Последняя Печать

— Тогда письмо — приманка.

— Вполне возможно.

— Вас это не беспокоит?

— Беспокоит. Но приманка полезна тем, что показывает, какого наблюдателя рассчитывает привлечь преступник.

— Если преступник знает о вашей коллекции, круг людей будет слишком широким. Вы покупали печати у букинистов, антикваров, наследников чиновников. Половина Литейного знает о вашем увлечении.

— Половина Литейного считает его безобидной причудой. Нужно было не только знать о коллекции, но и понимать, что я распознаю именно этот оттиск.

— Артемьев мог видеть вас на каком-нибудь процессе.

— Мог. Прежде чем рассуждать о его намерениях, следует выяснить, что он знал обо мне и кто знал о письме.

В передней снова раздался звонок.

На этот раз один долгий, официальный, без малейшего сомнения в праве посетителя войти.

Алексей Степанович появился на пороге столовой.

— Ещё один господин. Представился курьером Судебной палаты и держит папку так, словно в ней находится судьба государства. Полагаю, это продолжение первой плохой новости.

Соболев закрыл альбом.

— Просите.

Курьер вошёл в форменном пальто с мокрым воротником. Он поклонился, передал сложенный лист и раскрыл регистрационную книжку.

— Дмитрий Петрович, письменное поручение прокурора Судебной палаты. Прошу расписаться с указанием времени.

Соболев прочитал документ.

Прокурор поручал ему провести неотложный осмотр кабинета архивариуса Николая Егоровича Артемьева, установить обстоятельства смерти, проверить сохранность находившихся в помещении документов и, при обнаружении признаков преступления, принять предусмотренные законом меры: опечатать помещение, задержать передачу тела родственникам, пригласить судебного врача и допросить присутствовавших служащих.

— Когда составлено распоряжение? — спросил Соболев.

— В восемь часов сорок минут. Уведомление министерства поступило около восьми. Прокурор сначала запросил дополнительные сведения, а после сообщения о незапертом шкафе распорядился действовать немедленно.

— Другие поручения выдавались?

— Мне велено передать документ лично вам и возвратиться с отметкой о получении.

Соболев расписался и указал время по настенным часам.

Курьер поклонился и вышел.

Лебедев прочитал поручение.

— Теперь поездка в архив не зависит от желания автора письма.

— Именно поэтому мы можем осматривать помещение, а не просить министерство оказать любезность.

— Прокурор быстро принял решение.

— Он знает, что закрытое дело, исчезнувшее после смерти хранителя, вызывает больше неприятностей, чем преждевременный осмотр. К тому же письменное поручение защищает не только следствие, но и министерство. Если смерть естественная, мы это установим. Если нет — никто не сможет сказать, что кабинет осматривали посторонние без полномочий.

Алексей Степанович принёс Соболеву пальто и остановился возле стола.

— Вы оставляете завтрак незаконченным.

— Обстоятельства изменились.

— Они всегда изменяются между первым и вторым куском хлеба. Я начинаю подозревать умысел.

Он перевёл взгляд на раскрытый альбом.

— Печать имеет отношение к смерти?

— Пока только к письму.

— Это означает, что к вечеру она будет иметь отношение ко всему.

Лебедев улыбнулся.

— Вы неплохо знаете Дмитрия Петровича.

— Я знаю его методы. Сначала предмет не имеет отношения к делу, затем оказывается единственной вещью, которую все видели и никто не заметил.

Соболев завернул конверт и письмо в чистую бумагу, положил их в кожаный футляр и убрал во внутренний карман.

— Не трогайте часы на столе, Алексей Степанович. Колесо установлено неправильно, но я ещё не выяснил, кто его заменил.

— Если вы не вернётесь к ужину, я вызову мастера и тем самым уничтожу важнейшую улику.

— Это будет превышением полномочий.

— В моём доме полномочия распределяются иначе.

