Восхождение к власти: противостояние
- -
- 100%
- +
– Потому что он носил чёрные одежды. И предрекал миру не слишком хороший исход. Однажды одно из самых знаменитых пророчеств пришлось на глубокую ночь, и, в конце концов, туда, куда он приходил за ним по пятам шёл сущий хаос. Всё это сплелось и вылилось в прозвище – «чёрный оракул».
– Такая красота, – всё продолжает восхищаться пейзажами Калья, словно не заметив ответа Магистра, и, поникши, договорила. – Казимир бы это оценил. Он любил смотреть на такие рассветы и закаты. Мой муж восторгался спокойствием и могуществом природы. Казимир всегда говорил: «Солнце, оно подобно справедливому правителю. Даёт свет заблудшим, помогает трудящимся, греет замёрзших и испепеляет недостойных».
Данте заметил, уловил ушными перепонками, в голосе вдовы нотки скорби и печали. Он разумом ощутил, что девушка более чем печальна и готова уйти в плач. Магистр не стал говорить опечаленной девушке, как относился Сарагон и сарагониты к подобным «солнцам». Он просто решил поддержать жену мёртвого Канцлера.
– Я сожалею, о том, что случилось в «Канцлер Цидалис». Мне жаль, что мы не смогли остановить Рафаэля.
– Будь он тут, – всё продолжала девушка, не замечая слов извинений Магистра, – он бы оценил всё спокойствие этих мест.
– Бесспорно, – снизойдя от извинений, поддержал Данте. – Ему бы понравилось всё это спокойствие.
Мужчина и девушка не проронили ни слова, предпочтя смотреть на этот рассвет, и каждый думает о своём. Два столь далёких друг от друга человека стояли здесь рядом. Все их мысли, образ жизни, стиль мышления, характер и чувства настолько были разными, что можно с уверенностью сказать – эти люди никогда друг друга не поймут.
– Сколько ещё продлится этот рассвет и спокойствие? – словно сама у себя вопросила девушка, случайно выдав вопрос в голос.
– Недолго, – смотря на то, как всё больше солнце выходит из-за горизонта, ответил Магистр. – Что касается спокойствия, то у нас, образно говоря, есть целая «секунда» на него. Буквально мгновение отдыха перед грядущей бурей.
– Бурей? – с нотками недопонимания вопросила девушка.
– Да, цепочку прогнозируемых событий, что в скором времени обрушаться на эти места, можно назвать никак иначе, как «буря». Да и в старых пророчествах Сарагона Мальтийского этот остров назван – «Камнем буреносного пращника».
– Но почему?
– Я бы не хотел говорить вам о том, что тут возможно будет. Госпожа Калья, вы и сами прекрасно понимаете, кто за вами идёт. Я не знаю, сколько мы ещё можем скрываться в тени мира, но вас уверяю, рано или поздно, но этот остров обрушится буря, где дождь – раскалённый свинец, а гром – залпы орудийных расчётов.
– Я вас поняла, Магистр Данте, – немного с обидой по-официальному заговорила девушка. – Вы считаете, что на этот остров придут войска убийцы моего мужа и попытаются захватить его. Поверьте, я не такая глупая, как вы думаете.
– В моих мыслях не было оскорбить вас, госпожа Калья. Никто на этом острове не посчитает вас глупой, особенно когда вы начали преподать по половине дня в нашей библиотеке. Я просто хотел сказать, что не всё так просто, как вы говорите. Этот человек идёт не за мной или за кем-либо, на этом острове. Он идёт только за вами. И новый правитель нашей родины разнесёт в пыль этот «Прибоя Спокойствия» лишь бы найти вас.
Девушка молчит и смотрит на восход, оставив слова Данте без ответа. Она услышала слова Магистра, и ей стало немного стыдно из-за того, что она могла так подумать о человеке, который вопреки безопасности своей жизни её приютил. Калья погрузилась в себя и думала, что можно делать дальше. Ей надоело прятаться всё это время. Сначала Великая Пустошь, потом этот остров. Девушка не могла вынести того, что кто-то ради неё или во имя её спасения гибнет на обагрённых полях сражений бесконечной войны. Только вчера все справляли тризну по славно погибшему Титу. Он был едва ли не братом для большинства членов ордена и вот мужчина погибает, сражаясь за девушку, которую никогда не знал. Калья не могла этого вынести, и ей на душу ложился этот груз, гложа тяжёлой виной за смерть.
