Приключения магички Мии
- -
- 100%
- +
Она лениво, без спешки поднялась с кровати, чувствуя, как стержень смещается внутри под тяжестью её тела, погружаясь всё глубже в мокрые, податливые недра, и как упругий нефритовый выступ плотнее прижимается к анусу — дразня, но не входя, потому что программа не предусматривала глубокой стимуляции в этом режиме.
Она набросила на плечи лёгкий шёлковый халат — тонкий, почти прозрачный, персикового цвета, который носила только дома, потому что на людях он выглядел вызывающе даже по меркам Академии. Халат скользнул по обнажённой коже, едва прикрывая грудь и бёдра, и Мия даже не стала завязывать пояс — пусть болтается свободно, открывая длинную полосу обнажённого тела от шеи до лобка.
В зеркале у кровати мелькнуло её отражение — растрёпанные чёрные волосы, влажные глаза с расширенными зрачками, лёгкий румянец на щеках, выдающий недавнее возбуждение, и полупрозрачный халат, сквозь который угадывалось всё, что обычно прячут от посторонних. На губах играла та самая лёгкая, полухищная улыбка, с которой она теперь встречала любую неожиданность. Её магический резерв, раздувшийся внутри, отозвался едва заметным покалыванием в кончиках пальцев — она была полна сил, готова к любой встрече. Кто бы ни стоял за дверью, он не застанет её врасплох. А вот застать врасплох его — она, пожалуй, сможет.
— Интересно, — подумала Мия, поправляя выбившуюся прядь волос и делая глубокий, успокаивающий вдох, от которого её грудь под тонким шёлком поднялась особенно выразительно. — Посмотрим, кто пришёл. И как он отреагирует.
Она повернулась и направилась в прихожую, ступая босыми ногами по прохладному деревянному полу бесшумно, словно кошка, что крадётся к зазевавшемуся гостю. Но не чтобы испугать или напасть — чтобы сбить с толку, выбить из колеи, заставить забыть, зачем он пришёл.
С каждым шагом пульсация нефрита внутри становилась чуть заметнее — или это только казалось от возбуждения? — и Мия поймала себя на мысли, что ей вдруг стало ужасно любопытно, кто же там, за дверью, и как долго он сможет удерживать официальное выражение лица, глядя на неё в таком виде.
Она на секунду замерла перед дверью, прислушиваясь к себе. Оргазм отступил, превратившись в тупое, ноющее предвкушение где-то в глубине низа живота, смешанное с острым, почти кокетливым любопытством. Стержень внутри мерно пульсировал, напоминая о себе тёплой, уютной вибрацией, и Мия вдруг поняла, что улыбается во весь рот.
Мия открыла дверь, не отступая в тень, не прикрываясь халатом и не выказывая ни тени смущения или страха. Она просто стояла на пороге — босая, с растрёпанными чёрными волосами, в полупрозрачном персиковом шёлковом халате, который чётко обрисовывал контуры её груди и бёдер, — и смотрела на незваного гостя в упор, спокойно и нечитаемо.
Роран Греймейн замер на месте. Мия уловила быстрое, почти незаметное движение его взгляда, скользнувшего по ней — от уголка губ к горлу, от шеи к распахнутому вороту халата, вниз, к босым ступням, и снова вверх, к лицу. Взгляд профессиональный, контролируемый — но слишком быстрый для того, кто действительно равнодушен.
Он полностью соответствовал описанию из досье что она читала: пепельно-серые волосы, жёсткие как проволока, зачёсаны назад; лицо, будто вытесанное из песчаника грубой, но умелой рукой; серые глаза, смотрящие в упор, не выражающие никаких эмоций. Он был одет в тёмный охотничий костюм из плотной кожи — никаких украшений, никакой магии, которую можно было бы засечь.
Только ноздри его едва заметно дрогнули. Мия, к собственному удивлению, поняла: он не просто смотрел на нее — он ее обнюхивал, как зверь, как охотник, оценивающий добычу не только глазами, но чем-то куда более древним и первобытным.
— Чему обязана, следователь? — спросила она, скрестив руки на груди. Шелк натянулся на груди, открывая еще больше кожи, и она заметила, как дернулся его кадык — всего раз, почти незаметно, но она уловила. — Меня уже допрашивали полгода назад. И обыскивали. И проверяли на магию. Ничего не нашли, как видите. Что изменилось с тех пор?
