Приключения магички Мии

И это стало первой настоящей зацепкой.

Греймейн составил список. Не длинный — всего шесть имён. Шесть магов, которые теоретически могли провернуть кражу. Не потому, что у них был доступ — доступ в хранилище имели почти полсотни человек, от уборщиков до Совета Гильдии, — а потому, что они обладали способностями, знаниями и ресурсами, чтобы обойти то, что обычный маг даже не заметил бы.

В списке значились:

Магистр Торн, командовавший охраной хранилища и знавший все слабые места защиты;

Архивариус Кроули, проработавший в архивах тридцать лет и знавший каждый угол;

Отставной боевой маг Вейн, с позором уволенный из Гильдии и поклявшийся отомстить;

Трое студентов с феноменальным потенциалом, которых в коридорах Академии называли «вундеркиндами»: Рейнар, Ирис и Мия Ланкастер.

Первых пятерых он проверил за два дня.

Магистр Торн оказался слишком стар — почти триста восемьдесят. Хотя его магические резервы всё ещё были внушительны, физически он уже не смог бы проникнуть в хранилище, минуя ловушки, требующие ловкости и быстрой реакции.

Архивариус Кроули был слишком большим пьяницей, чтобы организовать что-то сложнее собственного похмелья. Он пил каждый вечер, и его почерк в протоколах допросов дрожал так, что слова расплывались в каракули.

Отставной боевой маг Вейн в день кражи находился на другом конце страны, и его алиби подтверждали три независимых источника — включая магический отпечаток на таможне.

Студенты Рейнар и Ирис вызывали подозрения, но после личных встреч Греймейн вычеркнул и их. У Рейнара была грязная аура — он не смог бы пройти незамеченным мимо охранных чар, реагирующих на малейшие искажения. Ирис, при всём её таланте, имела слишком слабый резерв — ей не хватило бы маны даже на половину того, что требовалось, чтобы снять защитные печати, не говоря уже о том, чтобы снять их незаметно.

Оставалась одна.

Мия Ланкастер. Двадцать три года. Маг — на семь лет раньше среднего срока.

Греймейн стоял тем утром у двери скромного трёхэтажного дома в тихом районе, разглядывая потускневшую медную табличку с её именем. В руке он держал досье, которое перечитывал уже в четвёртый раз за последние сутки. И каждый раз находил в нём что-то новое — не потому, что менялся текст, а потому, что с каждым часом углублялось его собственное понимание прочитанного.

Два года назад Мия поступила в Академию, уже имея за плечами домашнее обучение и такую плотность магического ядра, которой позавидовали бы некоторые выпускники. Инструкторы сразу отметили её — упорная, амбициозная, с острым аналитическим умом и острым языком, который она, впрочем, умела держать за зубами, когда нужно. Огромный потенциал, феноменальная плотность ядра — таких студентов Академия не видела десятилетиями. Старые маги, перевидавшие десятки выпусков, шептались между собой, предрекая ей блестящее будущее.

Но до кражи этот потенциал так и оставался потенциалом. Она училась хорошо — очень хорошо, стабильно входя в пятёрку лучших на курсе. Но не блестяще. Не так, как ожидали после первых восторженных отчётов. Инструкторы пожимали плечами: «Созреет, раскроется, не всё сразу. У таких вундеркиндов часто долгий разбег». И никто не бил тревогу, потому что даже в диапазоне «хорошо, но не гениально» Мия опережала большинство сокурсников.

А потом, четыре месяца назад, произошёл скачок. Её успеваемость взлетела так резко, что старые маги, видавшие виды, зашептались уже не с восторгом, а с тревогой. Экзамены, которые она прежде сдавала на твёрдые четвёрки, теперь она сдавала с таким совершенством, что это пугало. Практические занятия, на которых она всегда была уверена, превратились в демонстрацию мастерства, намного превосходящего её формальный ранг.

И почти сразу после этого рывка она, минуя годы обязательной подготовки, успешно прошла аттестацию, получив звание Мага — достижение, на которое инструкторы отводили ей как минимум ещё два-три года стабильного развития. Контроль маны, скорость плетения заклинаний, точность — всё это скакнуло внезапно, словно внутри неё кто-то открыл кран, который до этого был прикручен лишь наполовину.

