Последняя Печать

— Благодарю за утешение.

— Это не утешение. Кто знал, что письмо будет при вас?

— Николай Егорович.

— Еще кто?

— Никто.

— Мужчины, следившие за вами?

— Возможно.

— Слуги?

— Моя камеристка помогала мне одеваться.

— Имя?

— Мария Яковлева.

— Кучер?

— Федор.

— Где он сейчас?

— Дома. Врач сказал, что его усыпили каким-то препаратом.

— Вы уверены, что он жив?

Елизавета посмотрела на Соболева.

— Полчаса назад — был.

В коридоре раздался шум.

Кто-то говорил с Богдановым громко и раздраженно.

Дверь распахнулась.

В кабинет вошел высокий мужчина лет пятидесяти в безупречном мундире действительного статского советника. За ним появились двое служащих министерства.

У вошедшего было сухое лицо, аккуратно подстриженные седые бакенбарды и глаза человека, привыкшего считать любое сопротивление проявлением дурного воспитания.

— Что здесь происходит?

Богданов остановился за его спиной.

— Дмитрий Петрович, это товарищ министра юстиции Аркадий Павлович Ремезов.

Соболев поклонился.

— Мы устанавливаем обстоятельства убийства.

Ремезов посмотрел на Артемьева.

— Мне сообщили о смерти от сердечного приступа.

— Вас ввели в заблуждение.

— Кто уполномочил вас вести расследование?

— Покойный.

— Неуместная шутка.

— Я не шучу.

Ремезов перевел взгляд на Елизавету.

На краткий миг его самообладание исчезло.

Совсем немного.

Но Соболев заметил.

Княгиня тоже.

— Вы? — произнес чиновник.

— Доброе утро, Аркадий Павлович.

— Вам здесь нечего делать.

— Вы говорили то же самое семь лет назад, когда мне не позволили увидеть тело мужа.

Лицо Ремезова стало неподвижным.

— Это не место для старых семейных недоразумений.

— Мертвые мужчины всегда становятся семейным недоразумением, когда живым неудобно отвечать на вопросы.

Товарищ министра повернулся к Соболеву.

— Я требую немедленно очистить кабинет. Тело будет передано родственникам, документы опечатаны, дальнейшее разбирательство проведет министерская комиссия.

— Комиссия уже приезжала утром?

— О чем вы?

— Трое неизвестных забрали архивные дела без описи.

Ремезов посмотрел на Богданова.

— Кто позволил?

— Они предъявили удостоверения, ваше превосходительство.

— Какие?

— Из Особой канцелярии.

— У министерства нет подразделения с таким названием, — холодно сказал Ремезов.

Богданов побелел.

Соболев наблюдал за товарищем министра.

Удивление выглядело убедительным.

Слишком убедительным.

— Аркадий Павлович, — произнес Дмитрий Петрович, — вам известно дело номер 4387?

Ремезов не ответил сразу.

— В архиве тысячи дел.

— Это находилось на особом хранении и не числилось в описи.

— Тогда откуда вам известен номер?

— От покойного.

— В письме?

— Вы знаете о письме?

Короткая пауза оказалась красноречивее ответа.

Ремезов понял свою ошибку.

— Я предполагаю, что именно письмо привело вас сюда.

— Кто сообщил вам о нем?

— Никто. Это очевидно.

— Не всем.

Соболев вынул кожаный футляр.

Открыл.

На свет появился целый сургучный оттиск с двуглавым орлом.

Ремезов увидел печать.

Его лицо не изменилось, но правая рука медленно сжалась в кулак.

Елизавета наблюдала за ним почти с торжеством.

— Вы узнаете оттиск? — спросил Соболев.

— Нет.

— Тогда почему испугались?

— Я не испугался.

— Вы посмотрели не на герб, а на трещину правого крыла. Человек, не знающий печати, сначала видит орла.

Ремезов молчал.

Соболев закрыл футляр.

— Дело номер 4387 касается князя Андрея Вяземского?

— Не имею понятия.

— Тогда вы не станете возражать против официального расследования.

— Стану. По причинам государственной безопасности.

— Без знания содержания дела?

Ремезов подошел ближе.

— Дмитрий Петрович, вы талантливый следователь. Именно поэтому вам следует понять: существуют документы, чья подлинность опаснее их подделки.