Греймейн молчал мгновение — секунду, другую. Его взгляд метался по ее лицу, фигуре и комнате позади нее, профессионально сканируя пространство. Но Мия чувствовала: ему трудно удерживать концентрацию. Пульсация нефритового жезла внутри нее стала чуть более отчетливой — или это просто ее возбуждение усилилось? — и ей стало любопытно, как далеко простирается его самообладание.
— Могу я войти? — наконец спросил он. Голос был сухим и официальным, но в нем слышалась едва уловимая хрипотца, которой мгновение назад не было.
— Зачем? — Мия не сдвинулась с места, загораживая дверной проем не телом, а самой своей позой — расслабленной, полуобнаженной, провокационной. — Если хотите обыскать квартиру, предъявите ордер. Если хотите задать вопросы, задавайте их здесь, на пороге. Мне нечего скрывать, видите ли.
Она почти слышала, как скрипят шестеренки в его голове. Он явно ожидал чего-то другого — страха, растерянности, судорожного желания поскорее избавиться от незваного гостя. Но не этого: полуобнаженная женщина с расширенными зрачками, румянцем на щеках и хищной полуулыбкой, стоящая на собственном пороге и открыто наслаждающаяся его замешательством.
«Если бы ты только знал, Охотник, — подумала Мия, чувствуя, как нефрит мягко пульсирует внутри нее в такт сердцебиению. — Если бы ты только знал, что величайшие сокровища лежат прямо над твоей головой, пока ты стоишь на крыльце, втягиваешь воздух, как гончая и раздеваешь меня взглядом».
Она вспомнила ту ночь, когда впервые открыла книгу, принесенную Кроном. Не нарциссический дневник архимага и не скучные реестры защитных чар, а древний, выцветший фолиант. На его титульном листе каллиграфической вязью была выведена единственная фраза, от которой по спине побежали мурашки: «Самое темное место — прямо под свечой». Поначалу она не поняла, что это больше чем метафора — это инструкция. Принцип, которым руководствовались древние маги: прячь ценное там, где его будут искать в последнюю очередь, прямо под носом у тех, кто ищет, в самом сердце их уверенности, что они всё контролируют.
И Мия подчинилась. Две самые важные книги — те, что переписали ее понимание магии и открыли ей глаза на первозданную природу силы, — хранились прямо здесь, в этом доме. На чердаке, куда во время рейда не удосужился заглянуть ни один инквизитор. А зачем? Чердак — это просто пыль, паутина, старый хлам. Однако на маленькой книжной полке, прибитой к стропилам, они и стояли, окутанные иллюзией, которую не пробить ни одному магу ниже ранга архимага, и запертые на кровавый замок, открывающийся лишь для нее. В самом темном месте — прямо под свечой. Одна теперь называлась "Жития святых". А вторая старым эротическим романом о похождениях одной очень озабоченной принцессы.
Остальные фолианты — те, что она про себя окрестила «трудами магов-халтурщиков», обнаружив внутри лишь занудные логи стариков, игравших в богов, — она спрятала в заброшенном особняке на другом конце города. Месте, которое стороной обходили даже бездомные: столетний дворянский дом без наследников, заколоченный, с провалившейся крышей, пропахший застоявшейся гнилью. Идеальная приманка. Найди кто эти книги — решил бы, что добыл всё, и успокоился.
«Ах, Крон, — подумала Мия, встречая серые глаза Греймейна, задержавшегося на пороге. — Умно и цинично. Ты не просто дал мне знания. Ты научил меня, как их прятать. И как не жадничать, чтобы не попасться. РНадеюсь я увижусь с тобой вновь».
Она усмехнулась про себя. Греймейн, разумеется, заметил; его взгляд стал еще более настороженным.
— Вас что-то забавляет, маг? — спросил он.
— Просто вспомнила забавную шутку, — ответила Мия, не вдаваясь в подробности. — Не обращайте внимания. Так что за вопросы, следователь? Я слушаю.
Она сделала один шаг назад, слегка освободив дверной проем, но не приглашая войти — просто чтобы показать, что не боится. Персиковый шелк колыхнулся, обнажая длинную линию бедра, и Мия заметила, как глаза Греймейна метнулись вниз — и тут же с почти военной дисциплиной вернулись к ее лицу.
«Хорошее самообладание, — подумала она. —Но не железное. И вот тут начинается самое интересное».
Греймейн переступил порог, и Мия почувствовала, как он снова втянул воздух — коротко, резко, почти незаметно. Она точно знала, что он улавливает: запах ее возбуждения, который не скрыть никакими магическими экранами и дешевыми трюками. Мускус женщины, прерванной на полпути к кульминации и не собиравшейся этого стыдиться.
