Кромлех

Ветер принес с моря соленый запах и тревожную прохладу. Никто не знал, враг ли это или нечто иное, для чего в языке просто не было готовых слов. Но ясно было одно: это не ложилось в обычный уклад.

Когда отряд ждал, ставни закрылись, а детей утащили в дома, деревня вдруг сжалась и притихла, затаив дыхание.

Тишина стала такой плотной, что в ней появилось место для звука. Сначала едва различимое шарканье. Не звон металла и не топот коня, а глухое, вязкое скольжение, будто кто-то тяжелый шел по топтаному песку, по сырой дороге, стирая землю подошвой.

Звук был неровный, чужой, не человеческий. К этому моменту стало видно, что фигура каменная. Цельный камень, а не сложенный из отдельных кусков. Каменный верзила, уже совсем близко, ступил на деревянный мост.

Бревна под ним не просто скрипнули. Они жалобно затрещали, словно старое дерево впервые осознало собственную хрупкость. Мост застонал всем телом, принимая на себя этот груз.

Звук прокатился по тишине, как трещина по льду. Что бы это ни было, оно уже вошло в деревню.

Когда верзила вошел в деревню — не украдкой, не нащупывая путь, а нагло и прямо, то Тункилс так и остался стоять на крыше сарая. Он поднял руку коротким, привычным, жестом: пока не нападать. Верзила прошел совсем рядом с ошарашенным Тункилсом, который стоял на уровне его плеча и никак не мог понять, что это за лихо такое. И лихо не обратило на него никакого внимания. Даже не посмотрело ни на Бэо, ни на отряд.

Верзила направился в ту часть деревни, где дома стояли реже и между ними было больше воздуха и земли. Он шагал ровно, без колебаний. Так идут только туда, где цель уже известна. Пока не дошел до амбара на самом краю деревни. Там дальше тянулся склон, а за ним простор, в котором в ясные дни угадывалась линия моря: самой воды не видно, но ветер приносил оттуда соль и глухой, ленивый шум, будто мир дышал где-то за горизонтом. Верзила сразу обошел амбар, с той внимательностью, с какой разглядывают не вещь, а след. Каменная голова его чуть наклонилась.

Деревня замерла.

Верзила не был исполином в сказочном смысле. Не тем, что закрывает собою небо. Он был иным: слишком высоким для человека и слишком тяжелым для всего живого. Два, может, три человеческих роста, но в нем не было вытянутости. Только плотность, собранность, будто его нарочно сделали таким. Белесые огоньки в его глазницах мигнули. Не вспыхнули, а именно мигнули, как далекие светила в ночном небе. Он приблизился к амбару вплотную и наклонился. Каменная голова почти коснулась бревен, и одна глазница оказалась так близко к щели, словно он заглядывал в детскую игрушку, пытаясь понять, зачем она устроена именно так. Затем верзила выпрямился, обошел амбар с той неторопливой уверенностью, с какой обходят знакомое место, и остановился у двери. Ни замаха, ни усилия, а просто движение. Дверь треснула, доски хрустнули, и она была сорвана так легко, словно и не была прикована на петли. Он сунул руку внутрь осторожно. Не резко, не жадно. Пальцы двигались медленно, ощупывая пустоту, дерево, воздух, будто он искал не предмет, а след присутствия. Каменные суставы скользили по внутренним стенам, задерживались, отступали и снова тянулись вперед. Со стороны казалось, что он слушает амбар изнутри. Верзила медленно вытащил руку. Каменные пальцы на миг замерли в воздухе, а затем опустились. Он отступил на шаг и посмотрел на амбар целиком. Не как на строение, а как смотрят на вещь, упрямо не желающую открыть секрет.

Сперва он ударил по нему не сильно, открытой ладонью словно дал легкую пощечину. Не чтобы сломать, а будто проверяя: не шелохнется ли что внутри, не выскочит ли кто-нибудь в испуге, не посыплется ли само наружу.

Дерево глухо отозвалось, осело, но осталось таким же немым, как и прежде. Верзила немного выждал.

Тогда он взялся за амбар обеими руками: одной за край крыши, другой за выступ бревенчатой стены и потянул. Не резко, а с тем усилием, каким пробуют открыть тяжелый сундук.

Крыша заскрипела, бревна напряглись, будто упираясь. Но амбар не поддался. Он стоял упрямо, как старая вещь, пережившая больше, чем от нее ожидали.

