Кромлех

Верзила не вошел в поле. Он ворвался.

Стебли ломались с таким хрустом, будто их не гнули, а рвали. Початки летели, ударяясь о землю и друг о друга. Кукуруза там, сзади, не шумела. Она взрывалась. Велебор бежал как мог, на остатке дыхания. Потом резко шмыгнул в сторону, перестав держать прямую. Сделал крюк, потом еще один, уходя вбок, как заяц, который знает: по прямой его возьмут. Он хотел потеряться. Если не исчезнуть, то хотя бы смешаться с этим полем, с его шорохами и одинаковостью. Выиграть миг. Перевести дух. Собрать голову обратно. Понять, что делать дальше.

Но мысли не поспевали за грохотом. Кукуруза продолжала рушиться. Тяжелые шаги били в землю так, что отдавалось в груди. Это было не бегство и не погоня, а наглое движение силы, ломающей все на своем пути. От глаз здесь можно было спрятаться. От массы — нет. И все же Велебор начал замедляться. Не разумом, а телом. Будто в нем щелкнуло что-то древнее, звериное: чем быстрее он рвется сквозь кукурузу, тем громче она его выдает. Каждый рывок как крик. Каждый шаг как жест рукой: вот я, здесь. Он сбавил ход и почти сразу перестал бежать. Дальше двигался медленно и плавно. Переступал, щупая землю, раздвигал стебли, не давая им раскачиваться, не позволяя листьям шуршать. Он не шел по кукурузе. Он пытался слиться с ней. Стать одним из этих ломких, сухих тел, стоящих рядами.

Верзила пронесся мимо. Не рядом, но достаточно близко, чтобы это почувствовать и услышать. Потом, уже в стороне, кукуруза снова взорвалась. Верзила косил ее и отбрасывал, будто цель все еще бежала и он вот-вот ее схватит. Шаги стали тише. Потом реже.

Вскоре он остановился. Где-то впереди, среди стеблей, верзила стоял и шарил взглядом. Белесые огоньки в его глазницах двигались, скользили по полю, по листьям, по початкам холодным светом.Он не метался. Он искал. Медленно и терпеливо. Так ищут вещь, которую куда-то положили и не могут вспомнить куда.

Тем временем нога Велебора подвела его в пух и прах. Он глупо споткнулся. Не о корень даже, а о собственную слабость. Рухнул на спину, между грядок. Воздух выбило из груди без звука. Боль в ноге горячо вспыхнула так, что на миг потемнело в глазах. Меч выскользнул из руки. Велебор даже не услышал, как тот упал. Лишь потом увидел его лежащего чуть дальше, чем могла дотянуться рука. Совсем рядом.

И в то же время уже не достать. Велебор перестал двигаться. Лежа на спине, он уставился в небо между листьями и затаился. Дышал так мелко, что сам не был уверен, дышит ли вообще. Грудь почти не поднималась. Сердце билось глухо, будто его обмотали тряпками. Неподалеку, среди кукурузы, белесые огоньки продолжали шарить.

Велебор смотрел на меч. Тот лежал чуть в стороне, между стеблями. Лезвие поймало последние остатки дня, и в этом холодном отблеске Велебор заметил щербину. Маленькую, неровную. Будто не скол, а след. Камень встретил сталь. Сталь не сломалась, но запомнила тот миг, когда Велебор рубанул по пальцам верзилы.

Жаль меч.

Глупая мысль. Ни ко времени и ни к месту. Но она пришла и осталась.

Боевая отметина. Не песня и не рассказ у костра, а настоящая. Такая, что не врет. Такая, что остается, даже если сам не захочешь помнить. Тем временем воздух темнел. Будто исподволь. Листья кукурузы становились темнее самих себя. Солнце клонилось, почти касаясь края земли и это Велебору не нравилось больше всего. В темноте вещи перестают быть тем, чем кажутся. И мысли тоже. А рядом шарило это чучело, которому дали ноги. Верзила двигался медленно, почти лениво. Но в этой медлительности было больше угрозы, чем в любой спешке. Он приближался. И само поле будто сжималось, становясь теснее. Велебор замер. А затем он сам того не сознавая осторожно начал подтягивать к себе жухлые стебли. Сухие и ломкие. Они зашуршали бы, если бы он позволил. Но он не позволял. Он укрывал себя ими, как мог. Накрывался этой осенней мертвостью, стараясь стать ее частью.