— Вы, кажется, напряжены, следователь, — произнесла она, закрывая дверь и прислоняясь к ней спиной. Движение заставило шелк туго натянуться на груди, а нефритовый жезл внутри нее сместился, вынудив на краткую секунду прикусить губу. — Что-то не так?
— Всё в порядке, — ответил он, и его голос прозвучал на полтона ниже, чем прежде. — Просто… в вашей квартире необычный запах.
— О? — Мия шагнула к нему — медленным, почти танцующим шагом, от которого ее халат распахнулся еще шире. — Я как раз собиралась принять ванну. Может быть, поэтому?
Она остановилась всего в полуметре от него, глядя снизу вверх из-под ресниц, ощущая жар, исходящий от его тела, и тот самый запах — звериный, темный, опасный, — который уловила еще на пороге. Полукровка. Кровь воргена.
«Вот оно что,— осознала она. — Ты обнюхиваешь меня не просто в поисках улик. Ты физически не можешь иначе. Зверь внутри тебя просыпается, а ты с ним борешься. Как изысканно».
— Я бы хотел пригласить вас на ужин, — произнес он наконец, и Мия не смогла подавить удивленный, веселый смешок. — Сегодня вечером. В ресторане. На нейтральной территории.
— Вы приглашаете меня на свидание, следователь? — спросила она, — Я польщена. Но, боюсь, я не из тех девушек, которых можно купить ужином.
— Я приглашаю вас на разговор, — поправил он, и уголок его рта дернулся — почти усмешка, но еще не она. — В неформальной обстановке. Где мы оба могли бы чувствовать себя… свободнее.
Она подошла к гардеробу, бросив косой взгляд на свое отражение в зеркале в серебряной раме и ловя взгляд инквизитора устремленные на ее попку.
— Знаете, следователь, — пробормотала она, склонив голову набок и глядя ему прямо в глаза, — я не против разговора. И так уж и быть принимаю ваше... приглашение. Тогда остался лишь один вопрос, точнее уточнее...
Она увидела, как сжалась его челюсть, как пальцы сжались в кулаки и медленно разжались. Она увидела, как расширились его зрачки — на долю миллиметра, но она это уловила.
«Свободнее, — мысленно повторила Мия, ощущая, как нефрит внутри нее пульсирует в идеальном ритме с кровью. — Свободнее. Интересно, насколько свободно ты себя почувствуешь, когда я сяду напротив в вечернем платье и буду играть туфелькой под столом?»
— За ваш счет? — спросила она, и ее бровь игриво изогнулась, подчеркивая вызов. Голос был легким, почти дразнящим, но взгляд оставался острым, изучающим — она все еще оценивала его, искала трещину в этой жесткой профессиональной броне.
— Разумеется, — без колебаний ответил Роран. Тон был ровным, но в нем проскользнуло что-то новое, едва уловимое, чего она раньше не замечала. Не просто раздражение — что-то глубже, искра, похожая на сдерживаемую похоть и ярость.
— Хорошо, — сказала Мия, разворачиваясь на пятке с той плавной грацией, от которой персиковый шелк халата всколыхнулся вокруг ее ног. — В семь вечера. Адрес оставьте на столике в прихожей, — произнесла она ровно. Затем, задержавшись на долю секунды у самого порога ванной, бросила через плечо ленивый, полухищный взгляд. — И будьте добры, заприте входную дверь, когда будете уходить. Я терпеть не могу ждать, но сквозняки я терплю еще меньше.
Не дожидаясь ответа, она шагнула внутрь, и дверь ванной закрылась с мягким щелчком.
Только там, в уединении наполненной паром комнаты, Мия скользнула рукой под шелковый халат. Сжав горячий, вибрирующий нефритовый стержень, она извлекла его из своих влажных глубин с мягким, влажным звуком, и низ живота свело прощальной волной жара. Она лениво облизала глянцевую нефритовую головку, покрывая ее собственными соками, а затем прошептала короткое очищающее заклинание. С тихим магическим хлопком артефакт исчез в ее пространственном кармане.
Тем временем спальня, которую она оставила полностью открытой, была для охотника опьяняющей западней. Она выглядела как обычная девичья комната, но для его обоняния оказалась совершенно ошеломляющей: шелковые простыни, все еще хранящие свежий, густой запах ее пика; тонкое кружевное белье, небрежно брошенное на стул; и всё это в хаотичном смешении с тяжелыми учебниками Академии, справочными пособиями и исписанными конспектами лекций.