«Созрела? — думал Греймейн, глядя на облупившуюся краску дверного косяка и вслушиваясь в тишину за дверью. — Или получила доступ к чему-то, что ускорило созревание?»

Он не верил в совпадения. Слишком часто в его практике «совпадения» оказывались замаскированной ложью, а случайные события — тщательно спланированными операциями прикрытия.

Он поднялся на третий этаж по скрипучим деревянным ступеням, ступая бесшумно по привычке — инстинкт, вбитый в кровь годами охоты на тварей с острым слухом. Подошёл к двери, поднял руку и уже занёс костяшки пальцев для стука, как его ноздри непроизвольно раздулись, втягивая воздух, просачивающийся сквозь щели дверной коробки.

Первым — магия. Плотный, насыщенный запах озона и разогретого камня, с лёгкой ноткой чего-то острого, почти электрического. Так пахнут сильные резервы — очень сильные, не наработанные годами упорных тренировок, а данные от природы, просто ждущие своего часа. Греймейн не чуял такого запаха со времён охоты на архимага-отступника, который едва не сжёг его заживо. Тот аромат он запомнил навсегда — как предсмертное обещание. И вот он снова, за дешёвой деревянной дверью в облупившемся косяке.

Вторым — пробиваясь сквозь магические экраны, которыми кто-то явно пытался замаскировать остальные запахи — шёл запах тела. Молодой женщины. Чистый, без примеси духов, с лёгкой, едва уловимой ноткой чего-то сладкого, почти медового — мыло, должно быть, или шампунь, или просто собственная кожа, не испорченная дешёвыми ароматизаторами.

И только третьим — когда он уже сознательно, профессионально разложил информацию на составляющие — пришёл запах возбуждения. Тонкий, острый, ударивший в ноздри, как пощёчина, и отозвавшийся короткой, резкой вспышкой в паху — против воли, против желания, против всего, чем он жил последние годы.

«Проклятье», — выругался он про себя, одними губами, и на секунду замер, подавляя поднимающуюся откуда-то из глубины тела животную реакцию, игнорируя доводы рассудка.

Он ненавидел магов. Всех, без исключения. Их высокомерие, их привычку смотреть на полукровок как на грязных дворняг, их уверенность в собственном превосходстве над теми, кому не повезло родиться с правильной родословной. Он презирал их за то, как они используют свою силу — для богатства, для влияния, для интриг, но никогда для того, чтобы просто помочь кому-то слабее. А теперь собственное тело предавало его, реагируя на запах той самой женщины, которую он должен был подозревать, допрашивать, выводить на чистую воду — не желать, не хотеть, не представлять, как она выглядит без одежды, с растрёпанными волосами и закатившимися от наслаждения глазами.

«Ты хуже пса», — сказал он себе, жёстко, беспощадно, как умел говорить с собой только он. — «Пёс хотя бы не винит себя за то, что учуял течную суку. Он просто чует и делает то, для чего создан. А ты — ты ненавидишь её за то, что она маг, ненавидишь себя за то, что реагируешь, и всё равно стоишь здесь, вдыхая её запах, как наркоман, поклявшийся завязать, но уже доставший зажигалку».

Он встряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Глубоко вздохнул — не носом, ртом, чтобы перегрузить рецепторы, сбить их с толку. Выдохнул. Сжал кулак, разжал, сжал снова.

Он здесь по делу. Не за этим.

Постучал. Настойчиво, громко — так, чтобы глухой звук удара разорвал тишину и заставил даже самого себя очнуться от наваждения.

За дверью — тишина. Секунда, другая, третья. Он на секунду прикрыл глаза, прикусывая щёку изнутри до крови. Солёный, металлический вкус протрезвил лучше всякого кофе, возвращая из мира животных инстинктов в мир холодных фактов и железной логики.

Он стоял под дверью, дожидаясь, пока главная подозреваемая закончит утреннюю мастурбацию перед тем, как открыть ему. Главная подозреваемая. Не женщина. Не объект желания. Подозреваемая. Он не видел, но прекрасно чуял запах самки и её течки за дверью — запах женщины, ласкающей себя наедине.

«Работа, — напомнил он себе. — Просто работа. Ты делал это тысячу раз. Заходишь, задаёшь вопросы, смотришь в глаза, слушаешь пульс, делаешь выводы. Ничего личного».