— Для кого?

— Для государства.

— Государство редко истекает кровью под левым ребром.

— Вы играете словами.

— А кто-то играет мертвыми.

Товарищ министра понизил голос:

— Отдайте мне печать.

— Нет.

— Это государственная собственность.

— Сургуч принадлежит конверту, конверт — следствию, а следствие — пока мне.

— Вы пожалеете.

— Возможно. Но не сегодня.

Ремезов долго смотрел на него, затем повернулся к спутникам.

— Кабинет опечатать. Никого не впускать. Тело передать судебному врачу.

— Печать будете ставить какую? — спросил Соболев.

Чиновник остановился.

— Простите?

— Я хотел бы убедиться, что она существует официально.

Лебедев кашлянул, скрывая улыбку.

Ремезов вышел, не попрощавшись.

Его спутники последовали за ним.

Богданов задержался на пороге.

— Что мне делать?

— Принести документы, о которых я просил.

— А приказ товарища министра?

— Он велел опечатать кабинет. Мы еще внутри.

Начальник архива поспешно удалился.

Елизавета надела шляпу.

— Теперь вы понимаете, почему я не обратилась к начальству?

— Начинаю.

— И доверяете мне больше?

— Нет.

— Жаль.

— Но вы стали интереснее.

— От следователя это звучит почти неприлично.

Соболев подошел к пустому месту на книжной полке.

— Кто-то забрал третий том «Свода законов».

— Люди, приезжавшие утром?

— Возможно.

— Тогда признание у них.

— Нет.

Лебедев удивился.

— Почему вы уверены?

Соболев указал на полоску кожи.

— Переплет разрезали здесь. Если бы документ нашли, книга осталась бы. Том унесли, потому что тайник не обнаружили или не успели осмотреть.

— Значит, признание все еще внутри?

— Вероятно.

— Но книга исчезла.

— Не совсем.

Он посмотрел на Елизавету.

— Вы сказали, что Артемьев показывал вам кабинет два месяца назад. Третий том стоял на этой полке?

— Да.

— Вы запомнили переплет?

— Темно-коричневая кожа. На корешке небольшое золотое пятно над цифрой три.

— Пятно или знак?

Княгиня задумалась.

— Скорее царапина в форме креста.

Соболев взял шляпу.

— Александр Сергеевич, выясните, куда вынесли книги из кабинета. Обыщите служебные комнаты, кладовые, печи, экипажи всех утренних посетителей.

— А вы?

— Поеду с княгиней.

Елизавета приподняла бровь.

— Вы даже не спросите моего согласия?

— Спрошу в экипаже.

— Куда мы едем?

— К вашему кучеру.

Ее лицо стало серьезным.

— Вы думаете, он видел нападавшего?

— Думаю, человек, которого усыпили, иногда замечает больше бодрствующих.

Они вышли из кабинета.

На лестнице Елизавета шла впереди.

У самого выхода Соболев заметил на внутренней стороне ее левой перчатки тонкий красный след.

Сургуч.

Он ничего не сказал.

Во дворе ветер почти занес женские следы.

Экипаж княгини стоял у арки. На козлах сидел другой кучер — молодой, незнакомый.

Елизавета остановилась.

— Это не мой экипаж.

Молодой человек на козлах резко дернул вожжи.

Лошади рванули вперед.

Соболев успел схватить княгиню за руку и оттащить от колес. Экипаж пронесся мимо, ударил полозьями по каменному столбу и исчез за аркой.

На снегу остался небольшой сверток, выброшенный из дверцы.

Лебедев подбежал со ступеней.

Соболев поднял сверток.

Внутри лежала темно-коричневая обложка книги.

Третий том «Свода законов Российской империи».

Переплет был разрезан.

Тайник пуст.

К коже булавкой прикололи записку:

«Следующее тело вы увидите сами».

Елизавета прочла и медленно побледнела.

Соболев перевернул обложку.

На внутренней стороне темнел отпечаток черного сургуча.

Не двуглавый орел.

Перевернутая четырехлепестковая лилия.

Такая же, как на перстне княгини.

Глава III. След на черном сургуче

«Преступник, оставляющий знак, всегда надеется, что его поймут неправильно».