– Может, мы сможем уйти?
В голосе девушки Магистр уловил нотки мольбы, словно она, задав вопрос, слёзно умоляла покинуть это место. Но Магистр остался непреклонен:
– Нет, госпожа Калья. Эта игра длится слишком долго для того, чтобы её прекратить. Вы последняя надежда для граждан Империи и не вам убегать. Да и не можете вы провести всё свою жизнь в бегах. Рано или поздно, это должно закончиться. Так пускай, конец будет гордым, под залпы тысячи орудий, а не в подворотне, как у крыс.
Звучание голоса Данте было всё таким же холодным, не эмоциональным и сухим, как завывание вьюги, но смысл этих слов, их суть дошли до ушей и души девушки. Она поняла, что вечные бега ничего не изменят, но в то же время, в её мозге промелькнула мысль, что не только достопочтенная гостья, но и инструмент для воплощения целей Магистра. Буквально на мгновение в её светлую голову, закралась эта мыслишка, став разъедать душу.
Солнце тем временем продолжает свой неумолимый путь. Оно медленно выплывало из-за горизонта и начинало своё плавание по небесной глади. Мрачный рассвет, овеянный утренней колдовской прохладой, постепенно уступал место ясному дню. А Магистр всё продолжал говорить, не замечая, как рассвет становится ясным и тёплым утром.
– Так что, госпожа Калья, можете насладиться последними секундами спокойствия. Скоро их не станет.
И во истину. На этом острове за последнее время стало спокойно. Строительные работы по укреплению прекратились, дабы взять короткую передышку и отдохнуть от многолетнего труда. Тренировки солдат на несколько дней были прекращены в связи с магистерским указом о «Печали по ушедшему брату». Остров стал оплотом спокойствия и безмятежности. В своём великолепии, выдержанном в стилях военной архитектуры, смешанной с неоготикой дворца Магистра, этот остров утихомирился и некий ореол покоя, недоступный мегалополисам великих стран, повис над этим местом. Установилась самая настоящая «секунда спокойствия».
Да и все члены братской Тетрархии предались не суетливому поиску чего-либо, а спокойствию и миру, хоть на мгновение оставив все прошлые заботы.
Бывший Великий Отец Флорентин погрузился в размеренное изучение древних текстов об этом острове. Он стал часами пропадать в старой библиотеке, построенной ещё Сарагоном Мальтийским, изгрызая своим разумом сотни старых книг и свитков, некогда вернувшихся в моду.
Морс посвятил своё время простому отдыху. Он дал команду своему помощнику – Эштону залечь на дно в Автократорстве и не высовываться, а сам предался банальной лени, оставив все возможные дела в стороне. Сейчас у него нет достойной работы, которой он себя собирался посвятить.
Бывший Верховный Инквизитор Карамазов и Эмилия окунулись с головой в прекрасное чувство, которое доверху души переполняло обоих. Их часто видел Данте, гуляющих по побережью, у фонтана, по прекрасным садам. Магистр часто замечал их держащихся за руки, за милой непринуждённой беседой или страстно целующимися. Эта пара буквально утопала в том чувстве, что источали их сердца.
Каждый пребывает в определённом спокойствии. Каждый устал от вечной войны. Сражения в вонючих канализациях, в раскалённых от солнца и религиозного фанатизма городах Аравийских Эмиратов, в сером от пяты режима Турецком Султанате и вдыхать радиоактивную пыль Великой Пустоши – всё это измотало людей. Они нуждались в той «секунде» спокойствия, что воцарилась над островом.
Даже сама Калья себя тут почувствовала спокойнее и ощутила всю ценность мира, как состояния души. Она могла тут себя, наконец, ощутить более свободной, не запертой в доме под усиленной охраной. Тут вместо комнатки целый остров, ратующий военным гостеприимством.
– Что ж, если это единственный выход, – нехотя согласилась вдова и расстегнула пальто, так как прохлада отступала, даруя место нагнетающей теплоте.
– Да, моя госпожа, единственный… – мрачно констатировал Магистр Данте и столь же машинно и удручающе добавил. – Наслаждаетесь последними мгновениями спокойствия, ибо у нас его осталось сущая «секунда».
Валерон попытался закончить свою реплику по-лирически, но монотонный тембр голоса, ледяная речь и бесстрастие не дали это ему сделать. Всё выглядело так, словно это произнесла машина.