В этом движении не было ярости, но что-то в верзиле изменилось. Он выпрямился чуть медленнее, чем прежде. Его белесые огоньки словно задержались на амбаре дольше, чем нужно. Лицо осталось таким же неподвижным, но в его позе появилось то едва заметное, по которому люди понимают: сейчас будет по-другому.

Следующий удар пришелся в крышу, словно она мешала видеть, как мешает шапка, сползшая на глаза. Крыша хрустнула и разошлась, щепки и сено взметнулись в воздух, будто их подбросили лопатой. Еще один удар и ее не стало. Крыша разлетелась в стороны.

Деревня вздрогнула, и каждый думал: чем этот амбар так провинился.

Верзила не остановился. Он развернулся и ударил в стену. Бревна посыпались, словно кто-то развязал вязанку дров. Без порядка, одно за другим. Амбар рушился быстро, без борьбы, будто и сам давно ждал, когда его разберут на части.

Верзила снова выпрямился. Медленно, с тем спокойствием, какое бывает после тяжелой работы. Белесые огоньки в глазницах медленно скользнули вокруг. Теперь он осматривал все — дома, землю, деревья. Он пошел так, как идут те, кто уже опоздал. Шаги его были тяжелые и медленные. Верзила двигался через деревню прогулочным шагом, словно человек, вышедший под вечер посмотреть, как живут другие, когда собственные дела уже закончились.

Деревня лежала перед ним как книга: заборы — строчки, окна — потертые буквы, лица — пометки на полях

Жители, увидев, что он будто направляется обратно, облегченно подумали одно и то же: уходит. Эта мысль шла впереди него, обгоняя, просачиваясь от дома к дому, и страх понемногу отпускал. Не исчезал, но ослабевал, как узел, который перестали тянуть.

На улице, помимо отряда воинов, были и другие люди. Любопытство у них оказалось крепче осторожности и медленно перевешивало чашу страха.

Они выглядывали из-за калиток, из дверных проемов, из-за спин друг друга, будто мир вдруг стал зрелищем, от которого невозможно отвести взгляд, даже понимая, что это опасно.

Люди привыкли, что крыльцо это точка, откуда смотрят на мир. И потому не могли остаться безучастными, когда в их доме происходило что-то подобное.

Верзила прошел мимо парня, стоявшего в дверях кузницы с молотом в руке. Лишь коротко взглянул на него и тут же потерял интерес, как хищник проходит мимо ягод. Скользнул огоньками по женщине, подглядывающей из окна. И потому у людей крепла мысль: он просто уходит.

Среди таких зевак у крыльца своего дома стояла Велена. Она была уже старая и опиралась на трость. Одна из тех, кто пришел сюда в самом начале, когда деревню только начали строить.

Рядом с ней стояла девушка Лисса. Она держала Велену за локоть и тихо говорила:

— Пойдем в дом.

Велена слушала, но не шла. Она смотрела на улицу спокойно. В ее взгляде не было вызова, а лишь привычка видеть все до конца.

Верзила уже почти прошел мимо. Его взгляд, как и прежде, скользнул по ним, но на этот раз вдруг задержался. Не резко, не сразу. Он сделал еще шаг, потом остановился, словно внутри что-то дернулось. Тихо, но настойчиво.

Он повернулся и посмотрел на Велену внимательнее. В этом взгляде было не узнавание, а попытка его найти. Верзила приблизился, медленно наклонился к ней, сокращая расстояние между их лицами до неприличного, и стал рассматривать ее так, как смотрят на что-то смутно знакомое, будто где-то уже видели.

Вокруг стало очень тихо.

Лисса вжалась в стену дома, а Велена поначалу не испугалась. Она стояла как стояла, опираясь на трость. Но тень верзилы накрыла крыльцо, и в эту тень вдруг пришел холод. Лисса невольно попятилась, споткнулась о ступеньку и села на нее. Немая и бледная, как льдина. Велена застыла в его тени. Страх поднялся медленно. Когда он дошел до груди, тело уже не слушалось. Казалось, старушка не в силах удерживать даже трость. Верзила медленно отстранился. В коротком замахе решение уже было принято.

В следующий миг он размозжил Велену.

Лисса смотрела огромными глазами, еще не осознав. Верзила скользнул по ней огоньками и двинулся дальше. Девушка сперва захлебнулась воздухом, но потом истошно закричала, и ее вопль услышала вся деревня. Бэо Тункилс не только услышал крик, а он отчетливо увидел, что произошло.