Но его кулак, всё ещё сжатый для стука, дрогнул — мелкой, неприятной дрожью, которую он не мог контролировать, как ни старался. А в голове пульсировала одна-единственная, совершенно неуместная мысль, которую он гнал и не мог прогнать, как ни пытался задавить её рациональными доводами: «Интересно, какая она, когда теряет контроль? Когда сносит крышу, и она забывает, кто она, где она, зачем она здесь? Интересно, кричит ли она, или стонет молча, впиваясь зубами в подушку?»

Он убил эту мысль в зародыше. Вдохнул глубоко ртом — осторожно, чтобы случайно не втянуть носом задержавшийся запах её возбуждения, который всё ещё витал в воздухе, несмотря на закрытую дверь и магические экраны. Выдохнул. И постучал снова — более спокойно, более размеренно, так, как стучат чиновники, знающие себе цену и не намеренные ждать дольше необходимого.

За дверью — шаги. Приближающиеся. Не торопливые, не испуганные — спокойные, уверенные, с лёгким, едва уловимым ритмом, который говорил ему, что человек по ту сторону двери полностью контролирует себя и свои эмоции. Или, по крайней мере, хочет, чтобы так казалось.

«Посмотрим», — подумал Греймейн, поправляя воротник охотничьей куртки и готовясь к первому взгляду в те самые зелёные глаза, которые он пока видел лишь на казённой фотографии в академическом досье. — «Посмотрим, что она скажет».

Мия Ланкастер.

Золотистое утреннее солнце лениво пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы, рассыпаясь по небольшой уютной квартирке Мии мириадами танцующих пылинок, что кружились в воздухе, словно крошечные золотистые мотыльки. За прошедшие полгода здесь мало что изменилось — разве что появилось большое зеркало в полный рост в элегантной серебряной раме, стоявшее рядом с кроватью.

Мия купила его на третью неделю после той ночи, не став объяснять себе зачем. Она просто знала, что хочет видеть себя — всю, полностью, без стеснения, без того лёгкого, но назойливого стыда, который раньше заставлял её отводить взгляд от собственного отражения в ванной. Теперь она каждое утро смотрела в зеркало — и не находила ни единого недостатка, о котором стоило бы жалеть.

Мия медленно потянулась, стряхивая остатки сна, и её тело изогнулось на шёлковых простынях той текучей грацией, которую нельзя натренировать — она либо есть, либо её нет. На губах играла лёгкая, едва заметная полуулыбка, а в зелёных, ещё отяжелённых сном глазах не осталось и следа той испуганной, зажатой студентки, которая полгода назад дрожала перед начерченным мелом кругом, не зная, кого именно вызовет из бездны.

Та Мия умерла в ту ночь. Или, точнее, сгорела — в объятиях демона, на подоконнике распахнутого окна, под крики, которые до сих пор иногда всплывали в памяти и заставляли замирать посреди лекции с бешено колотящимся сердцем.

За эти полгода она расцвела так, что оборачивалась вслед каждым мужчиной в Академии — от первокурсников до седовласых профессоров, которые, впрочем, старательно делали вид, что не замечают её привлекательности. Её кожа стала жемчужно-белой и словно светилась изнутри — лёгким, едва заметным сиянием, которое не могли скрыть никакие иллюзорные чары. Её бёдра округлились, тонкая талия стала ещё изящнее, грудь — чуть полнее, и каждое утро, глядя в зеркало, Мия находила в своём отражении что-то новое, чего не замечала раньше.

Но главное — она полностью, безоговорочно приняла своё тело. Она больше не куталась в длинный бесформенный плащ, который носила раньше, чтобы не привлекать внимания, не сжималась под чужими взглядами, опуская глаза и делая вид, что ей всё равно. Ночь с Высшим Демоном выжгла из неё весь стыд, оставив взамен чистую, хищную уверенность в собственной неотразимости — и опасное, пьянящее чувство, что теперь ей позволено всё.

Она добилась всего, о чём мечтала, и даже больше. За полгода Мия взлетела на самую вершину рейтинга Академии, сдав экстерном экзамены за старшие курсы, вызвав у инструкторов неподдельное недоумение, граничащее с паникой.

Разумеется, всё это — благодаря книгам Крона, тем самым фолиантам, которые она заказала у демона в обмен на свое тело, не подозревая в тот момент, что её невинность и неопытность давно перестала быть для неё чем-то ценным. Мия быстро поняла, насколько тонко и цинично подшутил над ней демон, и эта шутка заставила её уважать Крона ещё больше.