Девушка решила пойти и попытаться поспать днём. Она уже насмотрелась на прекрасный рассвет, переросший в банальное утро, да и рядом с этим мужчиной ей было неуютно. Она просто повернулась и пошла прочь от берега.
Что ж, Данте прекрасно понимал, что многим людям рядом с ним неприятно, неуютно и даже холодно. И эта мысль готова была бросить бедного Магистра в ещё большее отчаяние. Его сердце и так гложет боль и преувеличивать её он не хотел, и поэтому просто не обращает внимание на это.
Внезапно к берегу стал спускаться один из офицеров ордена. Валерон уловил звуки шелеста сухого песка, как он проминается под тяжёлой подошвой и скрипит от волочащейся кожи.
По маленькой тропинке сходил человек, облачённый в чёрное военное пальто ордена, под которым лежала на теле бронепластина, кожаные сапоги под колено и тёмные штаны из крепкой ткани. Так у мужчины висела сумка через плечо, в которой виднелись бумажки.
– Магистр Данте, у меня есть что доложить. – Встревоженно заговорил человек, даже не дойдя до главы ордена.
– Докладывайте.
– У меня странные данные. С вычетом всех погибших, ушедших по собственной воле и без вести пропавших при переходе к «Прибою Спокойствия» из аванпостов у меня переизбыток солдат на сорок три процента. – Доложил офицер и протянул отчёт своему Магистру.
Магистр протянул руку и взял доклад, став в него вчитываться, изучая сухие данные и статистику.
– Да, – начав листать, вымолвил Данте и мрачно, на грани непонимания и таинственности, заключил. – Что ж, кажется «секунда» спокойствия кончается.
Глава двенадцатая. Разбитый пурпур
Тем временем. Где-то на территории Южных Карпат.
Всюду ширились горные массивы знаменитого хребта, на котором теперь лежат тонны белоснежного снега, под которыми погребена кровавая история северобалканских мест. Бело-каменистые горы стали единственно-возможным пейзажем для суровых земель, неприветливых как северное ледяное дыхание и смертоносных, как страшный яд.
Горные вершины, притуплённые подтёртые тяжёлыми временными потоками, гордо устремляются к небу, давая знать о своём существовании. Укутанные снежными бурями они стали напоминанием того, что может статься с природой во время активных военных действий, а также истинным монументом былого человеческого буйства, едва не уничтожившего мироздание.
Да, без всякого сомнения, сию часть Автократорство Рейх можно назвать «Суровые Земли» за её ни столько неприветливый манер, столько за то, что эти места с радостью маньяка уносили множество жизней солдат, инквизиторов и исследователей, которые решили сунуться сюда. Не было бы ни одного дня, когда мятежник или диссидент в жалких попытках спасти жизнь бежал в горы, а за ним преследователи, и всем им прохладный, но «радушный» приют оказывали горные ветра и жуткие холода, обрушивающиеся на любого адским порывом.
Ветер с диким первобытным рёвом завывает, напевая свои грозные горные мелодии о славе и величии былых эпох. Его истошный штормовой вопль необычайно оглушает, накрывая слуховые ощущения и едва ли какой-нибудь звук прорвётся через эту ветровую горную песню. С уверенностью можно сказать, что весь массив накрыл ужасный вьюжный ветер, который гоняет снег с нечеловеческой скоростью и силой, готовый накинуться на кожные покровы и отморозить их вмиг.
Некогда прекрасное место, цветущее и приятное на вид, бывшее местом эстетического благоденствия, превратилось в какой-то момент неправильной истории в ледяной сущий ад, способный изничтожить всякую жизнь. Это случилось в тот период, когда первые ядерные бомбы положили начало радиоактивному аду, известному под устрашающим и бросающим в тоску именем – Великая Пустошь. Первый канцлер, в своей «мудрости» и создал эту Преисподнею, желая покончить с ненавистными врагами и ядерный апокалипсис, своей гнетущей и разрушительной рукой, слегка задел и Южные Карпаты обратив их в то, что можно назвать подобием Арктики.
