Восхождение к власти: противостояние

2

Период начала «темнейшего часа» Великой Европейской Ночи. Остров Анафи.

Небеса над морской пучиной, посреди которой расположился крохотный островок, окрасились в страшный кроваво-красный цвет, словно сам ад спешит вырваться из-за горизонта и накрыть весь погибающий мир. Тут на память любого знающего человека и пророчества из писания придут, говорящие об Армагеддоне и конце света. Словно сами ангелы возьмут свои инструменты и будут играть на своих роковых трубах, предвещая конец этому миру.

И этот малинно-кровавый небесный каскад, лившийся адской рекой, не переставал униматься, продолжая изливаться устрашающе-карминовыми цветами, отчего складывалось впечатление, что весь запад утопает в собственной крови…

Впрочем, зловещий закат стал лишь знаменем нового мира, где нет места здравомыслию и покою, растерзав их тяжёлой дланью новой реальности. Кровавый заход сталь лишь слабым отголоском того, что творится на самом деле в мире, и особенно на западе, который задыхается от войн всех мастей. Да, бьющаяся в предсмертных муках старушка Европа и злосчастный Новый Свет, буквально утонули по горло в собственных национальных и идеологических войнах, которые рвут страны на куски. Миллионы душ каждый день стонут от того, что некогда их политики и видные не смогли уступить своей жадности, гордости и сумасбродным мыслям, чем ввергли мир в пучину хаоса. Да, поступи влиятельные люди чуть по-другому в прошлом, мир был совсем другой…

И этот кровавый закат стал подобен великой аналогии с этим миром, с карминовым заходом целой эпохи, уходящей на кладбище истории.

На востоке уже ползла беспросветная тьма. Медленно, но верно, она пожирает участки небосвода, которые становились устрашающе чёрными. И на эту мерцающую тьму падали серебреные отблески звёздного света, хоть как-то растворяя поступь мрака. Такие маленькие, такие холодные и им не разорвать сгущающуюся тьму.

На самой высокой точке острова стояли два человека, облачённые в свои балахонистые наряды. Каждый из них обладает недюжинным умом да мудростью и был известен своей репутацией. Несмотря на всю простоту выбранной ими одежды, их лица покрывал странный сумрак, опустившихся капюшонов и лики великих мудрецов пропали в сумраке их же таинственности…

– Сарагон, – тяжёлым голосом начал рядом стоящий человек. – Я умею читать небо, но не могу даже сказать о людях. Почему они покидают этот остров? – вопросил человек, указав на угнетённый временем и действительностью порт на побережье островка.

Второй мужчина обратил своё внимание на то, что творится под ногами, уставил свой взгляд вниз. Там он увидел лишь умирающий порт вместе с погибающей под тягостями жизни массы людей. Мужчины и женщины бесконечно копошились в тех трущобах, которыми стало это некогда красивое поселение, внушавшее поместную радость и ликование, а теперь остались только горечь и печаль. Местами попадались целые помойки и разрушенные строения, в которых жили нищие и не собирались покидать это место. Разбитые улицы, проходящие сквозь полупустой порт, вели у гавани, где уже ждут суда спасения, которые повезут беженцев к новой жизни. И по этим, размытым временем, дорожкам, подобно муравьям стекались люди, ведомые лишь одной целью – покинуть это место. С детьми, с вещами, с семьями – с чем угодно, но все стремились буквально сбежать с этого острова.

Сарагон переместил свой взгляд дальше и увидел, как к гавани подходят корабли. Их флаг, совершенно новый, показался мудрецу немного помпезный и неприятный на вид. Но всё же, корабли, похожие на баржи и танкер, под новым флагом готовились принять на свой борт всех тех, дабы отправить на материк.

– Ну, что вы там видите? – с энтузиазмом спросил второй человек.

– Я вижу, – более лёгким, но крепким мужским голосом ответил Сарагон, – Что люди спешат покинуть этот остров. Они уезжают отсюда.

– Но я это и сам вижу, – завозмущался мужчина. – Мне интересно, что за этим стоит. Почему они уходят? Я бы тут остался жить, потому что это прекрасное и тихое место.