Чуть в стороне от него у лучников, в толстых варежках, уже были готовы белые стрелы. Они были длиннее обычных — плотные, слишком ровные. Древко светлое, будто выбеленное не солнцем, а чем-то другим. Наконечники не блестели. Свет будто уходил в них, а не отражался.

Бэо Тункилс дал отмашку. Было видно, как стрелы секут воздух, оставляя тонкие, почти неуловимые следы

Дом Велебора стоял в стороне. Не на отшибе, но и не в гуще. Его поставили так, чтобы до Велебора доходило меньше шума, суеты и чужих разговоров. Дом был крепкий, собранный, с толстыми стенами. Велебор спал, и ему снились звуки тревоги. Сон был тяжелый, глубокий, не по времени дня. Такой сон приходит редко, будто тело само решает вернуть себе отдых. Он спал слишком крепко для человека, привыкшего просыпаться от каждого чужого шага.

Сквозь сон до него начали доходить звуки. Сначала неразборчивые, как шум, услышанный сквозь воду. Но истошный женский вопль дернул его сознание, будто кто-то толкнул в грудь.

Он вскочил прежде, чем понял, что проснулся. Рука сама нашла меч. Пальцы сомкнулись на рукояти еще до того, как он открыл глаза. Лишь потом он вдохнул — широко, жадно — и огляделся. В доме было светло. Велебор схватил рубаху, накинул ее на плечи, не попадая в рукава. Сердце билось ровно. Без паники, но с той внутренней собранностью, которая приходит, когда понимаешь, что что-то случилось. Рядом с ним проснулась женщина. Днем она легла рядом будто заодно и без особой причины. Просто присела, закрыла глаза и сон забрал ее вместе с ним. Сейчас она приподнялась на локте, щурясь от света, еще не до конца проснувшись.

— Ты слышал?

Велебор уже был у двери.

— Останься здесь, — бросил он.

Толкнул дверь и выскочил на улицу.

Велебор выскочил из дома, словно его толкнули изнутри. Крыльцо он перелетел одним махом, не касаясь ступеней. Меч в руке оказался раньше, чем пришла мысль. В груди стояла пустота, а в голове гул, и несколько мгновений мир перед ним существовал как нечто расплывчатое, несобранное, будто глаза видят, а смысл еще где-то опаздывает. Он увидел часть чего-то огромного, заслоненного соседним домом. Плечо, а выше голову. И в этой голове — глазницы, что светятся белесым холодом. Это была какая-то неподвижная тяжесть, которая при этом двигалась. И в эту неведомую тварь уже летели стрелы. Велебор знал эти стрелы. Не по рассказам, а по тяжести в животе и по тому ощущению, когда сразу становится ясно: сейчас должно что-то случиться, и ничего простого тут не будет.

Первая стрела догнала верзилу, столкнулась с ним… и отскочила с сухим, звенящим звуком, словно натянули и тут же отпустили толстую железную струну. Она витиевато крутанулась в воздухе, жужжа как очень шумная пчела, и, будто сама не поняв, что произошло, шлепнулась на крышу дома Нокпиная. То ли крыша, то ли стрела испустила шипение, а затем повалил дым как если бы кто-то раскурил трубку. Мгновение спустя огонь уже пополз по крыше, как ручей по камням.

Вторая стрела врезалась касательно. Верзила двигался. И это было самым неправильным во всей картине. Подобная масса не должна быть такой ловкой. Стрела чиркнула по нему, сорвалась. Верзила поймал ее рукой.

Он обхватил ее, как ветку, и поднес к глазницам. Некоторое время рассматривал вблизи, будто человек со слабым зрением. Стрела пыталась поджечь его руку, но лишь беспомощно шипела и постепенно угасала.

Верзила отбросил ее в сторону, не глядя, и она угодила в корыто с водой.

Шипение повторилось, но на этот раз громче, и вода в корыте начала бурлить.

Все это Велебор видел на бегу. Не складывая увиденное в смысл, не подбирая слов. Он еще не понимал, что именно происходит, зачем, почему и как вообще такое может быть. Перед ним была только картина — тяжелая, ломающая привычный порядок. И от нее тянуло тем самым холодом, который всегда приходит раньше понимания. В этот момент третья стрела почти попала верзиле в голову.

