Последняя Печать

Когда дверь закрылась, Лебедев заметил:

— Вы его напугали.

— Я задал два вопроса.

— Именно этого чиновники и боятся сильнее всего.

Серый конверт лежал на столе.

На нем не было адреса, лишь имя Соболева, написанное крупным канцелярским почерком. Нижний край скреплял круглый оттиск красного сургуча.

Дмитрий Петрович не прикоснулся к письму.

Сначала наклонился.

Потом придвинул лампу.

Лебедев проследил за его взглядом.

— Что-то с печатью?

Соболев достал увеличительное стекло.

В центре оттиска находился двуглавый орел под тремя коронами. В одной лапе он держал скипетр, в другой — державу. Рисунок был выполнен тонко, почти ювелирно. Даже на сургуче различались перья на крыльях.

— Видите правое крыло? — спросил Соболев.

— Вижу крыло.

— На третьем ряду перьев идет трещина.

Лебедев прищурился.

— Вы уверены?

— Да.

— Мне кажется, это просто складка сургуча.

— Потому что вы смотрите на сургуч. А я — на матрицу.

Соболев поднялся, подошел к дубовому шкафу и открыл нижнюю дверцу. Там хранились альбомы с копиями старых государственных оттисков. Он достал один, перелистал несколько страниц и остановился на листе с тремя печатями.

Лебедев подошел ближе.

— Похожи.

— Они не похожи. Они одинаковы.

— Тогда в чем странность?

Соболев указал на подпись под образцом:

«Временная печать Государственной канцелярии. Май — август 1889 года».

— Такой матрицей пользовались четыре месяца, — сказал он. — Затем ее признали негодной из-за трещины и заменили.

— И что с ней стало?

— По документам — уничтожена.

Лебедев снова посмотрел на конверт.

— Возможно, в альбоме ошибка.

— Возможно.

— Или уничтожили не все экземпляры.

— Официально существовал один.

— Значит, он сохранился.

— Или изготовили второй.

Соболев осторожно провел ножом под сургучом и снял печать целиком, не разломив. Затем вскрыл конверт.

Внутри лежал один лист английской бумаги.

Текст занимал несколько строк:

«Если желаете узнать истинную причину смерти архивариуса Николая Егоровича Артемьева, прибудьте сегодня к одиннадцати часам в архив Министерства юстиции.

Не сообщайте никому.

Вы уже опоздали».

Подписи не было.

Соболев прочел записку еще раз и передал Лебедеву.

— Знаете Артемьева? — спросил тот.

— Нет.

— Может быть, он жив?

— В таком случае автор выбрал неудачное выражение.

— «Истинная причина смерти» могла относиться к будущему.

— А последние слова?

Лебедев пожал плечами.

— Попытка напугать.

— Или сообщить факт.

Он взял часы.

Было четверть десятого.

— Поедем.

— Вы не хотите сначала запросить сведения об Артемьеве?

— Они ждут нас в архиве.

— Кто?

— Это и выясним.

Пока Степан подавал пальто, Соболев спрятал сургучный оттиск в маленький кожаный футляр. Лебедев заметил это, но ничего не сказал.

Они вышли на улицу.

Снег почти прекратился, однако ветер с Невы усилился. Экипаж двигался медленно. Колеса скрипели по утрамбованной белой колее, лошади тяжело дышали, над их спинами поднимался пар.

Лебедев сидел напротив, прижав к коленям трость.

— Почему письмо прислали именно вам?

— Не знаю.

— Но вы что-то думаете.

— Я всегда что-то думаю.

— Это уклончивый ответ.

— Вы прогрессируете.

Экипаж выехал на Невский. У витрин собирались прохожие. Газетчики выкрикивали заголовки, мальчишки бросались снежками, полицейский на перекрестке безуспешно пытался навести порядок среди саней.

— Допустим, Артемьев обнаружил нечто важное, — продолжил Лебедев. — Почему не обратиться к начальству?

— Возможно, он не доверял начальству.

— К полиции?

— Возможно, не доверял полиции.

— А вам доверял?

— Люди часто доверяют тем, кого не знают. Это избавляет их от разочарований.

Лебедев помолчал.

— Печать связана с его смертью?

— Иначе ее не поставили бы на конверте.