Из записной книжки Дмитрия Петровича Соболева

Черный сургуч блестел на внутренней стороне разрезанного переплета, как засохшая кровь.

Соболев держал обложку за края, не касаясь оттиска. Ветер во дворе архива усилился, подхватывал снег с мостовой и бросал его под арку. Лошади исчезнувшего экипажа уже не были видны, но стук копыт еще несколько секунд отдавался между стенами.

Лебедев первым пришел в себя.

— За ними!

Он бросился к служебным саням, стоявшим у входа, однако Соболев остановил его:

— Поздно.

— Мы еще можем догнать.

— На чем? На архивной кляче?

— Тогда вызвать городового.

— И что он сделает? Арестует первый серый экипаж, который увидит?

Лебедев с досадой оглянулся на арку.

— Значит, позволим им уйти?

— Они уже ушли. Теперь надо понять, зачем приезжали.

Елизавета стояла рядом, не замечая снега, оседавшего на ее шляпе и плечах. Она смотрела только на черную лилию.

Соболев перевел взгляд с оттиска на ее перстень.

— Снимите кольцо.

Княгиня медленно подняла глаза.

— Вы полагаете, что это приказ?

— Пока просьба.

— А если я откажусь?

— Тогда просьба станет приказом.

Несколько мгновений она не двигалась. Затем стянула перчатку и сняла тяжелый перстень. Металл оказался старым, почти черным, а камень — не ониксом, как подумал Соболев сначала, а темным гранатом, настолько густого цвета, что на свету в нем проступал багровый оттенок.

Он взял кольцо носовым платком.

— Лебедев, принесите из кабинета Артемьева свечу, сургуч и чистую бумагу.

— Сейчас.

Александр Сергеевич исчез в здании.

Елизавета наблюдала за Соболевым.

— Вы считаете, что печать поставлена моим кольцом?

— Это и собираюсь установить.

— Тогда сэкономлю вам время. Перстень не является печаткой.

— Почему?

— Рисунок вырезан слишком глубоко и обращен правильно. Оттиск получился бы зеркальным.

Соболев посмотрел внимательнее.

Она была права.

Лилия на камне была предназначена для того, чтобы ее видели, а не для переноса на сургуч. Чтобы оставить такой же прямой рисунок, матрица должна была содержать зеркальное изображение.

— Вы разбираетесь в гравировке, — заметил он.

— Я уже говорила: отец собирал печати.

— Коллекция сохранилась?

— Частично.

— Где она?

— В моем доме.

— Кто имеет к ней доступ?

— Я. Моя камеристка. Управляющий — если знает, где искать ключ.

— А матрица с лилией среди печатей есть?

Елизавета ответила не сразу.

— Была.

— Когда исчезла?

— Семь лет назад.

— После смерти вашего мужа?

— За несколько дней до нее.

Соболев вернул ей кольцо, но не позволил надеть.

— Продолжайте.

— В коллекции отца хранилась серебряная матрица с таким же знаком. Без рукояти, только плоский диск. Отец говорил, что получил ее в Вене от русского дипломата, умершего при странных обстоятельствах.

— Имя дипломата?

— Не называл.

— Вы не спрашивали?

— Мне было шестнадцать лет. В этом возрасте дочери редко интересуются мертвыми дипломатами.

— А позднее?

— Отец отрицал, что когда-либо рассказывал о матрице.

Соболев нахмурился.

— Он забыл?

— Мой отец ничего не забывал.

Лебедев вернулся со свечой, двумя палочками сургуча и листами архивной бумаги. Они укрылись от ветра в маленькой привратницкой, где пахло мокрой шерстью, дровами и дешевым табаком.

Соболев нагрел сургуч и прижал к нему перстень.

Оттиск вышел смазанным, но различимым.

Лилия действительно оказалась зеркальной и отличалась мелкими деталями: на кольце нижний лепесток был уже, а у черного оттиска на переплете все четыре лепестка имели одинаковую ширину.

— Не ваше кольцо, — признал Лебедев.

— Какая неожиданность, — сухо сказала Елизавета.

Соболев не отреагировал.

Он положил рядом два изображения.

— Но рисунки связаны. Не копия с копии. Один мастер или один образец.

— Что это меняет? — спросила княгиня.