На улице снег стал мельче, но ветер усилился. У подъезда ожидал закрытый экипаж Судебной палаты. Кучер сидел на козлах, втянув голову в плечи, лошади нетерпеливо переступали в снежной каше.

Соболев и Лебедев сели друг напротив друга. Колёса тяжело двинулись по Фурштатской, миновали перекрёсток и повернули к Литейному.

Некоторое время они молчали. Сквозь запотевшее стекло Петербург казался нарисованным на мокрой бумаге: тёмные фасады расплывались, прохожие превращались в движущиеся пятна, фонари ещё горели, хотя утро давно наступило.

Лебедев первым вернулся к письму.

— Допустим, Артемьев действительно выбрал вас из-за печати. Откуда он знал, что вы сумеете определить рабочий экземпляр?

— Альбом с образцами составлял не я один. Часть копий получена из архива Государственной канцелярии. Артемьев мог видеть запрос или готовил ответ.

— Но запросы проходят через десятки рук. Почему он решил, что вы помните точку возле короны?

— Возможно, присутствовал на процессе по делу казённых бланков два года назад. Там обсуждалось, почему поддельщик воспроизвёл дефект старого оттиска. Я задавал эксперту вопросы о временных государственных печатях.

— То есть архивариус мог заранее выбрать способ, который привлечёт именно ваше внимание.

— Мог. Но это не объясняет, почему он не написал прямо: «Печать 1889 года сохранилась».

— Боялся, что письмо прочтут.

— Тогда ставить на конверте редкий государственный оттиск ещё опаснее. Любой человек, знающий его значение, понял бы, что Артемьев обнаружил материалы старой комиссии.

Лебедев потёр ладонью запотевшее стекло.

— Получается противоречие. Письмо должно быть достаточно заметным для вас и незаметным для всех остальных.

— Не противоречие. Расчёт на различие знаний. Для курьера это просто двуглавый орёл. Для канцелярского писаря — старая служебная печать. Для меня — конкретный образец, который не должен существовать.

— Значит, Артемьев доверял не вам лично, а вашему увлечению.

— Возможно, это наиболее осторожная форма доверия. Человека он мог не знать. Способность различать оттиски подделать труднее.

— Я всё равно предпочёл бы письмо с ясным объяснением.

— Вы предпочитаете сведения, которые можно немедленно проверить. Артемьев, судя по всему, предпочитал оставить след, понятный только после его смерти.

— Это неудобный способ сотрудничества со следствием.

— Умершие редко бывают удобными свидетелями.

Экипаж замедлил ход у перекрёстка. Впереди застряли сани с дровами, городовой пытался развести встречные потоки, а два извозчика кричали друг на друга с такой убеждённостью, будто спорили о государственной границе.

Лебедев подождал, пока экипаж снова двинется.

— Есть ещё одна возможность. Артемьев никому не доверял, но знал, что за ним наблюдают. Поэтому подготовил письмо так, чтобы наблюдатель сам привёл вас к делу.

— Объясните.

— Если человек, следивший за Артемьевым, видел конверт с моим именем, он мог решить, что письмо содержит признание или место хранения документов. Тогда он вскрыл его, понял, что подробностей нет, и дописал: «Вы уже опоздали». Не только из насмешки, но и чтобы убедить вас, будто всё уничтожено.

Соболев посмотрел на Лебедева с одобрением.

— Такая версия объясняет различие чернил.

— И чужой почерк.

— Предположительно чужой. Пока у нас нет образца Артемьева.

— Но зачем затем отправлять письмо? Преступнику было бы проще сжечь его.

— Если письмо исчезнет после внесения в исходящий журнал, возникнет вопрос, кто его изъял. Если будет доставлено, оно направит нас в архив, где преступник уже успел изменить обстановку.

— Тогда нас хотят привести к подготовленным уликам.

— Или убедить, что все важные улики похищены.

— Вы говорите так, словно приманка не обязательно ведёт в ловушку.

— Иногда она ведёт к пустому месту. Человек показывает нам, чего больше нет, рассчитывая, что мы перестанем искать то, что осталось.

