня ещё не было. А что Вике сказать? Извини, у меня на семь дела. А что до этого времени? До этого времени мне надо к встрече подготовиться, много моральных сил собрать, не готов я, понимаешь, так резко свалилась, и нет, это не Ленка, не моя девушка, которая мне и не девушка вовсе, а какой-то парень с улицы и его Фрейя.

И кличка какая-то знакомая… Из сериала, что ли? А оказывается, скандинавская богиня любви! Вот это закидон, псину так назвать. Он специально? Аж смеяться хочется, но я только улыбаюсь, как придурок всеми зубами. Никогда бы не додумался так собаку назвать! Или он её так любит? Тогда удивительно, что на аватарку не поставил. Стоит посмотреть, у него там фотография тени с глазами в виде одуванчиков, и всё, больше ничего нет, ни своей фотографии, ни фотографии Фрейи, ни какого-нибудь видосика. Шифруется? Есть причина? Ну-ну, у него-то? Такого правильного пай-мальчика глухонемого? Не поверю никогда.

Откладываю телефон и заваливаюсь набок, кутаюсь в одеяло и сдыхаю от духоты, но так мне почему-то приятнее. Так я возвращаюсь в то время, когда мы с Высоцким жили в деревне, так же без вентиляторов и кондиционеров, только дверь была нараспашку открыта, и ветер попутный ходил туда-обратно, колыхая белую занавеску. Отец жарил омлет, а я смотрел в окно. Солнечный свет облизывал каждый осколок реальности, но я был заворожён тем, какие яркие саранки14 у нас во дворе растут. Они впитывали в себя солнце и были ярче него самого. Они сияли красно-оранжевым, и я спрашивал у папы, можно ли мне одну, а он говорил, что они дольше процветут, если будут расти на улице, но если я так хочу, то одну можно, остальные нужно оставить. Я хотел, не удержался, сорвал, весь обмазался пыльцой, был красный, довольный, показывал цветок папе, а он мне улыбался, гладил меня. Мы поставили её в двухлитровую бутылку из-под минералки, и я наслаждался ею, пока ел свой омлет с помидорами. Она была моим личным маленьким солнцем, которое не обжигало, а Высоцкий говорил, что мне присуще чувство прекрасного. Он так говорил, а я думал: «Прямо как тебе. Я как ты. Смотри, папа, я как ты, как ты, один в один». Саранка завяла быстрее своих сестёр, но я оставил её засохшую, и пусть потухшая, в пустой бутылке, но она всё равно стояла и светилась.

Надо и здесь порыскать по дворам, поискать саранки. Уверен, где-то я их видел. Может быть, их видел Глеб. Одну сорву, никто не умрёт. И саранка эта тоже не умрёт, я позабочусь о ней, как в детстве, а отец меня снова похвалит. И будет хвалить за мой эстетический вкус и гладить по голове и говорить: «Молодец, Рана, молодец, хороший мальчик». Хороший…

Я прикрываю глаза, плотнее кутаясь и прижимая к телу ноги.

Говорят, если часто о чём-то думать, то ты можешь увидеть это вовне. Так Менделеев увидел свою таблицу, Моана15 видела свой остров, который гибнет, а я бы, сколько ни думал, сколько бы ни вспоминал отца, ни разу не видел его там – во сне. Я вообще снов не вижу, никогда их не запоминаю. На диване я не сплю, а в чемодане их кто-то забирает. Сам чемодан. Сны – моя плата за то, чтобы пользоваться его добротой и покровительством. Всегда ведь надо чем-то платить. Платить… И Хмурому за информацию придётся чем-то заплатить. И чем, если я решу отказаться? Что ему дать? Денег у меня нет, машину разбирать я не умею – учить меня он не будет, только лишнее время потратит, что тогда? Согласиться на дело поменьше? Которое смогу и сам провернуть, а ему отдать кошелёк или телефон? Такое ему не нужно. Такое он сам может себе купить. Посмотрит на меня, как на остолопа, и скажет, что я вообще такое придумал, как я расплачиваться буду, это всё несерьёзно, Рана, у нас тут важные дела решаются. Важные. А сам даже информацию не собирает, придурок…

Так и лежу до выхода, даже Вике ничего не сказал, но она умная девочка, ещё тогда всё поняла, когда я сказал: «Посмотрим». Ничего Рана смотреть не будет, сказала она сама себе в тот момент и пошла свою в комнату, чтобы бабка не достала.