— Или поставили именно для вас.

Соболев посмотрел на него с одобрением.

— Продолжайте.

— Автор знал о вашей коллекции.

— Об этом знают немногие.

— Я, Степан, несколько коллег…

— И владельцы печатей, которых я приобретал.

— Таких десятки.

— Значит, список подозреваемых уже есть.

Лебедев усмехнулся.

— Мы еще не видели покойника, а у вас уже подозреваемые.

— У меня есть люди, способные знать о коллекции. Это не одно и то же.

Архив Министерства юстиции размещался в старом корпусе, скрытом за главным зданием. Во внутреннем дворе снег расчистили только у входа. Остальная площадка оставалась нетронутой.

Соболев спустился из экипажа и задержался.

От арки к двери вели следы нескольких человек. Одни были свежими, другие успело припорошить снегом. Чуть в стороне виднелась отдельная цепочка узких отпечатков.

Женские сапоги.

Следы начинались у ворот, подходили к входу, затем возвращались назад. Женщина не вошла в здание или сделала это через другую дверь.

— Что вы смотрите? — спросил Лебедев.

— Кто-то был здесь ночью.

— Половина Петербурга ходит по снегу.

— Половина Петербурга не стоит десять минут перед закрытым архивом.

Он указал на глубокие следы у стены. Женщина долго оставалась на одном месте.

Дверь распахнулась.

На крыльцо вышел невысокий полный человек в форменном сюртуке. Лицо у него было серым, будто всю ночь он провел без сна.

— Дмитрий Петрович Соболев?

— Да.

— Начальник архива Богданов. Сергей Иванович.

Он поклонился и протянул руку, но Соболев не ответил сразу.

— Николай Егорович Артемьев умер?

Богданов опустил ладонь.

— Сегодня ночью.

— Отчего?

— Сердце.

— Кто установил?

— Наш врач.

— Вскрытие производилось?

— Нет. Зачем? Николай Егорович давно жаловался.

— Где тело?

— Пока в его кабинете. Ждем родственников и людей из похоронной конторы.

Лебедев взглянул на Соболева.

— Письмо отправил покойный, — тихо сказал он.

Богданов вздрогнул.

— Какое письмо?

— Кто входил в кабинет после обнаружения тела? — спросил Соболев, не отвечая.

— Я. Врач. Служитель. Потом приезжали трое из министерства.

— Имена?

— Они не назвали.

— Удостоверения?

— Предъявили.

— Вы их прочли?

Богданов замялся.

— Они действовали уверенно.

— Это не ответ.

— Нет. Не прочел.

— Что они делали?

— Осматривали бумаги. Забрали несколько папок.

— Составили опись?

Молчание начальника архива было достаточным.

Соболев прошел мимо него в здание.

Внутри пахло пылью, воском и сыростью. Лестница была узкой. На ступенях лежали темные ковровые дорожки, поглощавшие звук шагов.

Кабинет Артемьева находился в конце второго этажа.

Перед дверью стоял молодой служитель с испуганным лицом.

— Никого не впускали? — спросил Соболев.

— После господ из министерства — никого.

— Дверь запиралась?

— Нет.

— Очень предусмотрительно.

В кабинете было холодно.

Николай Егорович сидел за письменным столом, откинув голову на высокую спинку кресла. Сюртук застегнут, руки лежали на подлокотниках. На лице застыло выражение усталости, почти покоя.

На первый взгляд он действительно мог умереть от сердца.

Соболев не подошел к телу.

Сначала осмотрел комнату.

Открытый шкаф.

Пустое место на нижней полке.

Сгоревшие листы в металлической чаше.

Сдвинутый к стене стул.

Капля красного сургуча на столе.

— Где зеленое дело? — спросил он.

Богданов побледнел.

— Какое?

— То, которое стояло здесь.

Он указал на прямоугольник чистой пыли в шкафу.

— Я не знаю.

— Его забрали утренние посетители?

— Возможно.

Соболев надел тонкие перчатки и подошел к покойному.

Расстегнул верхнюю пуговицу сюртука.

Затем вторую.

Богданов шумно втянул воздух.

На жилете темнело большое бурое пятно.

Лебедев оказался рядом.

— Кровь.

Соболев осторожно раздвинул ткань.