Первая половина фолиантов, как она и просила, действительно содержала личные дневники и схемы охраны архимагов — скучные, высокомерные писания стариков, мнящих себя богами и смакующих детали собственных интриг. А вот вторая половина представляла собой древние фундаментальные труды, написанные в те эпохи, когда нынешняя академическая элита ещё только училась держать палочки и плести простейшие заклинания.

Эти тексты были написаны настолько простым, чистым языком — без искусственного заумствования, без многослойных формул, без нагромождения терминов, призванных запутать ученика и возвысить профессора, — что Мия щёлкала их как орехи, проглатывая главу за главой с жадностью голодного зверя.

Пока профессора часами морочили студентам головы заумными конструкциями и требованиями заучить сложнейшие плетения без понимания их сути, она видела магию иначе — её первозданный каркас, тот фундамент, на котором держится всё остальное. Она научилась управлять потоками маны с лёгкостью, которая пугала даже её саму: заклинания, на которые у обычных магов уходили минуты сосредоточения, она плела за секунды, почти не задумываясь, как дышат или моргают.

Оригиналы книг она давно переписала в свои личные тетради, раритетные фолианты надёжно спрятала в заброшенном доме на окраине столицы, а на занятиях демонстрировала лишь стандартную, слегка улучшенную программу — ровно настолько, чтобы считаться лучшей, но не настолько, чтобы вызвать официальное расследование. У неё хватало ума не злить старых магов раньше времени, хотя иногда, глядя на их самодовольные лица, стоило немалых усилий, чтобы не ухмыльнуться.

«Хорошо сыграл, демон», — иногда думала она, перелистывая страницы своих скопированных тетрадей, и лёгкая, почти нежная улыбка трогала её губы. — «Ты дал мне не то, что я просила, а то, что мне было нужно. Но я не в обиде. В конце концов, я получила даже больше, чем рассчитывала».

Секс с живыми мужчинами, в отличие от демонов — это была отдельная, грустная, почти комичная глава её новой жизни.

За эти полгода Мия честно пыталась найти замену тому запредельному, всепоглощающему, выжигающему дотла чувству, которое подарила ей Бездна. Но реальность оказалась жестока, даже оскорбительна.

Сначала был многообещающий старшекурсник, который крутился вокруг неё ещё до кражи, настойчиво предлагая «позаниматься вместе вечером». В постели он оказался суетливым, эгоистичным мальчишкой — пыхтел и кряхтел несколько минут, думая только о себе. Он явно заучил пару поз из дешёвых романов и воспроизводил их механически — без искры, без настоящего желания, — и кончил прежде, чем Мия вообще что-то почувствовала, оставив после себя чувство лёгкого отвращения и пустоты.

Потом, поддавшись безрассудству и желанию проверить — «А вдруг просто не повезло?» — она разделила постель с молодым статным магистром, который так томно закатывал глаза на лекциях, рассуждая о теории магических потоков. Тот оказался высокомерным чурбаном, упивающимся собственным статусом и близостью к студентке, которая на голову превосходила его по успеваемости.

Хуже всего, что во время ленивых, пресных ласк после секса этот интриган курил сигару, пуская дым в потолок с видом хозяина вселенной, и невзначай — стараясь, чтобы это звучало небрежно — интересовался: «Дорогая моя, откуда у вас такая феноменальная плотность магического ядра? Какие методы вы используете? Не поделитесь ли со своим профессором?»

После этого Мия завязала окончательно. Смертные мужчины казались ей пресными, скучными и предсказуемо-тошнотворными — они использовали секс либо для своего эго, для самоутверждения и доказательства собственной важности, либо для шпионажа, пытаясь выведать её секреты и присвоить их себе. Никто из них не хотел её — ни её тела, ни её ума, ни её души. Они хотели её успеха, её силы, её внезапно взошедшей звезды, на которую пытались запрыгнуть.

Было проще и безопаснее справляться самой, чем раз за разом разочаровываться в очередном кандидате, который оказывался копией предыдущего — с другим лицом, но тем же набором инстинктов и амбиций.