В гостиной Роран Греймейн застыл, глядя в открытый дверной проем. Его ноздри раздувались, вбирая концентрированную волну ее уязвимости и ее силы — мускус кожи, запах книжных чернил, откровенную, настоявшуюся уверенность самого этого зрелища. Ему дали разрешение смотреть, его оставили одного в ее святилище, с ним обошлись не как с опасным следователем, а как с гостем, от которого ждут, что он вежливо запрет за собой дверь. Он боролся с грубым, звериным желанием пересечь порог и перевернуть квартиру вверх дном — или пойти на звук льющейся воды, что доносился из ванной.
С военной дисциплиной он заставил свои руки оставаться твердыми. Он вытащил из пальто потрепанный блокнот, записал название неброского, дорогого ресторана, известного своей приватностью и отличным вином, и положил клочок бумаги на столик в прихожей. Пальцы его слегка дрожали — мелкая дрожь, которую он не мог списать лишь на недосып, хоть и отказывался признавать истинную причину.
— Просто работа, — сказал он вслух пустому коридору, и голос его прозвучал глухо. — Это просто работа.
Но в этом слове не было ни крупицы убежденности.
Он развернулся, вышел на скрипучую лестницу и плотно захлопнул за собой тяжелую входную дверь, пока защелка не встала на место с твердым щелчком.
Несколько минут спустя вода стихла. Мия вышла из ванной — кожа светилась и была влажной, влажные черные волосы обернуты полотенцем. Она бросила взгляд на пустой коридор, затем на столик в прихожей, где теперь лежал белый клочок бумаги. Торжествующая усмешка тронула ее губы.
Растрепанные волосы, раскрасневшиеся щеки, губы слегка приоткрыты, зеленые глаза сияют азартом погони.
«Кто ты теперь, Мия Ланкастер? Дичь? Охотник? Или что-то совершенно иное?»
Ее пальцы скользили по шелкам и бархатам внутри гардероба, задержавшись на глубоком изумрудно-зеленом платье, которое она купила когда-то по внезапной прихоти. «Вот это, — решила она. — То, что облегает каждый изгиб и заставляет взгляд следовать за каждым движением». Она сняла платье с вешалки, готовая превратить себя в самую опасную ловушку, какую когда-либо встречал Роран Греймейн.
— Ужин, — прошептала она своему отражению, и ее зеленые глаза вспыхнули хищным огнем. — Посмотрим, какой ты зверь на самом деле.
Глава 3. Предложение
Роран Грейман.
Роран Грейман вышел из дома чародейки, и не глядя пошёл вперёд, но в голове его всё ещё пульсировал тот образ — полупрозрачный персиковый халат, распахнутый на голой груди, бёдра, покачивающиеся при ходьбе, и запах. Этот чёртов запах, от которого у него до сих пор пересохло во рту, а в паху неприятно, остро, настойчиво ныло.
Остановившись посреди пустой улицы, он вдруг понял, что его трясёт. Не мелкой дрожью — крупно, ощутимо, от самой диафрагмы до кончиков пальцев. Так трясёт загнанного зверя, когда он уже не может бежать, но ещё не готов развернуться и вцепиться в глотку преследователю. Желваки ходили на скулах, как поршни, челюсть свело до зубного скрежета, а кулаки сжимались и разжимались сами собой — до побелевших костяшек и обратно, снова и снова, в каком-то лихорадочном, неконтролируемом ритме.
«Сучка, — подумал он, и мысль эта была не холодной, не аналитической — она была раскалённой, как клеймо, которое прижигают к коже. — Сучка. Которая знает, что делает. И знала с самого начала. Открыла дверь в этом своём халатике, смотрела своими зелёными глазищами, улыбалась, дышала так, чтобы я видел, как поднимается её грудь, и знала. Знала, что я не смогу. Знала, что я буду стоять перед ней, как мальчишка, у которого первый стояк в жизни, и не смогу даже вопроса нормально задать, не то что обыск провести».
Он глубоко, судорожно вдохнул, пытаясь успокоить сердце, которое колотилось где-то в горле, но воздух только подбросил дров в этот пожар — потому что он всё ещё пах ею. Её духами, её кожей, её возбуждением, которое она даже не пыталась скрыть. Она хотела, чтобы он это чувствовал. Хотела, чтобы он мучился. Хотела, чтобы он вышел от неё вот таким — взбешённым, униженным, с трясущимися руками и каменным стояком, который не проходит уже полчаса.
