Восхождение к власти: Противостояние

Глава тринадцатая. Высокие слова о высоком чувстве

Полдень. Остров Анафи. Замок Сарагона Мальтийского.

Солнце торжествует в чистом небосводе, разогнав все возможные облачка, оставив небесную твердь чистой и сияющей лазурью. Светло-бирюзовый небосвод так и пышет здоровым летним теплом, хотя сейчас далеко не летний месяц, изливая это прекрасное ощущение на многострадальную землю, даруя ей приятный согрев, которое неведомо сейчас для многих.

Остров полностью попал под потоки тёплого и даже жарящего света, но порывы прекрасного быстрого ветра остужают солнечный пыл, сцепляясь в единый погодный каскад, даруя небывалую свежесть.

Не исключением этой погодной симфонии стал даже восхитительный и великолепный замок, исполненный в неоготическом архитектурном стиле, принадлежавший великому философу и знаменитому мудрецу, который тут доживал последние своего долго жизненного пути. Монументальное строение было возведено на деньги самого любомудра и при помощи одного из местных мелких царьков, который считал себя королём здешних островов и свою династию – вечной, до тех пор, пока эти места не вычистили войска Рейха с поддержкой полк-ордена.

Воистину, они тут встретили жалкое зрелище: от некогда сносно существовавшего островного королевства, достойно продержавшегося на заре и пике Великой Европейской Ночи, превратилось в отвратительную помойку, повергавшей в ужас только одним своим видом. Озверевшие стаи бездомных и бесчисленные орды нищих жили средь некогда пригожих городков и селений. Грабежи, бандитизм, убийства, нищета и сточные реки крови и помоев стали сутью островов, оросив их до верхов. Старуха с костлявыми руками и с ржавой косой стала новым стягом сие некогда гордого королевства, превратив его в мелкую тиранию изжившей династии.

Когда сюда пришли солдаты армии нового Рейха, вновь созданной Инквизиции, Корпуса Веры и «Лекс Милитрарис» (Гвардии Трибунала), то им оставалось лишь пройти очистительным маршем по островам, отмывая их огнём и кровью. Но проклятые островные земли настолько погрязли в похоти, нищете, разврате, жестокости и тьме, что воины первого Канцлера пошли самым настоящим крестовым походом прошлись, вычищая всякую нечисть, не оставляя за собой не единой живой души. А когда великий очистительный поход был завершён, то солдаты покинули сей мрачные места, скинув их защиту на полк-орден, который стал единственным владельцем острова и полуразрушенного замка, потеснив в этом и власти Рейха.

Консул Данте заприметил этот островок и стал его обживать, перебросив туда половину ресурсов оставшегося в Рейхе суверенного ордена. И первое, что он сделал, так это облагородил замок Сарагона Мальтийского, сделав его снова достойным жильём, вычистив его до основания от нечистот, оставленных прокажённым населением. И по этому поводу он распорядился высадить целый сад в северной части замка, прямо напротив библиотеки.

Простейший садовый комплекс оказался действительно прекрасен и живописен, заставляя испытать восхищение всякого любителя прекрасного. В нём росту аккуратно подстриженные деревья, так и пышущие своей живостью, и сверкая своим изумрудным блеском; цветы, вроде роз, тюльпанов, алых, как багровый закат, и жёлтых тигровых лилий, источавших изумительный и пленяющий обоняние аромат. И деревья, и цветы, и декоративные кустики образовывали в своих клумбах замысловатые рисунки, похожие на слова, начерченные древними и забытыми всеми буквами из погибшего языка, образуя между символикой извилистые тропинки, выложенные камнем и зелёным мрамором…

И каждый аромат, детали вида сада действительно завораживают всякого, кто сюда приходит, пленяя его воображение своим помпезным видом, напоминавшей о той роскоши и красоте, что существовала задолго до начала событий кризиса, коего лучше и не случалось. В самом центре сада бил маленький фонтанчик, совершенно миниатюрный, не тот, что находился посреди внешнего двора.

Вся эта садовая фантасмагория простирывается примерно на целый километр, упираясь прямо во вторые ворота замка. Сквозь сад проходят десятки дорожек, умощённых мраморной плиткой и камнем, специально сюда завезённой из далёких карьеров Империи. У дорог и тропинок стоит множество лавочек, на которых можно было отдохнуть от долгой прогулки по саду или несколько часов в тени переждать гнетущую жару над островом.