Но не всё так плохо, как может показаться, ибо горы, сам хребет, является крепкой границей между серым бесконечным кошмаром, повергающим в приступы дикого первобытного ужаса, имя которому – Директория Коммун. Великая Пустошь была лишь площадкой перед землями победившего Коммунизма, и не рассматривалась даже как первый рубеж обороны. Несмотря на свою имперскую принадлежность, она не могла быть достойной преградой перед коммунистическими ордами, проповедовавшими абсолютное равенство и отречение от личности. «Великая Пустошь» могла задержать захватчика, но не противостоять ему в полной мере, поэтому было принято решение сделать горы опорным пунктом для воинских формирований и первым рубежом обороны в случае агрессии в этом направлении.
Горы теперь служат местом дислокации для Гвардии Великого Трибунала Автократорства и Армии Рейха, которые в буквальном смысле слова зубами вгрызлись в промёрзлый грунт, выставив несколько военных баз и разместив там войска. Так же тут вольготно себя чувствуют части Инквизиции и Корпуса Веры, проводя свои тайные операции по поимке диссидентов и еретиков, которые решили спрятаться от правосудия Автократорства под ледяным плащом бесконечных горных штормов. Несмотря на постоянную гибель инквизиторов и «опричников» из Корпуса в ходе преследований, горы продолжают кишеть скрытыми убежищами для служащих Империи.
И даже в этом ледяном аду никто не мог скрыться от всевидящего ока Автократорства Рейх, можно подумать. Ну, почти…
В одной из сокрытых от лишних глаз пещер тихо горит огонь, теплом отгоняющий снежный морозный ад, исторгая в воздух малоприятные ароматы древесины, перемешанные с запахом горящей нефти и едким амбре едких химикатов. Пламя спокойно пожирает деревянные изделия, вроде частей лёгкой переносной мебели, которую не жалко отдать на служение теплу. Помимо этого огонь нашёл себе более вкусную и питательную «пищу», собранную из всякой дряни. Это, так называемые походные «брёвна», которым придали форму цилиндра, собрав в них все необходимые горючие вещества, в совокупности, способные гореть как греческий огонь и исторгать поистине адский жар, который именно сейчас и нужен, чтобы спастись от лютых морозов.
От небольшого костра исходит приятный треск, который знаменовал то, что огонь, смакуя, продолжает жадно пожирать топливо костра, оставляя лишь бренный пепел и выделяя достаточное тепло, чтобы сохранить тела от ледяного прикосновения карпатских ветров.
То, что установилась достаточно высокая температура, обозначили небольшие лужицы, в которых колыхалось отражение костра, в пещере там, где раньше лежали небольшие кучки занесённого снега. Да и по стенам бегут еле заметные струйки воды, говорившие о том, что где-то в каменной породе подтаивает лёд.
Пещера действительно небольшая, смахивающая скорее на маленькую пещерку. К ней ведёт всего два пути: один это прямой выход на горный перевал, а второй – тайный горный лаз, древняя и забытая дорога, идущая среди этих гор, построенная людьми из времён Великой Европейской Ночи, чтобы укрываться от бед тех времён, начинавшаяся у бывшей реки, чьё имя было забыто в вихре старых конфликтов, войн и всех возможных катаклизмов. А после ядерной войны старая река была превращена в тонкий длинный ручеёк, насыщенный радиацией, получивший название «Нить Веры».
Сам древний путь проводил извилистыми путями через половину южных Карпат, давая возможность быстро пройти через горный хребет и остаться незамеченным. Это было чудо, что его до сих пор не обнаружили слуги Имперор Магистратос Великого Трибунала или ревностные служители двух Конгрегаций и не занесли в бесконечные имперские архивы.
По стенам пещеры пляшут силуэты, что отбрасываются на камень от сидящих людей, благодаря пламенным языкам костра, что продолжают безумный танец и треск поглощаемого топлива. В пещере уселось четыре человека, согнанных сюда преследованиями и гонением имперского правосудия. Один, облачённый в белый камуфляж, возвышается над поверхностью пещерки у самого выхода из тайного укрытия и наблюдает за бесконечной вьюгой, чтобы через её пелену не подошли незваные гости из Автократорских властей или какого-нибудь еретического культа.
Ещё два человека седеют на деревянных ящиках, расположенных у костра и что-то интенсивно обсуждают, периодически отламывая куски импровизированных сидений и подбрасывая в пламень. Несмотря на то, что в горном лагере был источник тепла, костлявая рука холода так и норовит ворваться сюда и задушить жар адского костра. И каждый раз, когда буря набрала силу, мороз силился и сжимал тепловое кольцо жизни вокруг кострища, и поэтому эти два человека накинули на себя усиленные термопокрытием меховые плащи.