Прижимался к земле. Хотел слиться с ней. И ему казалось: еще миг и его заметят. Что вот сейчас тяжелая рука опустится или белесые огоньки остановятся на нем. И все закончится.

В тот самый миг он сделал что-то стыдное и неловкое. Он положил на лицо сухой стебель. Не накрылся, а просто приложил, как прикладывают ладонь ко лбу, когда болит голова. Глаза не закрыл. Будто понадеялся на простую, детскую наивность: если спрятать лицо, значит и тебя самого будто нет. Словно кто-то и вправду поверит в такую маленькую хитрость.

Велебор смотрел. Белесые огоньки в глазницах верзилы начали тускнеть.

Потом мигнули. Раз, другой. И на миг, всего на один они погасли. У Велебора внутри что-то сжалось. Огоньки вспыхнули вновь, но уже не так, как прежде. В них не было той уверенной силы. Они дрогнули, словно пламя на ветру. Снова мигнули. И верзила вдруг пошатнулся. Не упал, но его массивное тело на мгновение лишилось того, что держало его собранным. И огоньки погасли совсем. Велебор нахмурился.

Он лежал, прикрытый сухим стеблем, и не дышал. Не от страха даже, а от какого-то завороженного недоумения. Он видел все это ясно, как видят редкое явление, которое не объяснить словами. Тело верзилы накренилось, будто его покинула воля. Велебору показалось: еще немного и эта каменная громада рухнет, тяжело и бессмысленно. Но нет. Глазницы вдруг снова зажглись. После этого верзила выпрямился. В нем больше не было ни поиска, ни злости, ни интереса. Он просто развернулся и пошел туда, откуда пришел. Шел торопливо, как тот, кто вдруг вспомнил о более важных делах. А Велебор остался лежать в кукурузе, глядя ему вслед. С жухлым стеблем на лице. Со странным чувством внутри, пока тяжелые шаги удалялись.

Сперва Велебор напряг шею, будто проверяя, осталась ли она в его власти. Он хотел увидеть, куда пошел верзила. Не обратно ли в деревню. Но сил подняться не нашлось. Тело будто решило за него: хватит. И он лежал между грядок, как забытый плуг. Опустил голову обратно в стебли и мысленно махнул рукой.

Вроде не в деревню. Тогда и скатертью тебе дорога.

Он чувствовал себя как после долгой тяжелой работы. Или как после болезни, когда силы вроде есть, но они не слушаются. Хорошо, что сейчас его никто не видит. И только он об этом подумал, как услышал лошадей и крики:

— Велебор!

Голоса были знакомые. Это Бэо Тункилс и Яромир. Велебор кашлянул, будто отряхивая себя изнутри. Потом сел, морщась от боли, но уже без прежнего жгучего отклика. Нащупал меч, поднял его, затем поднялся сам.

Тяжело выдохнув, он поплелся между кукурузой на голоса. Стебли расступались неохотно. Шуршали за спиной, будто говорили о нем что-то свое. Солнце почти скрылось. Воздух стал холоднее. Возле убитого коня стояли Яромир, Бэо Тункилс и еще двое воинов. Их кони держались в стороне, словно не желая видеть мертвого.

Когда показался Велебор, все разом посмотрели на него. Как на человека, который должен что-то сказать.

— Я в порядке, — сухим ртом сказал Велебор. Слова повисли в воздухе.

Он стоял перед ними целый, на ногах, без крови. Это и так было видно. Но их немой вопрос был не о нем.

Яромир осмотрел отца с ног до головы.

— Ты что… — спросил он смело и вместе с тем будто сомневаясь. — Прятался? Ты спрятал себя в кукурузе?

Велебор посмотрел на него ровно.

— А где был ты?

— Довольно, — сказал Бэо Тункилс. Не грубо, но твердо.

Он указал на двух воинов у себя за спиной и сказал Велебору:

— Мы думали проследить, куда эта тварь уходит, но…

Он замолчал, давая им договорить.

— Уже стемнело, — сказал один из воинов. — И эта тварь очень быстро ходит. Мы почти сразу потеряли ее из виду…

Велебор кивнул. Немного подумал, как это сказать, и произнес:

— Он меня потерял. А потом будто вспомнил что-то другое.

— Не он тебя потерял… — почти сразу сказал Яромир, уже не скрывая упрека. — …а ты спрятался.