Единственные зелёные изваяния искусства, которые могли сравниться во всей империи с этим, располагались в самых огромных и важных городах Рейха. Это сад «Величие Империи» в Риме, комплекс садов «Филигрань Веры» в Константинополе, комплекс садов «Длань Господня» во Флоренции и живописный парк, в новом городе, построенном на восточной Иберии – Санторино, под названием «Santi-Kancler», ставший самым огромным в Автократорстве.

Большинство огромных и интересных садов было уничтожено во время Великой Европейской Ночи и времён Очистительного Крестового Похода первого Канцлера, всю ярость которого он направил против еретиков и отступников европейского юга. Да и сейчас, когда наступил час Автократорства, образцы садового великолепия оказались под одной из самых величайших угроз, исходившей от Конгрегации Веры в Государство, так как: «эти морально противные сооружения и декадентские ваяния, вселяют своей широкой цветовой насыщенностью в души граждан дух праздности, что отворачивает их помыслы от труда и верного служения своей родине. А это может стать началом для актов гражданского неповиновения, сепаратизма или даже политической ереси». – Как говорилось в отчёте одного из глав Культополисариев.

Но этот сад, на острове Анафи, оставаться вне досягаемости сумасбродного Культа Государства или как сейчас её зовут – Конгрегации Веры в Государство. Магистр Данте готов залпом тысячи орудий оградить эту красоту от загребущих лап опьянённых фанатиков, хотя его стремление идти против родины сейчас продиктованы совершенно другим. Это растительное произведение искусства продолжает дарить своё великолепие, воплощённое в прекрасных цветках и изумрудных древах, всем его посетителям, даже сейчас.

Под прохладной тенью сада гуляют два человека, верных своим, как им казалось, нерушимым, идеалам, достойные того, чтобы умереть за них. И это не идеалы сумасшедших идей, тут всё было на много глубже. Их силуэты покрывают ветки, усеянные изумрудной листвой, вкупе с ветерком, сделавшим качающиеся ветки ещё и опахалом, которое веяло живящей прохладой.

По коже гуляющих бежит та самая свежесть, даруя незабываемое ощущение спокойствия, чем наполняет души и умы этих людей сущим миром, резонируя с воскрылёнными чувствами. Парня и девушку, вышедшие на лёгкую прогулку окружает живописный сад, достойный доисторического эдема, но они рады, их души бурлят от счастья далеко не от пребывания в прообразе творения Бога перед грехопадением человека, но от чувства, что глубже и ярче.

Первый человек это высокий мужчиной, на вид лет тридцати пяти – сорока. Черты его лица являются слегка иссушенными, словно изнеможёнными и чуть осунувшимися от внутренней душевной усталости, что так же подтверждают и шрамы на губе, у глаза и левой щеки. Но в тёмно-синих глазах этого человека парит радость, и создаётся вид, будто бы свет внутренней радости бьёт из очей мужчины. На парне лежит чёрная длинная рубашка с коротким рукавом, которая слегка покрывала чёрные брюки, ниспадавшие прямо на кожаные туфли.

Второй человек – это девушка, ниже мужчины буквально голову. Её прекрасные чёрные шелковистые волосы снисходят прямо до плеч, а наполненное жизнью лицо так и сияет животрепещущей красотой и достаточным умилением. Светлые серебряные глаза источают духовное тепло, которое доступно только счастливому человеку. Немного пухлые губы, аккуратный нос, подчёркнутые редкой косметикой брови и бледно-румяные щёки только утверждают прекрасный и миловидный образ девушки, которая одета в интересное и распрекрасное чёрное платье, усеянное старыми самоцветами, а на ногах были туфли без каблуков.

Эти два человека просто гуляют и наслаждаются ни столько помпезными видами этого роскошного сада, сколько компанией друг друга, истинно ценя любой момент, проведённый друг с другом, все дни напролёт во время пребывания на Анафи, гуляя вместе в тени сада, они предаются долгому общению, разговорам, хвалению друг друга и страстным поцелуям. Однозначно, любовь их переполняет, выходя за края, что не удивительно, учитывая тяжесть морального долга и десятков ограничений, ложившихся на них ранее.

Однако в этом саду не они одни любители провести время вдали от особенностей национальной власти и тягостей внутренней политики.

– Ох, какая встреча! – прозвучали слова, в которых то ли радость рои встречи то ли удивление. – Флоренса Эмилия и Андрагаст Карамазов никак иначе собственной персоны!