– Согласен, Йорэ. Воистину, ты небочтец, ибо смотря наверх, ты перестаёшь понимать, что твориться у тебя под ногами, – едва усмехнулся Сарагон. – Люди покидают это место, потому что их жажда ценностей, их амбиции и их заоблачные грёзы – они ненасытны. Ничто и никто не может напитать тот чёрный аппетит человечества. – И указав рукой вниз, мужчина продолжил. – И эти люди не исключение. Вместо того чтобы оставаться на периферии мира и стараться выжить в этом месте они его покидают. Эти люди считают, что в другом месте они будут лучше жить. Они полагают, что в любом другом месте еда вкуснее, вода слаще, воздух чище и легче проживать собственную жизнь, – Сарагон опустил руку и безрадостно заключил. – Мне жаль этих людей, Йорэ. Они не понимают, что можно остаться там, где рождены, и вместо бесконечных поисков лучшего места, можно облагораживать мир вокруг себя. Вместо этого, они найдут лишь прах.

Второй мудрец сложил у себя руки на груди и попытался осмыслить то, что только услышал. Он, предсказывающий будущее и говорящий о прошлом, лишён был дара понимать настоящее. Это сущее проклятье для мудреца – видеть то, что будет, знать, что было и не мочь это связать в единую нить, сквозь которую проходит бытие мира.

– Йорэ, – внезапно заговорил Сарагон. – Но, несмотря на то, что этот остров будет покинут, я чувствую, что он станет местом великой славы, кроющейся во тьме «солнц». Я вижу, что тут будет решаться судьба всего этого мира. И спустя много лет забвения и запустения он снова оживёт и тут раскалятся сами небеса. – И после пророческого напева, мудрец закончил. – Что ж, это такой остров, я бы построил на нём свой дворец.

– Сарагон, опять ты впал в свои «чувственные» пророчества, – с некоторой толикой недоверия, смешанной с усмешкой, обратился Йорэ. – Давай лучше обратимся к небосводу, посмотрим, что он нам скажет, – и запрокинув голову, небочтец кинул. – А ведь сегодня особенное небо. Пророческое.

– Давай. – Спокойно, на грани бесстрастия, ответил согласием Сарагон.

Йорэ, услышав одобрение, поднял руки к небу и заговорил едва ли не глубинным потусторонним двояким голосом:

– Я вижу, как уходит прошлое. Как свет прошедшего светлого дня, что был наполнен счастьем и светом, сменяется на кровавый заход. Само небо говорит о том, что прошлое ушло и стало адом. Но этот кошмар меняется на ужас. Медленно, за ярким и красочным закатом идёт долгая ночь. Я вижу, как в этой ночи таятся страшные монстры, которые будут терзать этот мир, когтями хаоса, раздирая его прогнившую плоть. Но это лишь предтечи чего-то более ужасного. Я чувствую, как эти когти уже впиваются в искалеченное тело мира. Но они отступят, уступив место ужасному и последнему испытанию, в которое сойдутся ночь и грядущий рассвет. Они сойдутся в вечной битве, породив новый мир. Истинно! После каждой ночи наступает новый рассвет и наступит новый день – новая эпоха. – И опустив руки, пророк чуть радостно закончил. – Видишь, не всё так плохо.

– Согласен, – и подняв камешек из-под ног, Сарагон пламенно сказал. – Но я боюсь «солнц» нового мира. Не думаю, что после грядущей и такой мрачной и жуткой ночи, как эта, мир будет прежним. Новая заря станет лишь преддверием перед новым миром обжигающих светил. – И пустив камень в свободный полёт, Сарагон договорил. – Йорэ, но всё же, этот остров станет тенью, под которой хоть на секунды, но можно будет спрятаться от гнетущего зенита.

Глава одиннадцатая. Секунда спокойствия

Остров Анафи. Спустя неделю после побега из Пустоши. Раннее утро.

Настойчивый шум прибоя наполняет береговую линию умиротворяющей и словно шепчущей о величии морских глубин волной спокойствия, что была готова утешить сердце и душу любого опечаленного человека, привнеся в его душу тишь до покой. Морские волны, одна задругой, подгоняемые ветром-менестрелем, выбрасывались на золотистый песчаный берег и растворялись шипящей белоснежной солоноватой пеной, даруя столь приятные звучания мира.

Ветер, гуляющий у каменистых и песчаных берегов, брал свой высокий аккорд и завывал своими печальными, но не вгоняющими в тоску, мелодиями. Ветровые мелодии были подобны древним напевам, повествующим о давно ушедшей эпохе славы и величия этих мест.

Шуршавшее звучание прибоя и печальные аккорды ветровой гитары смешиваются в единую симфонию прибрежного умиротворения, наполнявшей ухо всякого, кто оказывался на этих древних берегах. И не было того, кто бы ни отметил – какое спокойствие даёт природный береговой оркестр.

На одном из многочисленных матово-золотистых песчаных бережков стоит одинокий мужчина, словно выпавший из реального течения времени, готовый тут наблюдать за изумительным природным пейзаж бесконечно. Его спина обращена на запад, к центру острова, а свою грудь и лицо он обратил к горизонту, на восток, где медленно начинало вставать солнце, заливая лик парня рассветным огненным золотом.