Лебедев задумался.

— Последняя фраза может означать, что документ уже забрали.

— Может. Но тот, кто её написал, не знал, что именно успел сделать Артемьев.

— Вы уверены?

— Нет. Поэтому и едем проверять.

— Иногда мне хотелось бы услышать от вас окончательный ответ до того, как мы доберёмся до места.

— Окончательные ответы, данные до осмотра, обычно приходится защищать от фактов.

— Вы считаете мою поспешность недостатком.

— Считаю её полезной, когда нужно быстро найти свидетеля, перекрыть выход или задержать подозреваемого. Но первая версия любит становиться хозяином расследования. Потом каждый новый факт заставляют служить ей, даже если он сопротивляется.

— А ваша осторожность иногда позволяет подозреваемому уехать.

— Поэтому мы работаем вместе.

Лебедев усмехнулся.

— Удобное разделение. Я совершаю ошибки быстро, а вы медленно объясняете, почему они были неизбежны.

— Вы также замечаете то, что я мог бы слишком долго рассматривать.

— Например?

— Вы сразу сказали, что последняя строка похожа на насмешку. Я начал с чернил.

— И кто из нас прав?

— Возможно, оба. Насмешка тоже пишется чернилами.

Экипаж выехал на Невский. Здесь движение стало плотнее. У витрин уже собирались прохожие, газетчики выкрикивали утренние заголовки, возле кондитерской дворник посыпал тротуар песком. С крыш свисали сосульки, подтаявшие края снега блестели, а над городом висело низкое серое небо.

Лебедев снова достал из памяти текст письма.

— Артемьев написал: «Если желаете узнать истинную причину смерти архивариуса Николая Егоровича Артемьева». Он не говорит «моей смерти».

— Да.

— Почему человек пишет о себе в третьем лице?

— Возможно, потому что составлял сообщение как архивную справку. Профессиональная привычка.

— Или первую часть написал не Артемьев.

— Это тоже следует проверить. Нам понадобятся его служебные записи, черновики и недавние письма.

— Если почерк совпадёт, останется вопрос, когда он написал письмо.

— И знал ли в тот момент, что ему угрожает непосредственная опасность.

— Человек, уверенный в собственной смерти, мог обратиться прямо к полиции.

— Если считал полицию надёжной.

— Вы думаете, он подозревал министерство?

— Я думаю, дело связано с печатью, которую должна была уничтожить государственная комиссия. Значит, кто-то в ведомстве либо сохранил её, либо много лет скрывал её существование. Артемьев мог опасаться, что обычный рапорт попадёт именно к этому человеку.

Лебедев помолчал, глядя на улицу.

— Тогда круг подозреваемых начинается не с тех, кто находился в архиве ночью, а с участников комиссии 1889 года.

— Пока это только круг осведомлённых. Подозреваемыми они станут после появления мотива, возможности и связи со смертью.

— Вы каждый раз защищаете людей от преждевременного подозрения так, словно они уже наняли вас своим поверенным.

— Я защищаю расследование. Если слишком рано назвать виновного, мы начнём искать подтверждение, а не истину.

— Однако человек, написавший последнюю строку, уже знает, что мы опоздали.

— Возможно, он ошибается.

— На это вы рассчитываете?

— Нет. Я рассчитываю, что люди, уверенные в своём преимуществе, оставляют больше следов.

Архив Министерства юстиции размещался в старом корпусе за главным зданием. Экипаж свернул с широкой улицы в проезд, миновал каменную арку и остановился у внутреннего двора.

Здесь было заметно тише.

Шум Петербурга остался за толстыми стенами. Ветер крутил снег между корпусами, на подоконниках лежали белые валики, а единственный фонарь возле служебного входа ещё не погас.

У крыльца стояли две кареты. Одна принадлежала министерству, другая — похоронной конторе. Возле второй курил человек в чёрном пальто, время от времени поглядывая на закрытые створки входа.

Лебедев первым открыл экипаж.