Бэо Тункилс кашлянул. Так кашляют, когда хотят напомнить о вежливости.

Но Яромир все равно продолжил:

— А воин не прячется.

Больше он ничего не сказал. Велебор ответил спокойно:

— Он не воин. И это был не бой.

Яромир фыркнул и рывком отошел от отца, будто обжегся о печь. От заката осталась лишь узкая полоска света как последний ломоть хлеба на столе. Яромир смотрел на нее, пытаясь перевести дух и понять, сколько еще осталось времени, прежде чем тьма окончательно сомкнется.

IV. Совет

Воду выплескивали уже с силой, будто она цеплялась за железное нутро ведра и не хотела покидать его. В полете, на короткий миг, она становилась тонкой и хрупкой как зимняя льдинка на краю реки и, тут же рушилась вниз, на огонь. Это был уже не тот яростный огонь, что приходит широко и с треском. Остались лишь его мелкие остатки. Упрямые и злые.

Вода падала, темнела, шипела. Где-то пламя отступало сразу, где-то еще цеплялось, где-то продолжало жевать дерево, пока не захлебывалось окончательно. Нокпинай выплеснул ведро и решил, что больше не будет. Черная вода стекала по обугленным бревнам. По тому, что еще утром было крышей. Потом все это рухнуло вниз жжеными головешками, и от дома остался лишь дымящийся остов. Супруга с дочерью пока жили в городе и не видели всего этого кошмара. Нокпинай стоял с пустым ведром и смотрел на свой дом. Точнее, на то, что от него осталось. Без жестов, без крика, без слез. Несколько жителей деревни, помогавших тушить огонь, стояли рядом. Пахло гарью, мокрым деревом и страхом. Один мужчина положил ладонь на плечо Нокпиная в знак поддержки. Нокпинай благодарно кивнул ему, не найдя слов. Мужчина взял женщину за руку, и они, забрав свои ведра, поспешили по делам. Нокпинай же свое ведро отбросил в сторону как бесполезное. Огня больше нигде не было. Он смотрел на это жалкое зрелище и, конечно, понимал: дом можно поставить заново. Понимал ясно, без обмана. Но то, что лежало перед ним сейчас, не было просто грудой дерева и золы. Это были не просто стены. Это было место, где вещи знали свои места. Где шаги ночью не будили, потому что доски помнили вес. Где дым шел как надо и где тишина была своя, не пустая.

Дом ведь не сразу становится домом.

Он становится им годами. Вбирает в себя разговоры, ссоры, смех, запахи, привычки. Знает, где скрипнуть, а где промолчать. И все это теперь лежало перед Нокпинаем. Не просто сгоревшее. А будто вырванное из него.

И в этом молчании особенно ясно было одно: новый дом можно построить. А этот — нет.

Послышался топот копыт. Не тревожный, не резкий, а усталый. Так возвращаются не с победой и не с поражением, а с чем-то между. Всадники показались из темноты. Впереди один конь, и на нем двое. Бэо Тункилс спешился. Быстро, уверенно как человек, который еще держит себя в руках. Он протянул руку Велебору.

Велебор слез сам, ступив на землю осторожно, будто сначала спросил у ноги. Та позволила, нехотя, с болью, но позволила. Злата, супруга, что спала с Велебором днем, увидела его сразу. И резко выдохнула словно все это время держала воздух в груди. Подошла быстро, почти неловко, и обняла. Крепко, обеими руками, прижавшись лбом к его плечу. Велебор неловко положил ладонь ей на спину, чувствуя, как под ней дрожит дыхание. Слов не находилось у обоих. Говорить было неловко будто громкий голос мог вернуть того, кто ушел. Деревня стояла после удара. Не разрушенная, но сбитая с толку. Страх не ушел вместе с верзилой. Он просто сменил место.

Раньше он был снаружи: в тяжелых шагах, в белесых глазницах, в том, как ломались стрелы и трескался щит.

Теперь он был внутри. В молчании между словами. В том, как люди избегали смотреть друг другу в глаза. Будто боялись увидеть там вопрос, на который не готовы ответить. Каждый чувствовал это как чувствуют холод, когда он еще не кусает, но уже пробирается под одежду.

Воины, принявшие удар, не спорили, не хвастались, как это бывает после обычной драки. Они молчали. Их молчание было не о боли, а об унижении. Тяжелом, как камень, который несешь и не можешь сбросить, потому что не знаешь куда.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.