Я захожу на кухню, быстро ем харчо и переодеваюсь. Вылетаю и бегу в «Пятёрку», там хлеб за четырнадцать рублей, и к пруду, постоянно поправляя прямой козырёк кепки, который чешет голову, а я смотрю перед собой и не знаю, не знаю, что сказать. Что напечатать. Сердце-то бьётся, не понимаю почему. Захожу на дорожку, а Глеб сидит рядом со своей Фрейей на одном колене, чешет ей за ухом, а та, раскрыв пасть, вытащила язык и прикрыла глаза. Так и стою, смотрю, не подхожу. Глеб сам видит. На нём чёрная футболка с фиолетовым принтом, серые шорты, кеды. Поднимает руку, улыбается широко, а я мелко киваю и подхожу. Не дохожу трёх шагов, смотря на псину, которая смотрит на меня со своим собачьим интересом. Она двигается ко мне, а я от неё, на несколько шагов. Глеб тянет поводок, показывает ей «стоп» и достаёт телефон. Приходится подойти. С левой стороны, подальше от псины.

«Тебе надо было сказать, я бы не брал её».

«нормально, если она не будет ко мне подходить и будет с твоей стороны».

Вот и все мои требования касательно нашей прогулки, большего и не прошу.

Глеб гладит Фрейю и показывает ей ряд жестов. Собака смотрит внимательно, внимает и, кажется, понимает. Она… правда?..

«она понимает тебя?» – так и спрашиваю.

«Да. Фрейя очень умная».

Так и не хватает «девочка». Умная девочка, хорошая девочка, самая лучшая девочка. Но если эта псина выучила его язык жестов, если она его понимает и слушает, как самые обычные голосовые команды, то она реально… умная.

«я никогда не думал, что собаки могут выучить язык жестов».

«А они могут, – смеётся своей улыбкой Глеб. – Как люди. Они могут даже «разговаривать» на нашем языке».

Говорить, что конкретно Глеб не «разговаривает» я не буду, зато спрашиваю, что он подразумевает, и он находит мне видео, где собака, нажимая на кнопки, которые выдают слова, «говорит» о том, чего хочет: поесть, погулять, чтобы её почесали. Она составляет предложения из этих слов. Она их понимает. Моё удивление искренне его радует.

«Собаки, правда, умные, как и многие животные, но только если ими заниматься. Можно многому их научить».

«даже хомяков?»

«Про хомяков не знаю… – Глеб задумывается. – Пойдём потихоньку?»

И мы идём, а он пишем.

«Кошки очень обучаемы. Попугаи тоже. Вороны крайне умные и способные. Про дельфинов ты наверняка знаешь».

Фрейя клацает по асфальту когтями, идёт смирно со стороны Глеба, на меня не покушается и в мою сторону не смотрит. Я пишу одной рукой, вспоминая:

«иногда видел, как дельфинам показывают рукой, что делать, это значит, что они тоже жесты повторяют?»

«Да. Часто учат и словам, и жестам. Слова закрепляются за движениями и жестами. Как ты понимаешь, в моём случае возможны только жесты».

Но Глеба это нисколько не разочаровывало. Вообще. Он не чувствовал себя неполноценным?

«тебе нормально это?»

«Что?»

«что ты такой».

«Глухой? – На лице ни капли оскорбления, только интерес. Ты это, Рана, имел в виду? Да, Рана это самое имел в виду, ведь никогда не понимал, как неполноценный от рождения человек может чувствовать себя полноценным, а Глеб таким казался, выглядел таким со стороны. – Нормально. Это ведь лишь особенность строения мозга, когда височная часть почему-то не работает, не воспринимает звук. Что-то пошло не так в развитии, но так ли это плохо? Это так, как есть. Я жив, вижу, дышу, хожу, я могу себя обеспечить, у меня есть настоящая жизнь, несмотря на особенность. Я могу общаться с людьми. – Он смотрит на меня, делая однозначный намёк. – Это лишь особенность моего развития, не больше».

«тебе из-за этого никогда не досталось? Не задирали?»

«Нет. Мне повезло. Либо я ничего плохого не слышал, либо меня оберегали. Родители вложились в моё развитие, в то, чтобы я стал членом общества, который ни в чём не нуждается и может жить самостоятельно».

«и ты можешь?»