— Похоронных уже вызвали.

— Значит, смерть сочли естественной до окончания осмотра.

— Распорядиться, чтобы ждали?

— Пока да. И предупредите: тело не выносить без моего разрешения.

Лебедев спрыгнул на снег и направился к крыльцу.

Соболев собирался последовать за ним, но задержался на подножке.

Во дворе виднелось несколько цепочек следов. Свежие мужские сапоги тянулись от арки к входу и обратно. Более широкие отпечатки принадлежали служителям похоронной конторы. Возле министерской кареты снег был истоптан кучером и двумя чиновниками.

Чуть в стороне начиналась отдельная цепочка.

Узкий женский каблук.

Следы появились раньше большинства утренних отпечатков. Края успело припорошить, но форма ещё различалась. Женщина вошла во двор через арку, пересекла открытое пространство и остановилась в нескольких шагах от служебного входа.

Соболев спустился и подошёл ближе.

Лебедев, уже достигший крыльца, обернулся.

— Дмитрий Петрович, что вы нашли?

Соболев не ответил сразу.

Перед входом женские следы не продолжались. Они не поднимались на ступени и не пересекали полосу снега у порога. На одном месте отпечатки становились глубже: женщина несколько раз переносила вес с ноги на ногу, отступала на полшага, снова приближалась. Снег вокруг был примят, но не растоптан.

Она ждала.

Соболев посмотрел на стену корпуса. Карниз закрывал небольшой участок от прямого снегопада. Там края отпечатков сохранились лучше. В одном месте снег успел накопиться тонким слоем поверх следа, пока ноги оставались неподвижны, затем женщина сдвинулась, открыв более тёмный нижний отпечаток.

При таком снегопаде она простояла здесь не меньше восьми минут.

Возможно, около десяти.

Потом повернулась и ушла тем же путём.

— Женщина приходила ночью, — сказал Соболев, когда Лебедев вернулся к нему. — Она подошла к входу, долго ждала, но внутрь не вошла.

— Почему вы решили, что ночью? Следы могли остаться ранним утром.

— Утренние отпечатки лежат поверх её следов. Кроме того, после шести снег ослаб. Эти края засыпало раньше.

Лебедев проследил взглядом цепочку до арки.

— Она могла постучать и не дождаться ответа.

— На ступенях нет её следов. До входа оставалось несколько шагов.

— Значит, увидела кого-то в окне.

— Или услышала внутри.

— Потом испугалась и ушла?

— Она не бежала. Расстояние между обратными следами почти одинаковое. Женщина ушла быстро, но спокойно.

Лебедев посмотрел на тёмные окна архива.

— Возможно, знала, что Артемьев уже мёртв.

Соболев присел возле самого глубокого отпечатка.

В снегу блеснула тонкая красная крупинка. Он осторожно коснулся её концом карандаша и перенёс на сложенный лист бумаги.

Сургуч.

Того же тёмно-красного оттенка, что и на письме.

Соболев выпрямился.

— Нет, Александр Сергеевич. Она пришла сюда до того, как кто-либо должен был узнать о его смерти.

— Тогда чего она ждала?

Соболев посмотрел на следы, обрывавшиеся перед крыльцом.

— Не чего. Кого.

Женщина простояла перед закрытым архивом около десяти минут.

И не решилась войти.

Глава II. Мёртвый архивариус

«Естественная смерть удобна тем, что не требует виновного. Именно поэтому её следует доказывать не менее тщательно, чем убийство».

Из записной книжки Дмитрия Петровича Соболева

Женщина простояла перед закрытым архивом около десяти минут.

И не решилась войти.

Соболев ещё раз осмотрел цепочку следов. Узкие каблуки начинались у арки, пересекали двор и останавливались в нескольких шагах от крыльца. Женщина не приближалась к входу, не поднималась на ступени и не пыталась обойти здание. Она ждала на открытом месте, где её можно было увидеть из окон второго этажа.