Одиночка облачён в несколько странные и архаичные одежды, словно пришёл из иных, совершенно других времён. На лёгком ветру развивались чёрные лоскуты кожи, что были сшиты в единую композицию в виде тёмного как смоль кожаного камзола. Такие же чёрные, как и ночь, тканевые крепкие штаны уходили под сапоги из тёмной кожи. Обувь человека была не солдатская, не грубая, но и бутафорной и только «для виду» её назвать нельзя было. Сапоги имели очень удивительный пошив. На груди мужчины трепещется под ударами ветра белая простецкая рубаха, безо всяких украшений, манжетов и воротников.

Так же на ветру колыхались несколько длинноватые чёрные как бездна волосы мужчины, что гордо взирает на восток. Его худощавое лицо, истерзанное временем и, убранными операциями, шрамами, имеющие тонкие, словно высушенные, губы отражало лишь холодное безразличие. Или так казалось любому, кто посмотрит в очи этого человека и увидит там стену льда.

Зелёные, как старые изумрудные луга канувшей в историю Швейцарии, глаза так и отражали взгляд промораживающим до костей льдом, как будто в них сияют своей сутью все ледники сие мира. Свой взгляд этот парень устремил далеко на восток, и с медиативной стойкостью всматривался, как из-за горизонта зиждется солнечный диск, как он выбирается из-за края света.

Мужчина просто стоит и взирает в сторону горизонта, где зиждется зарождение нового дня. Над ним всё ещё сияло тёмно-синее ночное полотно, на котором сверкали яркие предрассветные звёзды, что золотыми и серебряными крапинами засеяли небесную твердь, словно самоцветы на очень тёмной ткани. Звёзды на небе, одна за другой продолжают исчезать с космического полотна, уступая место солнцу.

Там, где поднимается знамя нового дня, небеса окрашивались сначала в тёмно-ядовитый фиолетовый цвет, отчего казалось, словно треснула тонкая грань между мирами и вот-вот, оттуда полезут все древние и забытые ужасы из прошлого и выплеснуться вновь. А затем всё становилось малиново-красным, как будто грань между мирами окончательно рухнула, и ад решил сойти на землю в своём кроваво-огненном великолепии, вновь себя, преподнеся бедному и истерзанному войнами народу искалеченной Земли. Но это всего лишь рассвет.

Такое красное зарево может глубоко впечатлить любого душевного романтика на какое-нибудь страстное произведение, наполненное самыми яркими эпитетами и невообразимыми оборотами, вдохновить его тонкий душевный настрой, наполнить до краёв саму душу человека.

Но этот человек, одиночка на берегу, не испытывает своей душой эмоциональных потрясений при виде столь прекрасного окровавленного восхода. Грудь мужчины просто периодически поднималась вперёд-назад, наполняясь солоноватым воздухом прибрежья, давая знать, что человек просто ещё живой. Его душа, однажды претерпев такие муки, которые едва ли кто смог просто выдержать, навечно стала практически немая, не чувствительная, ведомая лишь разумом и разрозненными осколками тех чувств, что есть у любого человека.

Только один человек, во всей вселенной мог подойти под такое описание – Магистр ордена Лампады, бывший Великий Консул и один из членов капитула ордена Железной Лилии, человек недюжинного мужества, рыцарской чести и фанатичной верности, достойной рыцарей и паладинов, участник тайной войны, охватившей некогда Балканы, и очевидец печально известных событий «Часа предательства Ангелов». Это был мужчина, пожертвовавший всем, что было у него раньше во имя той родины, что готова его растерзать и похоронить память о нём. Без всяких сомнений, это был непревзойдённый Данте Валерон.

Магистр продолжает стоять и смотреть на полыхающий карминовым заревом небосвод, как края его уха услышали шёпот и шуршание сухого песка, словно кто-то крадётся по песчаному берегу. Он почувствовал лёгкие шаги и поминание песка позади себя. Мужчина ушами ощутил, как тяжёлые ботинки на лёгкой ноге входят подошвой в песок.