«Играешь, сучка, — процедил он сквозь зубы, чувствуя, как от ярости сводит мышцы шеи. —В кошки-мышки играешь. Только забыла, что мышки иногда кусаются».
Он ненавидел магов. Всех, без исключения. Их высокомерие, их привычку смотреть на полукровок как на грязных дворняг, их уверенность в собственном превосходстве над теми, кому не повезло родиться с правильной родословной. А магинь — особенно. Они были хуже мужчин: те хотя бы не скрывали своей надменности, а эти улыбаются, кокетничают, строят из себя невинных овечек — и в тот же миг, когда отворачиваешься, вонзают нож в спину, прикрываясь магией и высоким родом.
Но эта — эта была хуже всех, кого он встречал за десять лет службы. Потому что она не просто играла. Она наслаждалась. Она поймала его, как ловят рыбу на живца, — насадила на крючок его собственное желание, его собственную слабость, его звериную суть, которую он всю жизнь пытался задавить дисциплиной, и теперь подсекала — медленно, смакуя каждую секунду его мучений.
«Думаешь, я такой же, как те маги, что лижут тебе пятки в Академии? Думаешь, я поведусь на твой халатик и сиськи? Думаешь, я буду стоять и смотреть, как ты вытираешь об меня ноги?»
Он представил, как заходит в её спальню не как инквизитор, а как... по-другому. Как врывается, пока она ещё не успела надеть этот свой дурацкий халат, застаёт врасплох, хватает за волосы — жёстко, чтобы она вскрикнула от боли и унижения, — и прижимает лицом к холодному полу. Она пытается вырваться, мечется, царапает паркет ногтями, но он наваливается сверху всей своей тяжестью, придавливает, не даёт дышать. Она плачет — сначала тихо, от унижения, потом громче, от страха, когда понимает, что никто не придёт, никто не услышит, никто не спасёт. А он шепчет ей на ухо, смакуя каждое слово, чувствуя, как она дрожит под ним: «А теперь, магесса, вы ответите на мои вопросы. Все. До единого. И если хоть раз соврёте, я сделаю вам больно. Очень больно. Не так, как вы любите, а так, как вы боитесь».
Она не отвечает. Она уже не может говорить — только всхлипывает и дрожит под ним, мелко, противно, как загнанный зверёк, как те, на кого он охотился всю жизнь. И он берёт её. Прямо так, в грязи, на полу, не глядя в её заплаканное, перекошенное страхом лицо, потому что магинь не жалко. Они все одинаковые — высокомерные твари, которые заслуживают только одного: чтобы их поставили на место. Чтобы они поняли, что без своей магии они — ничто. Мясо, которое можно использовать, унизить и выбросить. Она плачет, просит остановиться, но он не останавливается, потому что видит в её глазах то, что бесит его больше всего — страх не перед ним, а перед тем, что он может узнать. Она боится не боли, не насилия, она боится, что он найдёт правду. И это делает его ещё злее. Ещё жёстче.
Грейман тряхнул головой, отгоняя наваждение, и едва не зарычал от унижения — вслух, по-звериному, как загнанный волк. Штаны стали тесными до рези, до физической боли в паху, и это бесило его так, что хотелось разнести кулаком стену, разбить лицо первому встречному, сделать хоть что-нибудь, лишь бы заглушить этот стыд, это бешенство, эту грязную, липкую смесь ярости и желания, от которой его буквально выворачивало наизнанку. Он ненавидел её — каждой клеткой, каждым нервом, каждым ударом сердца, которое всё ещё колотилось в ритме её дыхания. Но сильнее, чем её, он ненавидел себя. За то, что повёлся. За то, что позволил. За то, что стоял перед ней, как побитый пёс, и ждал, когда хозяйка соизволит бросить кость.
«Работа, — напомнил он себе в десятый раз за последние полчаса, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой до хруста в суставах. — Работа, а не... это. Она подозреваемая. Всего лишь подозреваемая. Я должен найти улики, а не...»
Он не договорил. Закончить мысль было нечем.
Внутренний голос, тот самый, звериный, который просыпался в нём всегда не вовремя, ехидно шепнул: «Подозреваемая, которая пахнет так, что у тебя стояк уже полчаса. Подозреваемая, которая открыла дверь в халате на голое тело и даже не покраснела. Подозреваемая, которая знает, что ты её хочешь, и наслаждается этим, как кошка — мышкой. И ты ненавидишь её за это. И хочешь ещё сильнее. Не потому, что она красивая. А потому, что она — маг. А магов надо унижать. Ставить на место. Ломать».