Снова тот же звонкий звук и стрела, сделав короткий нелепый зигзаг, отскочила за каменную спину. Велебор на бегу отпрыгнул в сторону. Иначе стрела вонзилась бы ему в бок. Вместо этого она глубоко воткнулась в землю уже позади него, с коротким злым звуком. Древко дрожало. Мелко, почти незаметно. Велебор остановился лишь мгновение спустя и выдохнул:

— О…

С тем редким сухим удивлением, которое приходит, когда понимаешь: да, и так тоже бывает. Он поднял взгляд на верзилу и крепче сжал рукоять меча. Те, кто все это видели, были удивлены и напуганы. Удивление было глухим, вязким будто привычный порядок дал трещину. Стрелы не причинили верзиле никакого вреда. Ни крови, ни крика, ни даже шага назад.

Он просто стоял. И этого уже было достаточно, чтобы у людей в головах что-то тихо, но окончательно сдвинулось со своего места. Велебор тоже ждал исхода. Несчастливого, не легкого, а просто конца. Он почти физически почувствовал тот миг, когда все должно было оборваться: тварь должна была рухнуть, тяжесть осесть, а угроза исчезнуть. Но этого не случилось. И в груди у него что-то холодно провалилось, будто он шагнул туда, где ожидал твердую землю. Он видел, как Бэо Тункилс, все еще не до конца понимая, что именно пошло не так, спрыгнул с крыши сарая. Прыжок вышел неловким, торопливым. Не таким, как у человека, уверенного в результате. Лучники тоже стояли растерянно, словно их на миг подменили. Они знали, что сделали все правильно. А мир тем временем ответил иначе. Тем не менее они сбросили варежки. Толстые, грубые, они дымились, как сырая трава. Падали на землю и продолжали тлеть.

Затем лучники брали новые и натягивали их быстрыми, умелыми движениями. Бэо Тункилс, показав на свое лицо, дал одному из лучников команду. Тот кивнул и выждал мгновение, ловя цель. Стрела пошла не прямо, а с упреждением. Зная, куда сместится голова верзилы за миг до того. Это был выстрел человека, который стреляет не в тело, а в будущее движение противника. Стрела рассекла воздух, словно лезвие, и ударила верзилу в переносицу. Она отскочила, как и остальные, и исчезла из взгляда Велебора где-то в стороне.

Но на этот раз верзила пошатнулся. Не сильно, а как если бы в глаз попала оса.

Он повел головой, отмахнулся рукой, и в этом движении появилось что-то новое: недовольство и злость. Верзила сделал два быстрых шага к отряду и махнул рукой. Не ударил, а именно махнул. Широко, не выбирая цели, наотмашь. Так отмахиваются от собаки, которая бросается, путается под ногами, шумит, но по-настоящему не угрожает. Щиты приняли удар первыми и, дерево треснуло. Людей разбросало: кто упал, кто отлетел, кто успел отступить на шаг и потому устоял. Железо звякнуло, поднялась пыль, кто-то крикнул от боли. В этот миг Велебор заметил, как кто-то идет к нему сбоку. Это был парень из кузницы, с молотом.

— Хм, — протянул он. Подошел ближе, присел и стал разглядывать стрелу, торчащую из земли. Она все еще светилась, словно угли в костре. Парень протянул руку, чтобы коснуться ее.

— Не нужно, — одернул его Велебор.

Парень медленно убрал руку, все еще глядя на стрелу.

— Не берет… Хм. А чем мы обычно бьем камень?

Велебор понял, к чему тот клонит.

— Не думаю, что это поможет.

— Ты ведь не пробовал, — бодро сказал парень, поднялся и пошел в сторону верзилы. Тот в это время осматривал лица воинов из отряда. Будто предупреждал: если еще раз ткнете этим мне в лицо, то ударю по-настоящему.

Велебор взглянул на парня, вышедшего вперед. В нем теперь был весь тот накал, что копился до этого, и он искал выхода.

Велебор нахмурился.

— Стой!

И рванул следом. В таких порывах всегда есть одна и та же ошибка: кажется, что успеешь, что если вложить в удар все тело, он вдруг станет исходом. Но парень уже подбежал. Он извернулся всем телом и ударил туда, куда смог — в пятку. Удар вышел чистый, честный, со всего маху. Но от него пошла дрожь, от которой заныли руки и зубы. Словно удар отозвался в самих костях. Как если бы ударил не ты, а тебя. Парень дернулся, невольно разжал пальцы, и на лице его мелькнуло удивление. Словно удар отозвался в самих костях. Как если бы ударил не ты, а тебя. Парень дернулся, невольно разжал пальцы, и на лице его мелькнуло удивление. В тот же миг Велебор сшиб его с ног. Парень рухнул, молот глухо ударился о землю, и они оба покатились в пыль. В этот момент мимо них пронеслась рука верзилы. Воздух тяжело и низко свистнул за ней.