Иногда, конечно, когда ей отчаянно хотелось простого, ни к чему не обязывающего физического тепла — без попыток прощупать её магический резерв или получить доступ к тетрадям — она делила постель со своей соседкой: милой, беспечной полуэльфийкой, которая обожала целоваться и не задавала лишних вопросов. Но это была нежная, ласковая эстетика — щекотка вместо укусов, шампанское вместо креплёного вина — приятная, но неспособная утолить тот глубинный, тёмный, почти животный голод, что поселился где-то у основания позвоночника после ночи с Кроном.

Именно поэтому три недели она потратила на создание артефакта, которым гордилась по-настоящему — не меньше, чем своими академическими успехами, а может, и больше, потому что этот артефакт был сделан для неё, и использовать его не мог никто другой.

Это был её личный шедевр артефакторики: тяжёлый, прохладный стержень из цельного тёмно-зелёного нефрита, зачарованный на её собственную ауру так, чтобы камень отзывался на её ману, как струна на смычок. Не какая-то дешёвая безделушка из лавки, что продают студентам за пару монет — настоящий инструмент, созданный с той же холодной, безжалостной точностью, с какой она подходила ко всему в своей жизни после той ночи. Камень помнил её. Отзывался только на неё. И в этом была странная, извращённая интимность — он принадлежал ей полностью, безраздельно, ничего не требуя взамен, не пытаясь ничего выведать, не разочаровывая и не предавая.

Лёжа на шёлковых простынях, приятно холодивших разгорячённую кожу, Мия вытянула руки над головой и сладко прогнулась в пояснице, подставляя обнажённую грудь тёплому солнечному лучу, что пробился сквозь занавески и упал золотой полосой на её живот. Её розовые соски мгновенно отреагировали на прикосновение прохладного утреннего воздуха, затвердев аккуратными горошинами, чувствительными к малейшему движению воздуха.

Пальцы правой руки сами собой скользнули вниз — по плоскому, бархатистому животу, где под кожей лёгкой, едва заметной волной перекатывались мышцы, направляясь прямиком к идеально гладкому, лишённому растительности лобку. Заклинание депиляции, найденное в книгах Крона, работало безупречно и экономило уйму времени.

Её пальцы начали лениво, ритмично поглаживать набухшие половые губы — то надавливая точечно на пульсирующий клитор, который просыпался от любого прикосновения, как живой; то погружаясь во влажную, уже свободно сочащуюся глубину, где было горячо и тесно даже для одного пальца.

Через несколько минут лёгких, дразнящих ласк — без спешки, без цели, просто потому, что это приятно — её тело содрогнулось в первой, поверхностной разрядке: короткой, как вздох, мелкой, как волна, что набегает на берег и тут же отступает, оставляя после себя лишь слабый влажный след. Было приятно, но внутренний, тёмный голод, просыпавшийся в ней каждое утро последние полгода, требовал большего. Требовал наполнения.

Мия повернула серебряное кольцо на левом пальце — лёгкое, почти невесомое движение, отточенное до автоматизма, — и с мягким магическим хлопком, от которого воздух на миг сжался и снова расслабился, нефритовый стержень скользнул в её ладонь.

Он идеально имитировал внушительный, крупный мужской член — семнадцать сантиметров в длину, с выраженными бугорками вен по бокам, с гладкой, глянцевой головкой чуть шире основания, и с аккуратной, приятной тяжестью, что легла в руку как влитая.

Но главная, тайная изюминка её творения — то, что отличало его от любого магазинного ширпотреба — был маленький, аккуратный и невероятно упругий нефритовый выступ у самого основания, изогнутый особым образом: не вверх, не вниз, а чуть в сторону, под углом, который она три дня высчитывала на магическом облике себя. Расстояние между главным стержнем и этим выступом было выверено до долей миллиметра. При максимальном, глубоком введении основного стержня во влагалище этот изогнутый шип мягко, но настойчиво дразнил и проникал в её анус, даря ту сложную, острую синергию наслаждения, которую не мог дать ни один живой мужчина — потому что живые мужчины не умеют синхронизировать движения с точностью магического механизма.

Мия поднесла стержень к губам, лениво, почти сонно облизывая глянцевую нефритовую головку, обильно смачивая её слюной. Затем, прикрыв глаза, прошептала заклинание активации — три коротких слова на древнем языке, которые она нашла в третьем фолианте, — задавая артефакту программу: «Ленивый, нежный секс. Без спешки. Без агрессии. Просто тепло и наполнение».