Под левым ребром виднелась узкая рана.

— Ваш врач осматривал тело? — спросил он.

— Да.

— Или посмотрел на лицо и решил, что этого достаточно?

Богданов не ответил.

Соболев выпрямился.

— Николай Егорович умер не от сердца.

В коридоре послышались шаги.

Легкие, ровные.

У двери возникла женщина.

Она была высокой, в черном зимнем платье и темной шляпе с короткой вуалью. С плеч еще не успел растаять снег. Ее лицо казалось бледным, почти прозрачным на фоне темного меха, а серо-зеленые глаза смотрели на комнату с необычайным спокойствием.

На правой руке женщины блеснул перстень с черным камнем.

В камне была вырезана перевернутая лилия.

— Простите, — произнесла она. — Мне сказали, что здесь находится Николай Егорович Артемьев.

Соболев посмотрел на ее сапоги.

Подошвы были узкими.

Точно такими, какие оставили следы у входа.

— Вы приходили сюда ночью, — сказал он.

Женщина перевела взгляд на следователя.

В ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Да.

— Но не вошли.

— Дверь была заперта.

— Зачем вы приходили?

Она посмотрела на мертвого архивариуса.

— Он обещал вернуть мне мужа.

В комнате стало тихо.

Соболев перевел взгляд на черный перстень.

— Представьтесь.

Женщина подняла вуаль.

Теперь ее красота стала почти вызывающей — не мягкой и не приветливой, а холодной, тревожной, заставлявшей одновременно смотреть и отводить глаза.

— Княгиня Елизавета Андреевна Вяземская.

Она выдержала короткую паузу.

— А вы, полагаю, тот человек, которому Николай Егорович собирался передать печать.

Соболев ничего не ответил.

Княгиня посмотрела на его карман, где лежал футляр с сургучным оттиском.

И едва заметно улыбнулась.

— Значит, он все-таки успел.

В этот момент Дмитрий Петрович понял, что письмо было отправлено не для того, чтобы привести его к мертвому архивариусу.

Его привели к этой женщине.

Глава II. Женщина у закрытой двери

«Человек, пришедший слишком рано, почти всегда чего-то боится. Человек, пришедший слишком поздно, обычно чего-то добивается».

Из записной книжки Дмитрия Петровича Соболева

Елизавета Андреевна Вяземская произнесла последние слова спокойно, почти буднично, однако в холодном кабинете они прозвучали так, словно давно были подготовлены именно для этой минуты.

Соболев смотрел на нее молча.

Княгиня не опускала глаз.

Между ними стоял письменный стол, за которым сидел мертвый архивариус. Николай Егорович Артемьев словно продолжал участвовать в разговоре, хотя уже не мог ни подтвердить, ни опровергнуть сказанное.

Начальник архива Богданов первым нарушил тишину.

— Елизавета Андреевна, вам нельзя здесь находиться.

Она медленно повернула голову.

— Почему?

— Здесь произошло… несчастье.

— Нет, Сергей Иванович. Здесь произошло убийство.

Богданов побледнел сильнее.

— Кто вам сказал?

— Никто.

Княгиня посмотрела на бурое пятно, проступившее на жилете покойного.

— Но иногда достаточно не отворачиваться.

Лебедев подошел к двери и встал так, чтобы перекрыть выход.

Сделал он это без особой демонстративности, но Елизавета заметила движение.

Ее губ коснулась легкая улыбка.

— Вы намерены меня задержать?

— Пока лишь прошу остаться, — сказал Соболев.

— Это одна и та же просьба, произнесенная в разном тоне.

— Тогда считайте, что я выбрал вежливый.

Княгиня сняла перчатки.

Пальцы у нее были длинные и тонкие, без колец, кроме перстня с черным камнем. Вблизи четырехлепестковая лилия казалась не вырезанной, а утопленной в глубину минерала. Лепестки были обращены вниз, словно цветок рос корнями к небу.

Соболев указал на стул у стены.

— Присядьте.

— Я предпочту стоять.

— Как угодно.

Он повернулся к Богданову.

— Сергей Иванович, кабинет следует запереть. Никто не должен входить или выходить без моего разрешения.

— Но родственники Николая Егоровича…

— Подождут.