— Да отпусти ты меня, — буркнул парень сипло, потому что в груди было тесно и страшно. Велебор его уже не держал.

— Иди домой, — сказал он, вставая на ноги.

Парень не стал спорить. Он вскочил, схватил молот, будто тот еще мог что-то исправить, и, не оглядываясь, побежал прочь. В сторону домов, туда, где все еще можно было спрятаться за привычными стенами.

Велебор остался.

Он быстро огляделся, почти равнодушно, как человек, который понял: ждать больше нельзя. Это не могло продолжаться. Ни криками, ни стрелами, ни отмашками. Нужно было что-то сделать. Хоть что-нибудь, что сдвинет дело с места. Он залез на перевернутую телегу, так, чтобы его было видно.

— Эй! — крикнул он. — Чучело…

Голос его разрезал воздух. Верзила сперва не реагировал. Он снова медленно зашагал, будто говоря: мне сейчас не до тебя. Велебор не замолчал. Он стоял, чувствуя, как телега под ногами поскрипывает и как все внутри него собирается в тугую струну.

— Эй, ты! Образина собачья.

И тогда взгляд верзилы скользнул. Сперва мимо. Потом обратно. И остановился. Глазницы, те самые белесые, холодные провалы, уставились на Велебора так же, как некогда на старуху. С той зоркостью, от которой хочется сделать шаг назад. Но некуда. Верзила шагнул ближе. Его лицо приблизилось, стало огромным, почти вплотную, заслоняя все остальное. Велебор видел трещинки, тени, неподвижную тяжесть этого облика и понимал: его осматривают.

Не как врага. Не как цель. А как вещь, подлинность которой еще нужно проверить. Рука верзилы медленно потянулась к нему. Не для удара. Так тянутся к чему-то сомнительному: потрогать, убедиться, существует ли оно на самом деле.

Велебор пока не сходил с места. Только левую ногу отвел назад. Едва заметно, как ставят ее перед побегом. Он чувствовал под собой телегу, чувствовал воздух и тяжесть чужого внимания, медленно сгущающуюся вокруг. Пальцы верзилы приблизились. Не резко. Они сомкнулись вокруг того места, где он стоял, почти ласково, словно хотели взять что-то хрупкое, чтобы не раздавить. В этом жесте не было злобы. Именно это делало его особенно странным. Такое было Велебору не по нутру и он ушел. Резко, но без суеты. Спрыгнул с телеги, перекатился по сухой земле, удерживая меч так, будто тот был продолжением руки, а не отдельной вещью. Пыль взметнулась, осела на губах, на щеке, но он уже был в стороне. Верзила снова потянулся. Тогда Велебор ударил. Меч пришелся по пальцам. Не врубаясь, не пробивая, а встречая сопротивление, плотное и чуждое. По рукояти прошла дрожь, короткая и тяжелая, как напоминание: здесь нельзя забываться.

Верзила отдернул руку. Не резко, а скорее с удивлением, будто проверка дала неожиданный ответ. Велебор отскочил еще дальше, уходя в круг и смещаясь, не теряя из виду ни лица, ни рук. Он не бежал. И не давал себя взять. Это был не танец и не бой, а скорее осторожное движение вокруг чего-то опасного и непонятного, где каждый шаг имел значение, а остановка могла стать роковой. И другие не остались в стороне. Не столько из храбрости, сколько из того тупого, упрямого чувства, которое приходит после унижения как после пощечины. Пусть даже такой: широкой, безличной, нанесенной не рукой, а самой тяжестью происходящего. Один из воинов шагнул вперед и метнул копье. Оно ударилось о спину верзилы. Древко хрустнуло, надломилось у самого наконечника, словно серп наткнулся на булыжник. Железо бессильно звякнуло и упало на землю вместе с обломками. Сразу ненужное, жалкое. А верзила даже не обернулся.

Зато ускорил руку. Именно ускорил, будто до этого лишь медлил. Движение стало другим: не широким, не ленивым, а направленным. Он тянулся к Велебору так, как хищник тянется к кролику: не когтями, не чтобы рвать, а мягкой частью лапы, чтобы прижать, почувствовать, удержать. Без ярости.