Грейман снова выругался сквозь зубы, свернул в переулок, прошёл несколько кварталов кружным путём и вернулся к дому Мии. Остановился подальше, за углом, откуда был хорошо виден вход. Спустя минут пятнадцать дверь открылась, и она вышла — уже одетая, в строгое тёмное платье с высоким воротом и длинные кожаные сапоги на каблуке. Волосы убраны в аккуратный пучок, лицо — сосредоточенное, почти суровое. Никакого намёка на ту хищную улыбку, которой она провожала его час назад.
Она шла по улице спокойно, не оглядываясь, и в этой спокойной уверенности было что-то глубоко неправильное. Жертва не ходит так. Жертва озирается, ускоряет шаг, прячет лицо. А эта вышагивала, как хозяйка города, и Грейман вдруг с отчетливой, тошнотворной ясностью понял: она знала. Знала, что он будет наблюдать. Знала, что он вернется. И, возможно, именно этого она и добивалась — чтобы он пришел сюда без нее и сделал то, что она ему позволила сделать.
Он дождался, пока она скроется за углом, выждал ещё минуту на случай, если она забыла что-то и вернётся, и только потом спокойным, деловым шагом зашёл в подъезд.
Поднявшись на третий этаж, Грейман остановился перед её дверью. Обычная деревянная дверь, обитая дешёвым железом, с простым щипковым замком — такие ставят во всех доходных домах для бедных студентов и мелких служащих. Ничего особенного. Он достал отмычки — тонкие, стальные, согнутые под нужными углами, — и уже вставляя первую в замочную скважину, поймал себя на том, что предвкушает. Предвкушает, как войдёт внутрь, как найдёт то, что она прячет, как поставит её на колени перед трибуналом, как сотрёт с её лица эту хищную, понимающую ухмылку, — и в этот миг замок взорвался магией.
Удар был мгновенным и жестоким.
Магия вырвалась из замка, как змея из норы, ударив по его пальцам, по руке, по всему телу разрядом такой силы, что Грейман отлетел к противоположной стене, больно ударившись спиной о штукатурку. В глазах на мгновение вспыхнуло белое, в ушах зазвенело, а правая рука онемела от кончиков пальцев до самого плеча, будто её окунули в кипящее масло, а потом резко выдернули и бросили в лёд. Отмычки выпали из онемевшей руки и с тихим звоном покатились по полу. В зубах засвербило, во рту появился привкус крови — он прикусил щёку, когда летел к стене.
«Твою ж... — выругался он беззвучно, медленно поднимаясь и потирая ушибленное плечо. — Сильная. Очень сильная. И умная. На дешёвую дверь — дорогую защиту. Кто ж тебя такому научил?»
Он подобрал отмычки, сунул их обратно в карман и прислонился спиной к стене, закрывая глаза. Просто так не войдешь. Обычные методы здесь не работали. Нужно было что-то другое. И как вариант то, чему его научил старый охотник много лет назад, когда он только начинал свой путь и ещё не умел отличать след вампира от следа оборотня. То, что он ненавидел больше всего на свете.
Подмена ментальной ауры.
Чтобы войти в её комнату, он должен был стать ею. Не подражать, не копировать — стать. Мыслями, ощущениями, магией, самой сутью своего «я» превратиться в неё. В магиню. В бабу. В ту самую сучку, которая открыла ему дверь в халате на голое тело и смотрела на него с хищной улыбкой.
Для человека, который ненавидел магов больше жизни, не было большего унижения.
«Ты должен, — сказал он себе, чувствуя, как желваки ходят на скулах от ярости. — Ты должен это сделать, чтобы поймать её. Чтобы доказать, что она — воровка. Чтобы поставить её на колени. Ради этого можно потерпеть. Ради этого можно даже стать... ею».
Он закрыл глаза и представил её снова — но теперь не как врага, а как... себя. Это было мучительно. Это было как раздеться догола на морозе, как заставить себя выпить яд, зная, что он убьёт тебя не сразу, а будет жечь изнутри часами. Его собственная аура — тяжёлая, звериная, мужская — сопротивлялась, билась в панике, отказывалась подчиняться. Грейман чувствовал, как его сущность кричит, упирается, скребёт когтями по рёбрам изнутри, умоляя прекратить это извращение. Но он не мог прекратить. Он должен был стать ею. Магом. Бабой. Сукой.