Пара посмотрела назад, устремляя взгляд на источник радостного выклика и увидела, как за ними оказался высокий мужчина, в серой жилетке, белой рубашке, бежевых брюках и чуточку округлых ботинках. Лицо воскликнувшего худощаво и немного подсушено, однако изнеможённым не выглядит. Светлый отращенный волос его так и колыхается на лёгком ветру, не оставляя даже воспоминаний о короткой стрижке.

– Сантьяго Морс, бывший хитрый лис, – слегка улыбнувшись сухими губами, произнёс бывший Верховный Инквизитор. – Рад тебя видеть. И что с твоими волосами, – удивился Карамазов. – Когда ты их успел отрастить?

– Да так, – отмахнулся инспектор. – Здешние врачи помогли, но да неважно. Как вам погода, мои дорогие?

– Погода прекрасно, а что ты ничем не занят?

– Ох, Андрагст, все мои интересы это – следствие, следствие и ещё раз следствие. Что же мне ещё тут остаётся делать, скажи мне на милость? – Морс показал небольшую книжку, чуть потянув её из кармана жилетки. – Только и остаётся, что читать.

– Лучше бы… прогулялся по острову, чем сидел в библиотеках, как это делаем мы.

– Ох, как же я за вас рад, – с сарказмом вымолвил Морс. – Что в гуляете… вместе. Ну, вы поняли.

– Я слышу в вашем голосе сарказм? – мягким голоском вопросила девушка. – Или это действительно радость?

– Был бы тут командор, наш брат Эстебано, и видел всю эту картину, смотрел он на тебя Карамазов, точно парень бы испытал крах мировоззрения, – сквозь ехидную улыбку сказал Морс.

– Он бы меня понял, – Внутренне усмехнувшись, вымолвил Андрагаст, улыбнувшись ещё шире, добавил. – Поверь, он меня поймёт, если мы с ним ещё увидимся.

– Ты знаешь, как он к этому относится. Не обижайся, дорогой друг, но Эстебано бы назвал это «несуразицей».

Внезапно послышались откуда-то из-за зелёных изгородей совсем близко слова, прозвучавшие в такой степени же мягким голосом, но с нотками недовольства:

– Это не самые приятные слова, о столь высоком чувстве.

Со стороны одной из дорожек подходит девушка, чьи ярко-медные волосы аккуратно укладываются на плечи, а лицо показывает стойкость, вкупе с крапинами грубости, перемешанной с мягкостью.

– Госпожа Калья, – извинительно начал Морс, слегка поклонившись, – это не я такого мнения. Так всегда думал один наш друг, наш верный брат, которого сейчас с нами нет.

– А где он сейчас? – вопросила девушка, одетая в джинсы докризисного типа, подобие кроссовок и лёгкую белую блузку.

– Ох, он сейчас там, где лучше не быть, – с дрожью в голоске вымолвила Эмилия и, увидев удивление в глазах Морса, она добавила. – Да, мне рассказали, что он сейчас в новой Гоморре.

– Дай угадаю, – ехидно произнёс бывший инспектор, – Такое тебе мог сказать только наш просвещённый священник и первый капеллан острова, бывший Верховный Отец… Флорентин?

– Нет, ей это сказал я, – положив свою руку на талию Эмилии, вымолвил Карамазов. – И думаю, ты согласишься со мной в этой формулировке.

– Бесспорно, – мужчина скрестил руки на груди и, постояв мгновение молча, остро подметил. – Как прекрасно за вами наблюдать, Флоренса и Андрагаст.

– Вы прям такие милые, что от вас нельзя взгляд отвести. Ваше чувство прям, как в книгах. Такое же сильное и захватывающее дух, – с веселящим восторгом восхитилась Калья.

– У Ателлы и Дездемоны тоже были сильные чувства, но они как-то плохо кончили, – С толикой ехидного саркастического рассуждения решил вставить едкое слово Морс. – А Ромео и Джульетта… что ж, тоже концовку не назовёшь весёлой, а хотя, как у них всё «мило» начиналось.

Взгляд Кальи, её голубые как морская гладь очи, наполнился самыми разнообразными чувствами и далеко не самыми лучшими. Язвительность Морса была для Карамазова и Эмилии привычна, а вот для девушки, которая выросла в любви, родилась в неоаристакратической семьи, и прожила часть жизни в счастливых отношениях, а другую часть в книгах об этих тёплых связях, эти слова показались просто дикарскими.