Он кивает, а мне от этого мерзко. Он может. Ничего не слыша, ничего не говоря, только печатая буквы на телефоне и показывая своей собаке рукой, что делать, он может жить самостоятельно, может быть полноценным членом общества, а ты, Рана, кто ты такой? Чего ты достиг в своей жизни? Ты жив, здоров, видишь, слышишь, дышишь, сам своим ртом говоришь, своими ногами ходишь, но живёшь у родственниц, которые никуда не отпускают, а если отпустят, назад не возьмут. Если промахнёшься, никого за твоей спиной больше не будет. Все отвернутся, а единственный человек, который был за тебя горой и за которого ты костями бы лёг, сам лежит в земле и уже давным-давно разложился. Костей, наверное, тоже не осталось. От Высоцкого ничего не осталось, даже креста государственного.

«Рана, ты как?» – Глеб подносит к моему лицу телефон, слепит экраном так, что хочется отбросить, кинуть в воду.

«давай посидим».

Показываю на хлеб, потом на уток. Устраиваемся и кидаем им кусочки. В этот раз без мякишей и желания попасть по жёлтому крякающему клюву, круглому коричневому телу, хлопающих по воде крыльев или торчащих из воды лап.

Фрейя сидит со стороны Глеба на скамейке, наблюдает. Послушная девочка. В самом деле, умная сука, натренировал её, привил манеры. Если бы она ещё на месте не сидела, я бы не сдержался и пнул её под рёбра.

«Я могу задать личный вопрос?»

Мы уже дошли до таких вопросов? Я лишь жму плечами, не представляю, куда его может занести.

«Ты боишься собак?» – такие вот у нас личные вопросы.

«а ты их любишь?»

«Мне все животные нравятся».

Говорил же, мирный пацифист, вот кто он такой.

«я ненавижу собак».

«Прямо ненавидишь?»

«прямо».

«Есть какая-то причина?»

Есть, но для Глеба её не существует.

«мерзкие создания».

«Тогда я не буду брать Фрейю. Извини».

Ещё извиняется за что-то. Я же сам сказал, чтобы брал.

«собаки везде. Этого не изменить. Пока они меня не трогают, мне пофиг».

«Уверен? Разве тебе не будет спокойнее, если её не будет?»

Наверное, он прав. Будет спокойнее. Но тогда нам лучше встречаться вообще не здесь. Не во дворах, где пасутся одни собачники. Я выдыхаю. Надо решить сейчас? Или есть время подумать?

«потом скажу. А сейчас забей».

«Хорошо».

Крошим хлеб, кидаем уткам, пристраивающимся голубям. Фрейя не реагирует даже на них. Подставляет морду ветру, а Глеб её ласкает, чешет между ушами, под подбородком, а она довольствуется его вниманием. Больше его получать не от кого, только от своего глухонемого хозяина. Наверное, она счастлива. С таким-то хозяином, который, как минимум, не поднимет на тебя голос и орать без толку не станет, но если орать будет собака, сможет ли он это определить? Сможет ли её остановить? Или придётся разбираться с недовольными соседями с помощью переписки? Сложно быть глухим.

«Пойдём?» – спрашивает, когда хлеб кончается. Так не терпится пойти, а меня ноги не тащат, но я встаю.

Под кепкой копится влага, под подмышками тоже, на спине. Я вытираюсь, бреду, как по пустыне, не смотрю вокруг, только бы рядом со мной псины не было. Когда дует ветер, я готов так же пастью его ловить и глотать.

«Жаркое лето выдалось, да?»

О чём поговорить, если не о погоде, верно?

«жаркое, не то слово. Быстрее бы закончилось».

«Лето тоже не любишь?»

«люблю, но не тогда, когда жарко».

На самом деле, не люблю, но не хочу, чтобы он подумал, что я ко всему в этом мире прикапываюсь: к нему, к псинам, погоде… Много набралось, надо умерить пыл.

«Понимаю. Сам плохо жару переношу. Лучше прохладное лето, в районе 17 градусов».

А он понимает. С этим я соглашаюсь. Тогда можно спокойно носить штаны и кофты, и никакого дискомфорта, никакой прилипшей сзади ткани, и на кухне достаточно открыть окно, чтобы вся духота вылилась наружу, а не заплывала к нам, будто её приглашали. И мне проще, и Вике.