— Пока ничего. Но человек, поставивший черную печать, хотел, чтобы мы подумали о вас.

— Или хотел напомнить мне, что знает знак.

— Есть разница?

— Огромная.

— Объясните.

Елизавета надела перстень.

— Если это обвинение, он пытается столкнуть нас. Если предупреждение — он обращается ко мне.

— А если подпись?

Она посмотрела на него.

— Тогда вы имеете дело с человеком, который считает себя неприкосновенным.

Лебедев развернул найденную записку.

— «Следующее тело вы увидите сами». Это угроза или обещание?

— И то и другое, — сказал Соболев.

— Кому?

— Нам всем.

Он снова осмотрел переплет.

Кожа была разрезана острым инструментом вдоль внутреннего шва. Работали торопливо, но умело. На ткани сохранились волокна бумаги.

— Документ здесь находился, — произнес он. — Его вынули недавно.

— До того, как выбросили обложку? — спросил Лебедев.

— Вероятно.

— Значит, признание у человека из экипажа.

— Или у того, кому он передал.

Елизавета провела пальцем над разрезом, не касаясь.

— Вы уверены, что в книге было именно признание?

— Артемьев сказал вам это.

— Он мог ошибиться.

— Или солгать?

— Николай Егорович не был святым.

— Вы хорошо его знали?

— Достаточно, чтобы не идеализировать.

— Как вы познакомились?

Княгиня отвернулась к маленькому окну.

За стеклом служители архива пытались выяснить, кому принадлежал исчезнувший экипаж. Богданов метался между ними, отдавая противоречивые распоряжения.

— Полгода назад мне прислали копию страницы из старого реестра, — сказала Елизавета. — На ней встречалась фамилия моего мужа.

— Кто прислал?

— Неизвестно.

— Конверт?

— Без обратного адреса.

— Печать?

— Не было.

— Почерк?

— Печатные буквы.

— Страница сохранилась?

— Да.

— Где?

— В моем доме.

— И вы принесли ее Артемьеву?

— Я просила проверить номер дела.

— Четыре тысячи триста восемьдесят семь?

Она повернулась.

— Вы уже знаете номер.

— Знаю. Но хочу услышать от вас.

— Да.

— Почему вы не сказали об этом в кабинете?

— Потому что там появился Ремезов.

— Вы его боитесь?

— Нет.

— Тогда почему замолчали?

— Потому что он боялся услышать номер.

Соболев вспомнил короткую паузу товарища министра, когда прозвучало обозначение дела. Ремезов действительно знал больше, чем признал.

— Что было на копии?

— Фраза: «Тело опознано князем Андреем Владимировичем Вяземским и представителем канцелярии». Ниже стояла дата.

— Какая?

— Двадцать седьмое августа 1889 года.

Лебедев удивился.

— Но ваш супруг тогда был…

— Ребенком? Нет. Ему было двадцать два.

— Кого он опознавал?

— Именно это я пыталась выяснить.

— Артемьев нашел дело?

— Сначала утверждал, что номер относится к назначению судьи в Вятской губернии. Через месяц признался, что запись заменили.

— И продолжил искать.

— Да.

— Почему помогал вам?

Елизавета медленно произнесла:

— Потому что двадцать один год назад он сам внес ложную запись в реестр.

Соболев замер.

— Артемьев?

— Тогда он был младшим архивным чиновником. Получил приказ уничтожить первоначальное название дела и заменить его другим.

— От кого?

— Не сказал.

— Почему признался вам?

— Совесть. Старость. Страх. Выберите объяснение, которое вам больше нравится.

— Мне не нравятся объяснения, которые подходят ко всему.

— Тогда считайте, что он хотел искупить вину.

— Такие люди редко начинают раскаиваться без причины.

— Причина появилась. Кто-то стал искать дело раньше меня.

— Человек в сером пальто?

— Возможно.

Соболев сложил переплет и записку в отдельный кожаный пакет.

— Нам нужно осмотреть место, где стоял экипаж.

— Там уже прошли служители, — сказал Лебедев.

— Поэтому они и называются служителями, а не следователями.

Они вышли во двор.

Снег у арки был истоптан, однако на том месте, где остановился чужой экипаж, сохранились глубокие борозды от полозьев. Соболев присел и осмотрел их. Один полоз оставлял неровный след, будто был поврежден или недавно отремонтирован.