И ещё четвёртый человек лежал куском мяса у стены скального убежища. Завёрнутый в некий материал, сильно похожий на синий дырявый брезент, он тихо, не подавая значимых признаков жизни, просто лежит ничком рядом с массивом горной породы.
Сидевший на деревянном ящике мужчина взял палку и помешал то, что стало углями в костре. Тут же в воздух снова устремились едкие запахи, но сидящие возле огня даже носов не поморщили. В его глазах отразилось пламя огня, а по серебряным сединам пробежали отблески костра.
– Дюпон, – заговорил спокойно рядом сидящий человек, – что мы будем делать дальше? Почему именно тут мы должны сойти?
Мужчина аккуратно убрал палку в сторону, положив её на ящик рядом с собой. Своей правой рукой он залез в передний нагрудный карман военной куртки, став его ворошить пальцами. Боевая походная куртка окрашена в чёрный цвет, обшита дублёной кожей, усилена бронепластинками и утеплена меховым воротником. Как только его пальцы выскользнули из кармана, и достали оттуда свёрток бумаги, мужчина быстро развернул его с бумажным хрустом.
– Вот смотри, – протянул мужчина своему собеседнику бумагу, сухим голосом продолжив. – Тут на карте показаны расположения и данные войск на Северо-Балканской и Восточно-Балканской Территории, собранные нашими последними агентами.
– Хм, мы попадаем в мешок? – Одетый в такую же одежду, но с ботинками, вместо берц, вопросил второй мужчина. – Похоже, выхода там для нас не будет и если мы туда сунемся, то уже не уйдём.
– Да, Ганс, и не только, – шершавым и хрипловатым тембром продолжил Дюпон. – По последним данным туда были передислоцированы части из Культа Государства, целый полк Корпуса Веры, шестнадцать инквизиторов и создано ещё несколько оперативных баз для смешенных полков.
– Проклятье! – выругался собеседник, сплюнув в костёр.
– Ещё не всё. Как сообщают наши агенты, там усиливается идеологический гнёт и с каждым днём находят всё больше «отступников». Похоже, близость с Директорией Коммун не просто пугает Архиканцлера, а повергает в параноидальный ужас, и он боится даже деревенского митинга. Как только мы туда сойдём, нас поймают и скорее всего, расстреляют, как предателей. – Грубо и безрадостно заключил Ульрих.
– Что ж, выходов тогда нет. Передовое звено «Дельта» всё ещё не вернулось с разведки местности. У нас нет достоверной информации, что нас ждёт за пределами этой пещеры.
– Не позорь наш мёртвый орден, Ганс, – озлобленно кинул Дюпон. – Много ребят погибло в той радиационной пустыне, чтобы мы могли выйти оттуда. Мы много пережили, чтобы так просто и глупо погибать, и ты должен понимать, что есть ещё пара выходов.
– Но…
– Но я вижу только один.
В словах командира Ганс услышал что-то отдалённо похожее на пламенеющее рвение, прорывающееся сквозь сдерживаемую злобу. Он ощущает, как его товарищ и глава мёртвого ордена медленно впадает в подобие безумия, что сильно настораживает.
– Какой путь? – разведя руками, с заинтересованностью вопросил Ганс. – Куда мы пойдём, маршал-командор, в какой край вы нас собираетесь привести?
– Не знаю, выживем ли мы на этом пути, – Дюпон впал в собственные размышления, пропустив вопрос мимо ушей. – Слишком много рисков… не знаю.
– Мы всегда готовы за вами последовать, – уверенно заявил Ганс, стряхнув с одежды пару снежинок. – Куда бы вы ни сказали, остатки ордена пойдут за вами.
– Что ж, Ганс, ты всегда был верным сержантом, им и остаёшься. Ты всегда ждёшь того, кто поведёт солдат, – усмехнулся Дюпон. – У меня есть некоторые данные, что Канцлер собрал несметные войска с балканских территорий, почти все силы полуострова, и готовиться двинуть их в море. Похоже, намечается нечто большое.
– Нам открыли путь? Обычные учения позволяют нам перейти через Балканы и выйти к морю?
– Это не просто учения. Похоже, наш новый император готовится к войне. На верфях у Афин, и новых городов – Гекары, Мальтрары и Визиара строятся новейшие корабли и боевые морские платформы.