– Как ты можешь выражаться такими словами о столь возвышенном чувстве?! – яро возмутилась вдова и так же неистово продолжила, импульсивно разведя руками. – Их чувства достойны того, чтобы быть воспетыми в стихах. В это время, в нашем мире, любовь очень роскошное чувство.

– Я считаю, что-то, что я сказал это самые настоящие «высокие слова», – желчно усмехнулся Сантьяго.

Девушка была готова взорваться мыслями и бранной речью от этого нескончаемого потока злословной язвительности инспектора. Её прекрасное лицо слегка покраснело от внутреннего гнева, и вот она уже приготовилась излить всё своё негодование на Морса.

– Госпожа Калья, – прозвучало ледяной речью и так же безжизненно повторилось. – Госпожа Калья, пройдёмте со мной.

Сквозь сад проходил сам Магистр Данте. В своём привычном и несменяемом одеянии, глава ордена вышел прямиком из века так восемнадцатого или девятнадцатого, на своих подчинённых он производил глубокие впечатления и чувство благоговения, поражавшие до самой глубины души. Даже Карамазов, Флорентин и Сантьяго смотрели на Валерона с ощущением уважения, ибо чтить Магистра Данте было за что, даже во время, когда он начинал капитаном третей роты «Теней».

– Да, Магистр, зачем я вам понадобилась? – спокойно, словно выпуская пар, произнесла девушка и сложила руки на груди.

На её слова, говорившие о глубоком горячем эмоциональном состоянии, ответом полилась ледяная речь, сильно похожая на машинную, без тембра, без звучания, без чувств:

– Необходимо утвердить, а именно согласовать некоторые аспекты вашего последующего содержания. Пройдёмте в мою канцелярию. Там вам выделят всё, в чём вы нуждаетесь.

Калья вот уже несколько дней хотела получить в свою комнату старую эпохальную печатную машинку. Не компьютер, с беспроводным принтером, а именно печатную машинку. Эта девушка сильно любила писать стихи буквально обо всём. Но на исцарапанном столе её прекрасный подчерк теряет всю свою красоту и уникальность, становясь несуразным и грубым. Ну а машинка для этой дамы, была как напоминание очень старых времён, веявших романтикой и глубоким смыслом. Один её вид преисполнял душу Кальи приятным, обволакивающим чувством обретения древнего реликта. И поэтому она оставила этот нагнетающий спор о чувствах. Печатная машинка была её дороже, чем дискуссия с бывшим инспектором, переполненным противной язвительностью.

– Хорошо, Магистр Данте, пойдёмте, – согласилась Калья и пошла за мягко кивнувшим Валероном.

– Ну что ж, я думаю, что лучше всего мне вас будет оставить одни, – глядя наверх, наблюдая за одним из колыхающихся изумрудных листков, словно сам себе, произнёс Сантьяго Морс и пошёл куда-то восвояси, вновь внезапно скрывшись в тени садовской прохлады.

Карамазов и Эмилия вновь остались одни. Вихрь, закружившийся вокруг их чувств, внезапно развеялся, так же стремительно, как и начался.

Взявшись за руки, пара, чей только один вид вселял чувство умиления, продолжила свой путь по столь распрекрасному садику.

– Карамазов, – с дрожью в голосе начала Эмилия, – что ты сам думаешь о наших чувствах?

– Что? – удивлённо вопросил мужчина, не поняв сути вопроса, а точнее взяв время, чтобы сформулировать ответ.

– Столько людей, – с толикой отчаяния полилась речь. – Столько мнений о наших отношениях и не все они хорошие. Кто-то считает нас шутливой парой. «Верная дочь ордена и бездушный инквизитор», «Серебро и камень», «Красавица и кусок металла»… Это очень обидно.

– Это всё думают о наших чувствах? – ошарашено, но в, то, же время с нотами возмущения задал вопрос Андрагаст.

– Им так это видится. – Безрадостно вымолвила девушка.

Карамазов остановился. Он отчётливо понимал, что Флоренса себя загоняет мыслями в душевный угол. Бывший глава всей Инквизиции знает, что это только усилит печаль, которой нет повода.

Мужчина повернулся к своей пассии лицом к лицу и заглянул в её серебряные глаза. Там он увидел всё, что сейчас было в душе своей возлюбленной. Там он увидел бушевавший шторм. Он знал, ощущал нутром, что Эмилия его любит, и сам к ней испытывал чувства, которые не мог описать одними только словами. Но по призванию свой профессии он увидел в душе Флоренсы некую трещину. Словно в её очах пробежал гниющий и дурно пахнущий свет предательской фальши… Но чувства, любовь взяли верх над инквизиторскими ощущениями Карамазова, и он списал это на свою обострившуюся паранойю.