Рядом в снегу блеснул маленький металлический предмет.

Лебедев поднял его.

— Пуговица.

Она была из темной латуни, с изображением якоря и литерами «Б. П.».

— Морская форма? — предположил он.

Соболев взял пуговицу.

— Не военная. Частная.

Елизавета посмотрела.

— Балтийское пароходство.

— Уверены?

— Мой муж часто пользовался их судами между Петербургом и Гельсингфорсом. У служащих были такие пуговицы.

— Старые или современные?

— Не знаю.

Соболев очистил металл от снега.

На обратной стороне сохранилось клеймо мастерской.

— Пуговица оторвана давно. Края петельки потемнели. Ее могли бросить намеренно.

— Чтобы привести нас к пароходству? — спросил Лебедев.

— Или заставить думать о Финляндии и смерти князя Вяземского.

Елизавета внимательно посмотрела на него.

— Вы не верите ни одной улике?

— Верю всем. Но не сразу.

Из здания выбежал молодой служитель.

— Господин Соболев! Александр Сергеевич! Начальник архива просит вас немедленно подняться.

— Что произошло?

— Пропал сторож.

— Какой?

— Ночной. Тихон Матвеевич. Его нигде нет.

Соболев взглянул на Лебедева.

— Когда видели в последний раз?

— Утром. Он разговаривал с господами, которые забрали документы.

— Куда мог уйти?

— Домой не возвращался. Жена прислала мальчика узнать, почему его нет.

Они быстро поднялись на второй этаж.

Богданов ждал у кабинета Артемьева. В руках он держал журнал дежурств.

— Я нашел запись, — сказал он. — Тихон расписался в семь утра. Значит, был здесь после смерти Николая Егоровича.

— Кто сменил его?

— Дневной сторож. Но Тихон не передал ключи.

— Какие ключи у него были?

— От входа, нижних хранилищ и черной лестницы.

— Второй выход?

— Во внутренний переулок.

— Почему вы не сообщили о нем раньше?

Богданов растерялся.

— Вы не спрашивали.

Соболев взглянул на Лебедева.

— Проверьте черную лестницу. Никого не берите.

Елизавета сделала шаг следом.

— Я иду с вами.

— Нет.

— Вы собираетесь оставить меня с человеком, который не замечает исчезновения сторожа и документов?

Богданов оскорбленно поднял голову.

— Княгиня!

— Сергей Иванович, вы замечаете только то, о чем вам позволяют составить доклад.

Соболев прервал:

— Оставайтесь здесь.

— Почему?

— Потому что человек из записки обещал нам следующее тело. Я не знаю, кого он выбрал.

— И потому решили держать меня на виду?

— Именно.

— Наконец-то честный ответ.

Они спустились по узкому коридору к двери, скрытой за шкафом с описями. Замок оказался открыт. Отсюда начиналась каменная лестница без ковров и ламп.

Внизу пахло углем, сырой кладкой и чем-то металлическим.

Лебедев зажег фонарь.

— Кровь? — тихо спросил он.

— Возможно.

На третьей ступени темнело небольшое пятно.

Дальше следы повторялись.

Редкие.

Будто раненый человек спускался, держась за стену.

У нижней площадки лежала связка ключей.

Соболев не стал поднимать.

— Тихон?

— Скорее всего.

За дверью находился узкий двор-колодец, зажатый между архивом и соседним ведомственным домом. Снег здесь почти не падал. Земля была покрыта тонкой ледяной коркой.

Следы вели к сараю.

Дверь была прикрыта.

Лебедев достал револьвер.

Соболев жестом велел ему отойти в сторону и толкнул створку тростью.

Внутри висели старые мундиры, стояли ящики и сломанная мебель. Свет фонаря выхватил сапоги, торчащие из-за груды мешков.

Тихон Матвеевич лежал на спине.

Ему было около шестидесяти. Серое лицо застыло в гримасе удивления. На виске виднелась рана, но крови было слишком мало, чтобы она стала причиной смерти.

Соболев присел рядом.

На губах сторожа сохранился белый налет.

— Яд? — спросил Лебедев.

— Или лекарство.

В правой руке покойный сжимал клочок бумаги.

Лебедев осторожно разжал пальцы.