Мы выходим с пруда и идём к скверу, ходим между деревьев. Глеб подбирает палку и кидает её. Далеко-далеко, и за ней стремглав несётся Фрейя на всех парах, словно догнать эту палка – задача первостепенная, жизненно необходимая. Глеб этим наслаждается. Он делает так постоянно и продолжает любить, несмотря на то что происходит это каждый-каждый-каждый божий день.

«тебя она не задалбывает?»

«Она?»

«псина твоя».

«Чем?» – совсем не понимает. Искренне не понимает, чем собака может достать человека. И смотрит так, большими глазами, полными изумления, как тогда, когда я тронул его за руку, заставил посмотреть на меня, всё ему не то, всё ему не так, непонятно, странно. О чём я вообще говорю?

«что о ней столько заботиться надо».

И снова улыбка. Эта простая, ни к чему не обязывающая, ни призывающая, которая говорит: «Вот о чём ты», я всё понял, сейчас расскажу: «Я её люблю, я был готов, что на неё придётся тратить время, поэтому нет, не задалбывает. Она даёт мне достаточно, чтобы я не уставал».

«а что она тебе даёт?» – остаётся сначала непрочитанным, потому что псина несётся к нам с веткой в зубах, довольная, улыбается так же, как Глеб, а несётся почему-то на меня, и Глеб это видит, встаёт передо мной, быстро опускается на колени и ловит свою собаку, которая валит его на землю. Я сразу отскакиваю на несколько шагов, подальше от этой безумной фурии, которая, выпустив палку, принялась лизать его лицо.

Как можно позволить этой зубастой пасти быть так близко к своему лицу, к своей коже, своим глазам, носу, губам, языку? У меня в кишках опарыши шевелятся и объедают плоть живьём, пока я ещё дышу и по моим венам течёт кровь, а Глеб смеётся, зарывается пальцами в её шерсть, прижимает к себе, он бы ещё говорил: «Молодец, хорошая девочка, Фрейя, молодец, хорошая…», только если бы мог говорить.

Я отворачиваюсь, чуть подгибаюсь, прикладывая ноющие руки к животу. Их ломит, как при болезни и температуре в тридцать девять вместе с ознобом. И меня сейчас знобит в тридцатиградусную жару, когда по лбу течёт пот. Кажется, что сейчас ещё и стошнит поганым харчо, который я съел на ужин, всем жиром, мясом и рисом… Я выплёвываю жидкую слюну, которая копится во рту раз за разом, пока чужая рука не ложится на плечо. Я не могу испугаться, знаю, что это Глеб, что у него нет возможности написать, сказать что-то, но он дрожит, я это чувствую, и сам дрожу. Желудок бьётся, и я снова сплёвываю, падаю на колени и хватаю воздух ртом. Глеб успокаивающе гладит, а я вспоминаю, как говорил Высоцкий: «Чтобы немного усмирить рвоту, дыши через рот, Рана, правильно, через рот, спокойно, не волнуйся, всё нормально. Если стошнит, ничего страшного», но мне страшно, что все органы полезут наружу, и сейчас кажется, что полезут, и я дышу, а псина стоит рядом, я это знаю, слышу её скулёж. Жалеет меня. Какая-то псина – овчарка притом! – жалеет меня. Я плюю и закрываю глаза, а Глеб всё гладит по спине и гладит, а я трясусь, боюсь, что реально вырвет. Вывернет внутренними органами наизнанку, как куклу. Откашливаюсь. Продолжаю дышать через рот, а потом тру лицо рукой. Прошло. Просто прошло, ушло, успокоилось.

И стало в глазах светлее, а телу очень жарко. Перед лицом мобильный Глеба: «Как ты?»

Я не хочу брать свой и печатаю прямо на его: «Бывало и лучше». Сбираю сопли носом и протираю лицо, разворачиваюсь к нему, а он весь такой потерянный, запуганный, будто я всё-таки пнул под рёбра его псину, и он теперь не знает, что делать. Нет, наверное, такой, как он, знает, в ветеринарку бежать надо, вместе с псиной на руках. Или опасно? А как вызвать? Говорить же не умеет. Чтобы тогда делал? Просил кого-то? Да, просил бы, собачников-единомышленников хватает, а на меня бы заяву накатал, так ведь можно? Можно, за собаку свою с паспортом, где имя её официальное Фрейя, а фамилия – его.

«Можешь встать?»

«Хочу посидеть».