Камень мгновенно отозвался на её ману, как верный пёс на свист хозяина. Нефрит в её руках начал стремительно нагреваться, достигая температуры горячего человеческого тела — не обжигающей, а ровно такой, чтобы к нему хотелось прижаться всем телом и не отпускать. А внутри стержня ожила едва заметная, гипнотическая пульсация — медленная, ритмичная, как сердцебиение, но чуть более глубокая, чуть более настойчивая, словно внутри камня билось тёплое, живое сердце.

Перевернувшись на спину и широко разведя стройные ноги, Мия приставила влажную головку стержня к своим сочащимся, раскрытым половым губам, что уже ждали наполнения, сжимаясь и разжимаясь в такт дыханию. Медленно, смакуя каждый миллиметр, чувствуя, как горячий камень касается самого чувствительного места, она начала опускаться на податливый, пульсирующий нефрит.

Стержень входил в её узкую, всё ещё тугую — несмотря на полгода регулярных упражнений — пещерку с влажным, вязким хлюпаньем, от которого по спине бежали мурашки, а по телу разливалась сладкая, томная волна предвкушения. Стержень двигался плавно, нежно, словно лаская, а не беря, постепенно растягивая стенки влагалища, привыкающие к его форме. Внутри становилось всё горячее, всё теснее, всё приятнее.

С каждым новым, медленным толчком Мия погружала артефакт всё глубже, чувствуя, как нефритовая головка касается самых дальних, самых чувствительных уголков, куда не доставали пальцы и не дотягивались живые мужчины. И когда стержень вошёл почти до основания, когда её влагалище сомкнулось вокруг горячего камня тугим, влажным кольцом, упругий нефритовый выступ мягко упёрся в её аккуратный, сжатый анус, который от неожиданности дрогнул и сжался ещё сильнее.

Мия охнула, закусив губу, чувствуя, как гладкий, тёплый шип дразняще надавливает на чувствительное колечко мышц, массируя его круговыми движениями, запрограммированными в стержне. И со следующим, ещё более глубоким движением — когда она уже почти кончала от одного лишь предвкушения — шип медленно, но настойчиво скользнул в её анус: сначала на сантиметр, потом на два, растягивая тугую, сопротивляющуюся плоть с той же деликатной настойчивостью, с какой главный стержень заполнял её влагалище.

Эта двойная стимуляция — заполненная, пульсирующая глубина внутри и нежное, но неумолимое растяжение сзади — мгновенно отозвалась лавиной жгучего, почти болезненного удовольствия внизу живота, такого острого, что Мия на секунду перестала дышать. Стержень исследовал её изнутри с размеренной нежностью, двигаясь в том идеальном ритме, который она сама запрограммировала неделю назад, в пылу очередной бессонной ночи, в то время как выступ ритмично растягивал её анус, заставляя пальцы впиваться в простыни, а позвоночник — изгибаться дугой.

Мия плыла по волнам этого контролируемого, точно выверенного волшебства, уже отчётливо чувствуя, как внутри закипает сладкий, мощный оргазм — который накроет её целиком, стоит сделать ещё одно, последнее движение.

И в этот самый момент в тяжёлую дубовую дверь её квартиры раздался требовательный, громкий стук.

Мия замерла, не дыша, с наполовину выведенным из влагалища нефритовым стержнем. Стук повторился — настойчивый, уверенный, не терпящий возражений. Не соседка-полуэльфийка, что всегда стучала тихо, робко, будто извиняясь за беспокойство, и никогда не приходила так рано. И не посыльный из Академии — те всегда мялись на пороге, шаркали ногами и начинали с вежливого «Прошу прощения за беспокойство, Маг». Этот стук был другим. Профессиональным. Официальным. Таким стуком стучат люди, привыкшие, что им открывают.

Мия не стала вынимать стержень. Вместо этого она мысленно коснулась плетения, вшитого в нефрит, и переключила артефакт в режим мягкой, едва ощутимой пульсации — той самой, которую запрограммировала неделю назад для долгих, ленивых вечеров, когда хотелось чувствовать наполнение, не отвлекаясь на активные движения. Камень внутри отозвался немедленно: тёплая, ритмичная вибрация разлилась по низу живота, заставляя мышцы влагалища непроизвольно сжиматься вокруг нефритового стержня. Хорошо. Так даже интереснее.