– С кем он собрался воевать? – вкрадчиво вопросил Ганс. – На войну с Турецким Султанатом или Аравийскими Эмиратами у него сил не хватит.
– Вспомни, – едва ли не рыком начал Дюпон, – а кто к нам тогда пришёл за помощью, несколько дней назад? Кто выкрал «приз» Архиканцлера прямо у него из-под носа? Ради кого мы держали оборону в том городке? Кто забрал у нас Калью, думая, что они смогут её уберечь?
– Орден Лампады, – безрадостно выдал собеседник.
– Да, это он. Но так же, судя по всему, к войне готовятся и в Аравийских Эмиратов. Они так же на верфях строят корабли, собирают сотни литров военного религиозного масла и готовят целую армию фанатиков к бою. Похоже, тот орден, перешёл дорогу богатым шейхам и безумным имамам. – И сложив руки на груди, Дюпон продолжил более спокойно. – А поэтому наш план теперь таков: подойти к морю, найти транспорт, миновать «Морской периметр» и попасть в наши тренировочные лагеря у новой Кирены.
– Вы собираетесь…
– Да, – грубо оборвал Дюпон сержанта, – мы вступаем в эту маленькую войну. Это сражение станет предопределяющим, ибо оно хоть на немного, но определит будущее трёх стран. Долго мы хранили верность сначала первому, а потом второму Канцлеру, но он был предательски убит. Новый правитель не наш хозяин. Мы ему не верны, не давали «Вечной Клятвы», а поэтому выступим на стороне тех, кто встал против узурпатора, несмотря на преследуемые идеалы.
Внезапно в стороне, у стенки пещеры послышались жалобные стоны и всхлипывания, прерываемые шуршанием материала, похожего на брезент. Шелест материала стал подобен грому. Стоны и кряхтения становились всё сильнее, говоря о том, что человек всё ещё жив, несмотря на то, что его считали мертвецом.
Дюпон встал с ящика и в два шага, оказался рядом с внезапно ожившим человеком. Суровые, как север, глаза маршал-командора глядели на словно воскресшего мужчину. Покрывала человека изорванная в клочья чёрная одежда: монохромная военная куртка без бронижелета, прожжённая в многих местах и промокшая от крови, такие же штаны, похожие на лоскуты разорванной ткани, ободранные берцы, превращённые просто в рваный шмат кожзама. Всё, что ещё можно было назвать одеждой, было покрыта сажей, грязью и липким слоем крови самого мужчины. Ульрих, посмотрев на ссадины, царапины и раны пришёл к выводу, что мужчина балансирует на грани смерти и жизни, а так же обладая результатами осмотра.
Лицо лежащего полумёртвого человека имело грубые квадратные очертания, как у древних дикарей. При этом весь лик мужчины был покрыт сетью ссадин, царапин и более серьёзных шрамов. Светло-голубые глаза так и источали последнюю надежду на жизнь, которая цепляется за остатки сохраняемого сознания. Сила воли этого бойца была невообразимо и он только волей цеплялся за остатки жизни.
Мужчина прерывисто и очень тяжело дышит. И при каждом вздохе его грудь поднималась к верху, просвечиваясь через куски порванной материи, показывая окровавленный торс, покрытый ушибами и царапинами. Но дышать глубоко не удавалось, ибо кожа так и была готова разойтись по швам.
– Ох, да тебе повезло, Тит, брат-лейтенант прославленного полк-ордена, а затем и ордена Лампады, – с восхищением достойным фанатизма вымолвил Дюпон. – Да и ещё целых три раза. Возле твоей головы не взорвался снаряд. Тебя успели вытащить из-под обломков. И тебя вынесли за секунду до того, как по твоей позиции дали залп танки «Пламя Солнца». Тебя бы испарило их плазмой. Похоже, сам господь и его Архангелы в тот день были на твоей стороне.
– Кхм-кхм, – сквозь стоны и боль прокашлялся мужчина, сплюнув сгустки крови, и тяжко вопросил. – Гд-е-е я?
– Ты сейчас в полной безопасности. Наш медик смог тебя подлатать, насколько это позволяли условия, что бы в тебе осталась хоть какая-то жизнь. Потом тебя везли к этой горной тропе и теперь ты тут. Израненный, поломанный, на грани смерти, но ты всё ещё живой. И это радует.
– Где… я… точно? – Отделяя слово от слова из-за внутренней сжирающей боли, снова вопросил Тит.