Но с уверенностью, что добыча никуда не денется.

Когда Велебор это понял, он побежал вдоль домов. Туда, где улица сужалась, где стены могли сыграть свою роль. Он бежал не от страха, а по необходимости: сейчас это было единственное движение, которое имело смысл. Как он и ожидал, верзила пошел за ним. Сначала не спеша, но уже выбрав цель. Велебор ускорился. Верзила тоже. В какой-то миг это стало бегством. Но бегством, в котором Велебор сам выбирал путь. Он влетел в дым. Верзила просто начал идти быстрее. Кровля дома уже вовсю горела. Густой дым стелился низко: ветра не было. Он лежал над землей, как тяжелая ткань, резал глаза и забивал горло. Велебор нырнул в него и на мгновение исчез. Дым принял его, скрыл, смял очертания. Потом выпустил уже с другой стороны. Верзила потерял его всего на миг. Но этого хватило. Велебор уже был у коня. Быстрого, нервного, всегда готового либо унести хозяина от беды, либо, наоборот, примчать его туда, где беда уже ждет. Конь фыркнул, напрягся, собрался. Велебор вскочил в седло одним махом. Он хотел окликнуть верзилу, но тот нашел его сам. Взгляд и сразу рывок. Такой, какого не ждешь от этой массы, от этой каменной тяжести. Земля под его шагом дрогнула. В тот же миг Велебор со всей силы пришпорил коня.Конь сорвался с места. Рука верзилы прошла совсем близко, а воздух сжался, хлопнул, но не сомкнулся. Велебор ушел. Он мчался, уже не оглядываясь, наклонившись вперед, помогая коню набрать ход. Рука крепко сжимала рукоять меча. Позади глухо и тяжело шагало преследование. Конь несся во весь опор, вытягиваясь, как струна. Земля мелькала. Кочки и ямы сливались в одно вязкое пятно. В ушах стоял не стук, а ровный гул. Тот, от которого мысли становятся короткими. Тяжелые шаги все еще были рядом. Велебор не оглядывался. Он знал: стоит оглянуться и внутри что-то дрогнет. А дрогнуть сейчас значило отдать себя. Он только сжался внутри, будто зажмурился, и положился на другие чувства.

Деревня осталась позади. Он понял это по тишине. Исчезли крики, звон железа, треск огня. Воздух стал другим. И тогда, на полном скаку, между ударами сердца, в голову пришла ясная мысль:

С деревни я его увел. А что дальше?

Он не знал тропы, где можно спрятаться от такого. Не знал оврага, который удержал бы камень, если тот решил ходить. Лес впереди казался не укрытием, а просто другим местом, где все повторится. Верзила не устанет. А конь уже хрипел, выбрасывая горячий воздух. Велебор чувствовал затылком, как рука тянется к нему. Еще не касаясь, но уже примеряясь. От этого он все торопил коня. Хотя, казалось бы, куда еще быстрее. Впереди стояло кукурузное поле. Высокое, темное даже днем. Велебор знал: за ним есть река. Мысль пришла не как план, а как надежда, которой не доверяют, но за которую все равно хватаются:

А если его утопить?

У верзилы, похоже, был свой план. Он пытался схватить уже не всадника, а коня. Конь, ведомый теперь больше собственным ужасом, рванул еще быстрее и выскользнул из кончиков пальцев. Верзила недоуменно качнулся.

Но вторая попытка оказалась точнее.

Когда Велебор уже поравнялся с краем поля и сквозь гул крови начал различать журчание реки, каменные пальцы все же схватили ногу коня. Мир тут же потерял равный вес. И Велебор вылетел из седла. Земля встретила его жестко, но не насмерть. Он успел как-то сам собой, не думая, перекатиться, поджать плечо, сохранить в руке меч. Все произошло быстрее мысли. Быстрее страха. Он вскочил почти сразу и рванул, не оглядываясь, прямо в кукурузу. В ее шорох и тесноту. Позади него верзила убивал коня.

Кукуруза сомкнулась вокруг. Стебли хлестали по плечам и груди, будто не пускали. Цеплялись за рубаху, тянули назад. Листья шуршали у лица, били по глазам. И тут Велебора догнала боль. Не острая, а тупая и тяжелая. Нога начала предательски отдавать при каждом шаге, словно в сапоге мешало что-то острое. Он выругался коротко, сквозь зубы. А позади что-то случилось.