— А люди из министерства могут вернуться.

— Тем более.

Богданов колебался.

Соболев посмотрел на него чуть внимательнее.

— Вы чего-то опасаетесь?

— Я служу в министерстве двадцать лет.

— Это не ответ.

— Для человека на государственной службе иногда вполне достаточный.

Соболев едва заметно кивнул.

— В таком случае принесите журнал посещений, книгу выдачи архивных дел, личное дело Артемьева и имена всех, кто дежурил этой ночью.

— Мне потребуется разрешение начальства.

— Убийство уже выдало мне разрешение.

— Вы не имеете официального поручения.

— Пока.

— Тогда…

— Сергей Иванович, — тихо произнес Соболев, — если до моего возвращения из этой комнаты исчезнет хотя бы клочок бумаги, вы станете не свидетелем, а участником сокрытия преступления. Объяснять разницу министру будете сами.

Богданов открыл рот, но передумал спорить.

— Я распоряжусь.

Он вышел, прикрыв дверь.

Лебедев подождал, пока шаги стихнут.

— Вы уверены, что он принесет документы?

— Уверен, что попытается выяснить, кто сильнее: мы или те трое, что приезжали утром.

— А если решит, что сильнее они?

— Тогда станет полезнее, чем если бы принес журналы.

Елизавета внимательно наблюдала за ними.

— Вы всегда разговариваете при посторонних так, будто их нет в комнате?

— Только если посторонние уже знают больше, чем говорят.

— В таком случае я вам даже благодарна.

Соболев подошел к окну.

Снаружи по-прежнему шел мелкий снег. Во дворе служитель расчищал дорожку от арки к входу, уничтожая следы, которые еще час назад могли что-то рассказать.

— Вы приходили сюда ночью, — сказал Дмитрий Петрович. — Во сколько?

— Около половины третьего.

— Почему именно тогда?

— Николай Егорович прислал мне записку.

— Где она?

Елизавета не ответила.

— Княгиня?

— Записку у меня забрали.

— Кто?

— Человек, который вошел в архив через несколько минут после моего ухода.

Лебедев нахмурился.

— Вы его видели?

— Видела силуэт.

— Мужчина?

— Полагаю.

— Во что был одет?

— В серое пальто.

Соболев и Лебедев переглянулись.

— Лицо?

— Нет.

— Рост?

— Выше среднего.

— Походка?

— Спокойная. Человек не боялся, что его заметят.

— Откуда вы наблюдали?

— Из экипажа у арки.

— Тогда почему не сообщили полиции?

— Потому что записка Николая Егоровича содержала просьбу не обращаться в полицию.

— Вы всегда исполняете просьбы людей, которых считаете в опасности?

— Только тех, кто не склонен к театральности.

Соболев подошел ближе.

— Повторите текст записки.

На лице Елизаветы впервые появилось нечто похожее на сомнение.

— «Приезжайте в архив сегодня ночью. Я нашел документ, касающийся смерти вашего мужа».

— И все?

— Нет.

— Продолжайте.

— «Если я не открою, не стучите второй раз. Уезжайте и ждите человека, который поймет значение печати».

Соболев задержал взгляд на перстне.

— Какой печати?

— Этого он не пояснил.

— Вы знали, о чем речь?

— Предполагала.

— И что же предполагали?

Елизавета медленно повернула черный камень внутрь ладони.

— Что Николай Егорович нашел документ из личного архива моего мужа.

— При чем здесь государственная печать?

— Мой муж служил в Министерстве императорского двора.

— В каком качестве?

— Чиновником особых поручений.

— Это широкое определение.

— Оно и задумывалось широким.

— Когда он умер?

— Семь лет назад.

— Обстоятельства?

— Утонул во время охоты в Финляндии.

— Тело нашли?

— Через шесть дней.

— Вы его опознали?

Княгиня не ответила сразу.

— Нет.

— Почему?

— Мне не позволили.

— Кто?

— Старший брат моего мужа и чиновник, прибывший из Петербурга.

— Имя чиновника?

— Тогда он представился как Павел Сергеевич Костомаров.

Соболев заметил, что Лебедев едва заметно изменился в лице.

— Вы знаете его? — спросил Дмитрий Петрович.