Данте мгновенно обернулся и посмотрел на источник звука. По сухому, как душа Магистра, песку, мягко, словно крадучись ласковой кошкой, шла девушка. Её аккуратные огненно-рыжие волосы, изливавшиеся прямой медью на плечи, колыхались под порывами ветра-менестреля. Она шагала уверенно, но всё же неровности берега заставляли её немножко колыхаться. Девушка была высока и даже несколько крепка в плечах, но это никак не умоляло её прекрасного женского лика и нисколько, ни убавляло от её великолепной обворожительной фигуры. Глубокие голубые глаза великолепной дамы были как два изумительных сапфира, по роскоши сравнимых с камнями украшающих Канцлер Цидалис, что блестели тёплым внутренним светом, окутывающим и завораживающим душу любого, кто на неё посмотрит. Два глубоких сапфировых зеркала души смотрели прямо в ледяные зенки, сделанные из морозного изумруда, словно пытались изучить, что за этой непроницаемой стеной холода.

Магистр продолжил изучать девушку. На ней слабо колыхалось от, всё того же ветра, пальто, ложившееся на прекрасную красную лёгкую кофту и джинсы, ставшие сущим реликтом из былых времён. Пальто было сделано из ткани, по цвету напоминавшие безжизненный монохромный бетон. Ну, а в роли обуви выступали довольно практичные для прогулок и единственно доступные на этом острове – берцы, которых в складах больше, чем нужно. Пальто, кофта, джинсы и берцы были не лучшим сочетанием одежды, для красивой девушки, но только эти одеяния подходили для прогулки по скалисто-острому ландшафту этого острова, ибо свои воздушные и лёгкие платья, такие прекрасные и важные на светских приёмах, вместе с туфлями, она изрежет и испортит об острый камень и испачкает в липком и приставучем прибрежном песке. Черты лица девушки отчасти были несколько грубоватыми – угловатый подбородок, весьма неаккуратный широкий нос и пухловатые губы. Отнюдь, это не ущемляло великолепия дамы. В общей композиции это лишь становилось ещё более красивым и удивительным.

Сухие и безжизненные губы Данте разверзлись, исторгая звучание, больше похожее на скрип компьютерного звучания:

– Госпожа Калья, как вы прошли мимо солдат?

От вопроса, тембра голоса, его абсолютной безжизненности, у девушки пробежал лёгкий холодок по спин, она не могла ещё привыкнуть к тому, что человек может настолько растерять всё свои чувства, что станет отражением своего ледяного и безжизненного мышления. Столь чувственная девушка ещё не может этого просто осознать.

– Они меня пропустили, – слегка игриво ответила Калья и, описав полукруг рукой по побережью, она столь же легко и невинно добавила. – Я просто вышла прогуляться по острову.

– А почему спустились сюда? – так же безжизненно вопросил Данте и добавил. – Да и в такую рань.

– Мне не спалось, – чуть разведя края губ в лёгкой улыбке, ответила девушка. – Как сюда приехала, не могу нормально выспаться. Вот я встала пройтись, прогуляться. Думала, может от утренней прохлады в сон потянет, а потом увидела вас и спустилась к этому месту, – и тут же девушка сама перешла на вопросы. – А почему вы не спите в это раннее время? Вы всегда так рано встаёте?

Лицевые мышцы Данте на краях губ готовы были потянуться вверх и выдать скальную улыбку, но они не двинулись, как будто они были скованы, зажаты в ледяных тесках, ибо внутренняя боль была сильнее. Он и вправду хотел улыбнуться, проявить эмоцию, но не смог.

– Сегодня просто очень красивый рассвет, – столь же безжизненно и прохладно начал Данте. – Да и обязанности Магистра ордена сами себя не исполнят.

Прекрасная девушка подумала, что этот мужчина, скорее всего, поднялся в такую рань из-за своей работы, а не из-за восхитительного зарева, что рисует алым по утреннему небосводу.

– Да, – согласилась дама, – закат действительно завораживающий. – И после этих слов она подошла ещё ближе по берегу и встала практически рядом с плещущейся водой, там, где стоял Магистр, став внимать ветровым аккордам.

– Какой прекрасный шум прибоя. – Восхищённо вымолвила девушка и ощутила, как по её телу бежит внутреннее тепло, окутывая её сердце старыми и очень приятными воспоминаниями.

– Поэтому это место названо «Прибой Спокойствия», – заговорил Данте. – Те, кто тут жили до нас, нарекали это место сосредоточением стихии спокойствия. Они считали, что шум моря и порывы ветра, союз двух стихий и создают ореол спокойствия.

– А кто тут жил? – поинтересовалась девушка и устремила свой взгляд далеко за горизонт, словно высматривая край света.

– Сарагониты. – Так же бесстрастно и дико холодно пояснил Валерон. – Последователи пророка, чёрного оракула и философа времён Великой Европейской Ночи – Сарагона Мальтийского.

– А почему «чёрный оракул»? Откуда такое зловещее название? – услышав нежелательное сочетание слов, спросила девушка и направила свой взгляд прямо на Данте.