– Эмилия, – вдохновенно, со светом в глазах начал Карамазов, – нет таких слов, чтобы описать, какие чувства я испытываю к тебе. Язык человека скуден, и я не могу им сказать, как сильно тебя люблю. Ни на одном из языков мира нельзя выразить мои чувства о тебе, ибо ни на латыни, ни на французском. И просто это сказать – это всё равно, что промолчать. Ты самое дорогое, что у меня есть. Ты тот свет, который осветил мою жизнь, и я буду делать всё, чтобы ты была счастлива. И пусть нам позавидуют небеса.

При каждом этом слове мужчину буквально трясло. Он множество раз произносил героические речи перед юнцами-инквизиторами, но любовные слова ему не каждый день выпадало счастье. Андрагаст взял девушку своими суховатыми руками за шею, аккуратно подведя пальцы к щекам, и поцеловал Эмилию. В груди Карамазова бушевал приятный и тёплый огонь чувств и те слова, что он сказал, были выше, чем могли себе представить многие поэты.

Глава четырнадцатая. Вести дальнего авгура

Спустя три дня. Остров Анафи. Полдень.

Солнца не было видно совсем. Облачная пелена, раскинувшаяся на многие километры, толстым покрывалом укрыла небесную твердь, преградив путь игривым солнечным лучам, окутав землю преддождевой теменью. Весь остров оказался под пеленой густых тяжёлых облаков, что медленно наливаются свинцом и всеми его оттенками, словно скоро грянет гром и начнётся жестокая буря. Что ж, пророк-небочтец, что некогда был на этом острове, так бы и сказал, только суть его слова была бы совсем иной. И кто знает, насколько он был бы прав?

Ветер в этот раз стал ещё сильнее, и его печальные аккорды превратились в строгую и ревущую песню, что только предвещает громовой шквал, который идёт на маленький островок.

Весь остров медленно, но верно, постепенно превращается в одну огромную крепость, способную сдержать напор ярости Архиканцлера. Остров буквально был изрыт извилистыми траншеями, окопами; застроен крепкими и исполинскими бункерами и усеян оборонительными батареями и зенитными орудиями на пару со средствами противоздушной обороны.

В огромном порту, который раскинулся в южной части острова, там, где раньше был населённый пункт в докризисную эпоху, разрослись корабельные верфи, в котором стоят боевые корабли, готовые вступить в морское сражение с любым противником ордена и погрузить его на дно.

Все системы жизнеобеспечения, что были здесь, по команде всего за несколько секунд могли привестись в боевой режим и работать на износ, вплоть до полной победы в сражении или до уничтожения самого острова.

В западной части этой островной крепости раскинулся небольшой аэродром с совсем мизерным авиапарком. Но, несмотря на небольшую численность самолётов, их конструкция и вооружение позволяли вести продолжительные воздушные бои с превосходящим противником. Но вся эта военная награмождённость, фантасмагория вооружения и обороны, испортила некогда прекрасный лик острова, сотворив из прекрасного и мягкого, нежного военную машину, грубую и жестокую, и совершенство оставалось лишь в закатах и рассветах, а так, же прекрасном саде в замке великого мудреца и философа. Да, только на краях этого кусочка суши ещё можно было насладиться изумительными видами природы и красоты, а сердце острова стало невообразимо топорным. И только красно-бело-чёрные штандарты, которые развивались над башнями замка Сарагона Мальтийского и над военными объектами, были воплощением нечто живого, движущегося от сил ветра – природы.

Над всем островом витают ароматы машинного масла, смешанные с неприятным дизельным амбре работы корабельных механизмов, вкупе с тонкими нотками запаха цветов из сада в крепости.

Однако главной ценностью для этого оплота ордена, который оказался вне закона, остаётся безопасность. Как для зверя, что затаился в своём логове, дабы не быть застигнутым врасплох. Так и орден спешил не только укрыться во тьме и оставаться там как можно дольше, но и пытался узнать о приближении противника задолго до того, как он подойдёт к этому порогу.

И специально для великой цели – не быть застигнутыми в крайне шаткое положение была разработана целая сеть так называемых авгуров. Это специальные многофункциональные датчики. Они, маскируясь под окружающую среду, собирают информацию об окружающем мире, начиная от состава воздуха до передачи звуко-визуальных данных в узловые центры.