— Фамилия знакомая. Кажется, Костомаров служил в Департаменте полиции.

— Служил, — сказала Елизавета. — Теперь занимает другой пост.

— Какой?

— Советник при Министерстве внутренних дел.

— Вы уверены?

— Я семь лет слежу за людьми, которые присутствовали на похоронах моего мужа. В некоторых вещах я уверена больше, чем в собственном имени.

Соболев повернулся к телу Артемьева.

— Николай Егорович сообщил вам, что ваш супруг умер не там, где его похоронили?

— Нет.

— Но вы сказали: «Он обещал вернуть мне мужа».

— Это не одно и то же.

— Объясните разницу.

Елизавета подошла к столу.

На мертвого архивариуса она смотрела без слез, однако ее пальцы крепко сжались на краю столешницы.

— После похорон я получила письмо.

— От мужа?

— Почерк был его.

— Что в нем говорилось?

— Только одна фраза: «Не верь телу, которое не видела».

— Когда пришло письмо?

— Через три дня после погребения.

— Конверт сохранился?

— Да.

— Печать?

Она подняла глаза.

— Именно поэтому я здесь.

Соболев молчал.

— На письме стоял оттиск временной печати Государственной канцелярии, — продолжила Елизавета. — Той самой, которой, по официальным сведениям, не существовало уже много лет.

— Откуда вы знали это?

— Мой отец был дипломатом и собирал государственные оттиски. После его смерти часть коллекции перешла ко мне.

— Вы разбираетесь в печатях?

— Достаточно, чтобы понять: письмо либо подлинное, либо его подделал человек, знавший не только почерк моего мужа, но и тайну уничтоженной матрицы.

Лебедев посмотрел на Соболева.

— Значит, отправитель знал о коллекциях их обоих.

— Возможно, — сказал Дмитрий Петрович.

Елизавета услышала.

— Вы полагаете, что нас свели намеренно?

— Я пока ничего не полагаю. Я устанавливаю, кто и что знал.

— Вы всегда так осторожны?

— Только когда мне предлагают слишком удобное объяснение.

Княгиня усмехнулась.

— Мне говорили, что вы неприятный человек.

— Кто?

— Люди, которым пришлось отвечать на ваши вопросы.

— Они преувеличивали?

— Пока нет.

Соболев взял со стола нож для бумаг и осторожно приподнял обгоревшие листы в металлической чаше. Верхние края превратились в пепел, но нижние части сохранились.

Он расправил один фрагмент на чистой бумаге.

Виднелись несколько слов:

«…опознание произведено…»

Ниже:

«…по просьбе князя А. В…»

Остальное уничтожил огонь.

— Князь А. В., — произнес Лебедев. — Андрей Вяземский?

Елизавета наклонилась.

— Возможно.

— Ваш супруг участвовал в опознании чьего-то тела?

— Я не знаю.

— Или кто-то опознавал его тело по его собственной просьбе, — заметил Соболев.

Она резко выпрямилась.

— Это невозможно.

— Почему?

— Мертвые не просят опознавать себя.

— Именно поэтому такая просьба была бы полезна живому.

В глазах княгини мелькнуло раздражение.

— Вы хотите сказать, что мой муж инсценировал смерть?

— Я хочу сказать, что в сгоревшем документе встречаются его инициалы.

— И уже готовы построить из этого обвинение?

— Пока только вопрос.

— Для вас вопросы опаснее обвинений.

— Иногда.

Соболев вернулся к телу.

Рана была узкой, нанесенной тонким клинком. Крови на сюртуке почти не было, зато под жилетом ткань промокла насквозь. Удар пришелся снизу вверх, под ребро.

— Убийца стоял близко, — сказал Лебедев.

— Очень близко.

— Артемьев впустил его сам?

Соболев осмотрел замок.

На металлической пластине виднелись свежие царапины.

— Нет. Дверь открыли отмычкой или вторым ключом.

— Тогда почему покойный не звал на помощь?

— Возможно, узнал голос.

Елизавета сказала:

— Он боялся человека в сером пальто.

— Откуда вам известно?

— В записке была еще одна строка.

Соболев медленно повернулся.

— Вы утверждали, что повторили текст полностью.

— Я передумала.

— Это плохая привычка во время допроса.