На листке было написано одно слово:

«Кронштадт».

— Он успел написать? — спросил Александр Сергеевич.

Соболев рассмотрел пальцы сторожа.

На них не было чернил.

— Нет. Бумагу вложили после смерти.

— Очередная подсказка.

— Очередное направление.

— Пароходство, Финляндия, теперь Кронштадт. Нас куда-то ведут.

— Или гонят по кругу.

Он осмотрел одежду Тихона. На груди не хватало одной пуговицы.

Та, что нашлась у экипажа, могла принадлежать ему, но оставшиеся пуговицы были простыми, костяными.

В кармане обнаружились табак, складной нож, несколько монет и ключ меньшего размера, не входивший в связку.

— От чего он? — спросил Лебедев.

— Узнаем.

На внутренней стороне воротника виднелась темная полоска.

Соболев наклонился.

— Понюхайте.

Лебедев приблизился.

— Миндаль.

— Слишком явный.

— Цианистый калий?

— Возможно. Но запахом любят подчеркивать то, что следователь должен заметить.

В этот момент снаружи раздался крик.

Они выбежали во двор.

На верхней площадке черной лестницы стояла Елизавета.

Позади нее мелькнула чья-то тень.

— Осторожно! — крикнул Соболев.

Княгиня обернулась.

Из темноты появилась рука и толкнула ее в спину.

Елизавета потеряла равновесие.

Лебедев бросился вверх, но был слишком далеко.

Соболев успел встать под лестницей и поймал княгиню, когда она сорвалась с последних ступеней. Удар отбросил их к стене. В глазах на мгновение потемнело.

Наверху хлопнула дверь.

Лебедев помчался следом.

Елизавета тяжело дышала. Шляпа слетела, волосы рассыпались по плечам.

— Вы ранены?

— Нет.

— Кто это был?

— Не видела.

— Он что-нибудь сказал?

Она кивнула.

— Одно слово.

— Какое?

— «Анна».

Соболев замер.

— Вас так звали?

Елизавета посмотрела на него.

В ее глазах впервые появился настоящий страх.

— Нет.

— Тогда почему вы испугались?

— Потому что это имя знали только три человека.

— Кто?

— Мой отец. Мой муж.

Она перевела взгляд на мертвого сторожа.

— И человек, которого похоронили вместо него.

Глава IV. Имя, которого не было

«Чужое имя можно носить годами. Но достаточно одному человеку произнести его вслух — и оно становится уликой».

Из записной книжки Дмитрия Петровича Соболева

Лебедев вернулся через несколько минут.

По его лицу Соболев сразу понял, что погоня закончилась ничем.

— Ушел через верхний коридор, — сказал Александр Сергеевич, тяжело дыша. — Там две двери и служебный переход в соседнее здание. Я столкнулся с переписчиком, но он никого не видел.

— Или сделал вид, что не видел.

— Я велел запереть выходы.

— Поздно.

— Возможно, он еще внутри.

— Тогда сейчас снимает пальто, садится за стол и изображает возмущенного чиновника, которому мешают работать.

Лебедев посмотрел на Елизавету.

Она стояла у стены, придерживая рукой ушибленное плечо. Волосы выбились из прически, на щеке появилась тонкая красная царапина, но держалась княгиня по-прежнему прямо.

— Вы уверены, что человек сказал именно «Анна»? — спросил Александр Сергеевич.

— Я еще не дошла до той степени испуга, когда начинаю путать собственные имена.

— Но вас зовут Елизавета.

— Именно поэтому слово и запомнилось.

Соболев поднял с пола ее шляпу, стряхнул пыль и подал.

— Вы сказали, это имя знали три человека.

— Да.

— Ваш отец, муж и человек, похороненный вместо него.

— Я сказала не совсем так.

— Вы сказали именно так.

Елизавета надела шляпу, но не опустила вуаль.

— Тогда я выразилась неосторожно.

— Неосторожность свидетеля часто полезнее признания.

— Вы намерены допрашивать меня рядом с трупом?

Соболев посмотрел на тело сторожа.

— Нет. Здесь нам больше делать нечего.

— А Тихон?

— Его осмотрит судебный врач. Я уже видел достаточно, чтобы не поверить в естественную смерть.

Лебедев поднял найденный ключ.