Красная крупинка, найденная в снегу, лежала на сложенном листе бумаги. Сургуч мог осыпаться с печати на письме, с упаковки или с личного перстня. Пока он доказывал лишь то, что женщина незадолго до визита держала в руках запечатанный предмет.

Лебедев посмотрел на крыльцо, затем на следы.

— Если она пришла к Артемьеву, почему остановилась так далеко от входа? Ночью здесь не было караула, а постучать в служебную створку мог любой.

— Возможно, получила указание ждать во дворе. Или увидела в окне человека, которого не ожидала встретить.

— Тогда она могла стать свидетелем.

— Могла. Но сначала следует убедиться, что следы действительно принадлежат женщине, связанной с Артемьевым. Узкая обувь ещё не устанавливает ни пола, ни намерений.

— Вы всегда оставляете фактам возможность оказаться скучнее, чем они выглядят.

— Иначе расследование быстро превращается в сочинение.

Соболев завернул крупинку сургуча в бумагу и убрал в отдельный карман футляра.

На крыльце их встретил человек лет пятидесяти с вытянутым бледным лицом и аккуратно подстриженной бородой. Форменный сюртук был застёгнут неровно, будто хозяин одевался в спешке. В руках он держал связку ключей и постоянно перебирал их пальцами.

— Начальник архива Сергей Иванович Богданов, — представился он. — Нам сообщили, что Судебная палата направляет уполномоченного, но я не ожидал, что вы прибудете так скоро.

Соболев показал поручение прокурора.

— Скорость в данном случае зависит не от нас, а от состояния кабинета. Кто входил туда после обнаружения тела?

Богданов взглянул на документ, однако читать его не стал.

— Я, ведомственный врач, сторож и двое служителей. Позднее прибыли чиновники из министерства. Они осматривали описи, но к покойному не приближались.

— Сколько чиновников?

— Двое. Старший назвался сотрудником Особого отдела.

— Фамилии записаны?

Богданов замялся.

— Они предъявили служебное распоряжение. В подобной ситуации я не счёл возможным требовать дополнительные удостоверения.

— Распоряжение осталось у вас?

— Они показали его издали. На бумаге стояла подпись товарища министра.

Лебедев снял перчатки и посмотрел на Соболева. Тот лишь сложил прокурорское поручение и вернул во внутренний карман.

— Какие документы они забрали?

— Насколько мне известно, ничего. Просмотрели несколько журналов и велели подготовить описи дел за восемьдесят девятый год.

— «Насколько вам известно» означает, что вы не проверили.

— Господа действовали от имени министерства. Архив находится в его ведении.

— А теперь обстоятельства смерти Артемьева находятся в ведении Судебной палаты. До окончания осмотра никто не покинет здание с бумагами, свёртками или личными вещами покойного.

Богданов болезненно поморщился.

— Дмитрий Петрович, прошу учесть, что архив содержит материалы, не предназначенные для обычного следствия.

— Моё поручение не позволяет знакомиться с содержанием всех дел. Оно позволяет установить, что находилось в кабинете умершего, что исчезло и кто получил к этому доступ. Если потребуется вскрыть закрытые материалы, я запрошу отдельное разрешение.

— Вы полагаете, документы могли похитить?

— Я пока полагаю только то, что человек умер в служебном помещении, шкаф оказался не заперт, а неизвестные чиновники начали осмотр до прибытия Судебной палаты. Этого достаточно, чтобы прекратить свободное перемещение по зданию.

Богданов провёл рукой по бороде.

— Врач уверен, что смерть естественная.

— В таком случае осмотр подтвердит его уверенность и не причинит министерству никакого ущерба.

— А если не подтвердит?

— Тогда ущерб уже причинён, Сергей Иванович. Мы лишь установим кем.

Начальник архива отвернулся и отдал распоряжение дежурному служителю. Тот поспешил к выходу, чтобы задержать людей похоронной конторы.