И я реально сажусь на колени, как сидел, а псина его хочет устроиться рядом, спиной её чувствую, но Глеб отгоняет рукой, жестом каким-то особенным, а другая его рука до сих пор на спине.

– Убери, – говорю и поздно понимаю, что не слышит. Забываю об этом.

Встряхиваю плечом, и он сам соображает. Умный мальчик. Умной девочке умный мальчик. У глупой девочки и хозяин под стать будет, это же логично…

Снимаю кепку и протираю ладонями лицо, затем поднимая его к небу. К небу, заволоченному зелёными листьями деревьев. Ещё кашляю, попёрхиваюсь.

«Сходить за водой?» – и тут его беспокойство. Откуда в нём столько? Ещё в людях не разочаровался? Похоже, что нет. Родители ведь о нём позаботились, всё дали, никто над ним не издевался. Повезло ему. Надо мной тоже никто не издевался, Высоцкий меня от всех защитил, но миру доверять я не научился. Я не как он, я не могу быть как он.

«Я могу и сам сходить, нужно посидеть».

Или полежать. Да, хочу лежать. На сухой земле, траве, с жучками, муравьями, которые могут заползти в нос, уши, рот. Но даже это не так страшно, как присутствие псины за спиной. Почему-то так сложилось.

«Хочешь домой?»

– Нет. – Я никуда не хочу. Я ничего не хочу. Я просто хочу застыть на месте и остаться тут. А лучше, чтобы здесь оказался мой чемодан, и я свернул себя туда, и меня отнесли в домик в деревне, где мы жили с отцом, и там бы я провёл всё лето, осень, зиму, там бы я умер, оставшись скелетом в чёрном футляре для одежды, носков и техники.

«Рана», – печатает он, а я забираю у него телефон. Не даю это делать. Не хочу больше ничего читать. Достало. Блокирую и отдаю обратно. Надеваю кепку и смотрю на колени.

Теперь надо восстановить дыхание, верно, Рана? Верно, папа. На раз, два – вдох, на три, четыре, пять, шесть – выдох. Понял? Повторяй. Раз, два. Три, четыре, пять, шесть. Не спеши, аккуратно. Всё получится. Плачешь? Не плачь, всё хорошо. Люди пользуются слезами других, никто не должен о них знать, особенно о твоих, держи при себе. Даже одному лучше не плакать, потому что заплачешь при себе, заплачешь и при них. Один раз? Хорошо, один раз поплачь, но потом возьмём себя в руки, хорошо? Молодец, хороший мальчик. Теперь раз-два, три-четыре-пять-шесть. Молодец. Ничего не болит? Не тошнит? Отлично, молодец. Я говорил, ты у меня молодец, Рана.

Да, тот Рана всегда был молодец. Нынешний Рана ни от кого и никогда больше не услышит молодец, только из воспоминаний, голосом мёртвого человека.

– Пойдём, – говорю на автомате и шикаю.

Киваю Глебу и встаю на ноги. Он за мной, а за нами и Фрейя, которая улеглась, примостив морду на лапах, ожидая меня. Могла бы и ещё дольше прождать.

«Куда пойдём?»

«без разницы. Куда глаза глядят».

«Тебе получше? Лучше не спешить?»

Именно так. Мне получше.

Так и бредём по скверу, между деревьев. Палку больше Глеб не кидает, но Фрейя носится туда-обратно, довольная и счастливая, и ничего ей в этой жизнь большего не надо. Глеб не испытывает её восторга, и это уже удивляет меня, думал, что он будет вместе с ней, так же радоваться, как собачка, происходящему, а он – нет.

«ты чего?»

«За тебя волнуюсь».

«а что за меня?»

«Тебе ведь плохо было».

Я пожимаю плечами. С кем не бывает. Триггернуло – как сейчас модно говорить. Псина всё-таки. Дело такое, тонкое. Как с ними по-другому? Мог бы, извёл всех, но не могу. Не дозволено. Меня за это зоозащитники покарают, и за эти мысли тоже. Так нельзя, они же живые, понимают нас, чувствуют боль, вон, а псина Глеба так вообще жесты понимает! У неё, наверное, самый высокий IQ среди собак, которых я когда-либо встречал, если вообще не по всей России! Я уверен, эта псина уникальная, но тем не менее – псина, что с неё взять. Вон, весело бегает, лапами перебирает, земля летит, хвостом машет, задыхается от жары, и всё равно довольная, будто выиграла эту жизнь.