— Это не допрос.

— Ошибаетесь.

Княгиня выдержала его взгляд.

— Николай Егорович написал: «Если увидите серое пальто, не называйте имени мужа».

— Почему вы скрыли это?

— Хотела понять, знаете ли вы о нем сами.

— Удовлетворены?

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы не удивились.

Соболев не стал отрицать.

— Мы нашли письмо покойного, — сказал он. — На нем стояла уничтоженная государственная печать.

Елизавета впервые посмотрела на его карман открыто.

— Покажите.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы слишком заинтересованы.

— А вы недостаточно?

— Именно это меня и беспокоит.

Она отвернулась.

На несколько секунд в комнате снова стало тихо.

Затем Лебедев подошел к книжному шкафу.

— Здесь чего-то не хватает.

Соболев посмотрел.

На нижней полке среди толстых томов оставался узкий промежуток. Пыль вокруг была нарушена.

— Зеленого дела? — спросил Лебедев.

— Нет. Для архивного тома место слишком узкое.

Елизавета приблизилась.

— Здесь стоял «Свод законов».

Соболев взглянул на нее.

— Откуда вы знаете?

— Николай Егорович однажды показывал мне кабинет.

— Когда?

— Два месяца назад.

— Вы встречались с ним раньше?

— Несколько раз.

— И снова решили сообщить об этом постепенно?

— Я еще не решила, насколько могу вам доверять.

— Удивительное совпадение. Я думаю о вас то же самое.

Лебедев провел пальцем по корешкам.

— Третий том отсутствует.

На верхней полке стояли первый, второй, четвертый и пятый тома издания 1885 года.

Соболев наклонился и осмотрел пол.

У ножки шкафа лежала крошечная полоска темной кожи.

Он поднял ее пинцетом.

— Переплет разрезали.

— Чтобы спрятать документ? — спросил Лебедев.

— Или вынуть.

Елизавета побледнела.

— Если книга исчезла, значит, человек в сером пальто нашел признание.

— Какое признание?

Она поняла ошибку слишком поздно.

Соболев медленно распрямился.

— Вы знаете, что искал Артемьев.

— Я предполагала.

— Нет. Вы назвали документ.

— Николай Егорович говорил, что обнаружил письменное признание.

— Чье?

— Не сказал.

— Когда?

— Вчера днем.

— Лично?

— Да.

— Где?

— В Казанском соборе.

Лебедев удивился.

— Архивариус назначил встречу в соборе?

— Там легко затеряться и трудно подслушивать.

— Напротив, — сказал Соболев. — В соборе легко подслушивать, потому что никто не знает, кто молится, а кто слушает.

Он приблизился к княгине.

— Что еще сообщил Артемьев?

Елизавета молчала.

— Каждый раз, когда вы скрываете часть разговора, мертвый человек становится для вас менее полезным свидетелем.

— Вы говорите так, будто его смерть на моей совести.

— Пока лишь на совести того, кто нанес удар. Но ложь свидетеля иногда помогает убийце не хуже оружия.

Эти слова задели ее.

— Хорошо.

Она сняла шляпу и положила на край стола.

Темные волосы были собраны низко, без украшений.

— Николай Егорович сказал, что нашел дело о смерти человека, которого похоронили под чужим именем. В деле находилось признание, удостоверенное государственной печатью. Он не назвал ни автора, ни покойного.

— Но вы решили, что речь о вашем муже.

— Потому что он попросил принести письмо, полученное после похорон.

— Вы принесли?

— Да.

— Где оно?

Елизавета посмотрела на дверь.

— Было при мне, когда я приехала ночью.

— А теперь?

— Исчезло.

— Человек в сером пальто обыскал вас?

— Нет.

— Тогда как?

— После того как дверь мне не открыли, я вернулась в экипаж. Кучер лежал на козлах без сознания. Я наклонилась к нему. В этот момент кто-то ударил меня сзади.

Лебедев нахмурился.

— Вы потеряли сознание?

— На несколько минут.

— Почему не сказали сразу?

— Потому что женщина, признающаяся двум мужчинам, что позволила ударить себя по голове и украсть письмо, редко производит впечатление надежного свидетеля.

— Вы не позволили, — сказал Соболев. — Вас застали врасплох.