Внутри здания было значительно холоднее, чем в квартире Соболева. Каменные стены за ночь выстудились, отопление в коридорах почти не ощущалось. Пахло пылью, углём и старой бумагой. Газовые рожки горели через один, оставляя между освещёнными участками длинные сумрачные промежутки.

Справа тянулись помещения для переписчиков, слева располагались служебные комнаты и хранилища. Из-за одной створки выглядывали два молодых чиновника. Увидев Богданова, они поспешно скрылись.

— Где ночной сторож? — спросил Соболев.

— Внизу, в своей комнате. Тихон Семёнович почти не спал и находится в сильном волнении.

— Он обнаружил тело?

— Нет. Утром сюда пришёл младший переписчик. Тихон ночью видел свет под кабинетом и решил, что Николай Егорович работает.

— Сторож заходил к нему?

— Утверждает, что постучал, но ответа не получил. Артемьев нередко засыпал в кресле, поэтому Тихон не стал беспокоить.

Лебедев недоверчиво посмотрел на Богданова.

— Сторож увидел свет, не получил ответа и просто ушёл?

— Николай Егорович не терпел, когда ему мешали разбирать бумаги. Однажды он написал на Тихона жалобу за то, что тот вошёл без приглашения.

— Нам понадобится точное время, когда сторож подходил к кабинету.

— Он называет около двух часов. Но Тихон неграмотен и в показаниях путается.

— Неграмотность не мешает человеку смотреть на часы, — заметил Соболев.

— В архиве есть настенные. Кроме того, Николай Егорович всегда держал свои на столе.

Соболев остановился.

— Карманные часы?

— Серебряные, с крышкой. Он часто сверял их с коридорными, хотя они постоянно отставали. Собирался отнести мастеру, но всё откладывал.

— Насколько отставали?

Богданов пожал плечами.

— Несколько минут. Он привык и не обращал внимания.

Соболев ничего не ответил.

Лестница на второй этаж была узкой и крутой. На ступенях лежала потёртая дорожка, прибитая медными стержнями. У верхней площадки стоял городовой, вызванный Богдановым после получения сообщения из Судебной палаты.

Кабинет Артемьева находился в конце коридора. Створка была прикрыта, возле косяка ожидал полный мужчина с чёрным саквояжем. Его сюртук натянулся на животе, седые бакенбарды блестели от растаявшего снега.

— Ведомственный врач Павел Игнатьевич Крутицкий, — представил его Богданов. — Он осматривал Николая Егоровича утром.

Врач кивнул Соболеву.

— Я уже сообщил всё необходимое. Сердце остановилось ночью, вероятно, между часом и тремя. Покойный страдал одышкой, жаловался на тяжесть в груди. Смерть в его возрасте совершенно объяснима.

— Вы раздевали тело?

Крутицкий посмотрел на него с удивлением.

— Для чего? Внешних признаков насилия не обнаружено. Покойный сидит в естественной позе, лицо спокойно, на мебели нет следов борьбы.

— Вы осматривали спину, грудь и живот?

— Я расстегнул ворот и проверил зрачки. Давность смерти очевидна. Полное исследование проводится, когда существует хотя бы минимальное основание подозревать насилие.

Соболев достал поручение.

— Такое основание существует с момента, когда прокурор распорядился провести неотложный осмотр. До его окончания причина смерти не установлена.

Врач нахмурился.

— Вы хотите сказать, что я не способен отличить сердечный удар от убийства?

— Я хочу сказать, что отличить их невозможно, не осмотрев тело.

Крутицкий покраснел.

— Николай Егорович был пожилым человеком.

— Ему было пятьдесят восемь.

— При малоподвижной службе и слабом сердце этого достаточно. Кроме того, он работал ночью, нервничал, почти не ел.

— Всё перечисленное повышает вероятность естественной смерти, но не доказывает её. Вы останетесь при осмотре и составите новое заключение.

— Я уже подписал предварительное свидетельство.

— Тогда у вас появится возможность либо подтвердить его, либо исправить до того, как ошибку увидит другой врач.