Последняя Печать

— От чего он?

— Выясним у Богданова.

Соболев задержал взгляд на узкой бородке ключа. Металл был новый, а головка — старая, с затертым орнаментом. Кто-то заменил рабочую часть, сохранив прежнюю ручку.

— Не кладите к остальным уликам, — сказал он. — Держите отдельно.

— Думаете, его подменили?

— Думаю, у нас слишком много предметов, которые хотят быть найденными.

Они поднялись по лестнице.

На верхней площадке уже собрались служащие. Несколько переписчиков стояли у стены, вытягивая шеи. Богданов безуспешно пытался оттеснить их.

Увидев княгиню живой, он заметно успокоился.

— Что случилось?

— Ваш архив обзавелся третьим выходом, — сказал Соболев.

— Каким?

— Тем, через который только что ушел человек, пытавшийся убить княгиню.

По коридору прошел шепот.

Богданов побледнел.

— Это невозможно.

— Удивительно, как часто сегодня звучит это слово.

— Все выходы охраняются.

— Значит, охраняют их не те люди или не от тех.

Соболев обвел взглядом сотрудников.

Большинство выглядело напуганными. Один пожилой переписчик крестился. Молодой чиновник с узким лицом смотрел не на княгиню, а на ее перстень. Когда заметил взгляд Соболева, быстро отвел глаза.

— Ваше имя? — спросил Дмитрий Петрович.

Молодой человек вздрогнул.

— Михаил Петрович Сиверцев.

— Вы видели этот знак прежде?

— Какой знак?

— На перстне княгини.

— Нет.

— Тогда почему смотрите именно на него?

Сиверцев растерялся.

— Камень необычный.

— Лилия тоже.

— Я не разбираюсь в гербах.

— Это не герб.

— Тогда не знаю.

Соболев запомнил его лицо.

— Никого не отпускать до выяснения, — сказал он Богданову. — Составьте список всех, кто находился в здании с полуночи.

— Люди будут возмущены.

— Пусть возмущаются письменно. Такие бумаги полезно хранить в архиве.

Он передал распоряжения Лебедеву, затем повернулся к княгине.

— Мы едем к вам.

— Почему?

— Вы обещали показать письмо мужа, копию реестра и коллекцию печатей.

— Я ничего не обещала.

— Теперь обещаете.

— Вы всегда распоряжаетесь чужим временем?

— Только когда кто-то пытается столкнуть его владельца с лестницы.

Елизавета посмотрела на дверь, за которой находился кабинет Артемьева.

— Хорошо.

Они вышли через главный вход.

У арки ожидал нанятый Соболевым экипаж. Княгиня села первой. Дмитрий Петрович устроился напротив. Лебедев остался в архиве.

Несколько минут ехали молча.

Снег прекратился окончательно. В облаках появились светлые разрывы, и город сразу стал резче: черные ветви деревьев, серая гранитная набережная, темные фасады домов.

Елизавета смотрела в окно.

— Вы не спросили, не больно ли мне.

— Больно?

— Да.

— Теперь спросил.

Она повернулась.

— Вы странный человек.

— Мне говорили.

— Вы поймали меня, когда я падала, но сразу после этого начали допрос.

— Если бы я начал допрос раньше, возможно, вы бы не упали.

— Это шутка?

— Нет.

Княгиня снова отвернулась.

— Меня действительно звали Анной.

Соболев не изменился в лице.

— Когда?

— До шестнадцати лет.

— Почему вы сменили имя?

— Я его не меняла.

— Тогда объясните.

— Анной меня называл отец. Только он. Елизаветой — все остальные.

— Домашнее имя?

— Нет. Скорее… имя, которое принадлежало другой девочке.

Соболев ждал.

— У моей матери до меня родилась дочь, — продолжила Елизавета. — Она умерла в младенчестве. Ее звали Анной. Через два года родилась я. Отец иногда называл меня ее именем.

— Ошибался?

— Сначала я тоже так думала. Потом поняла, что он делал это намеренно.

— Почему?

— Не знаю.

— Вы никогда не спрашивали?

— Спрашивала. Он отвечал: «Так безопаснее».

— Для кого?

— Именно этого не объяснил.

— Ваш муж знал?

— Однажды услышал, как отец назвал меня Анной. Спросил. Я рассказала.

— А третий человек?

Елизавета сжала пальцы.

— Это сложнее.

— У нас достаточно времени.

— Нет, Дмитрий Петрович. Времени как раз нет. Тот, кто произнес это имя в архиве, хотел, чтобы я поняла: он знает о семье то, чего знать не должен.

— Вы сказали, имя знал человек, похороненный вместо вашего мужа.

— Потому что он был моим братом.

Экипаж качнуло на повороте.

Соболев несколько секунд молчал.

— Вы говорили, что тело опознали брат вашего мужа и чиновник из Петербурга.

— Да.

— А теперь утверждаете, что в гроб положили вашего брата?

— Я не утверждаю. Я допускаю.

— На основании чего?

— Через месяц после похорон исчез мой старший брат, Сергей Андреевич Верейский.

— Исчез?

— Уехал из Петербурга и больше не вернулся.

— Куда?

— По его словам, в Финляндию.

— Вы обращались в полицию?

— Да.

— Результат?

— Мне сообщили, что он пересек границу и отправился дальше, в Швецию.

— Вы поверили?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он оставил дома паспорт.

Соболев нахмурился.

— Как тогда пересек границу?

— Вот именно.

— Когда вы начали подозревать подмену тела?

— Не сразу. Лишь после письма мужа.

— «Не верь телу, которого не видела».

— Да.

— Вы считаете, он предупреждал, что похоронили не его?

— Или что тело принадлежало человеку, которого я должна была узнать.

— Вашему брату.

— Возможно.

— Почему ваш брат мог оказаться рядом с мужем в Финляндии?

— Они были знакомы задолго до нашего брака.

— Близко?

— Иногда мне казалось, слишком близко.

— Что это значит?

Елизавета долго не отвечала.

— Они вместе участвовали в каких-то делах отца.

— Каких?

— Я не знаю. Отец служил в дипломатическом ведомстве. В доме бывали люди, которых не представляли. Андрей и Сергей часто уезжали по его поручениям.

— В Финляндию?

— Да. В Кронштадт. В Ревель. Иногда за границу.

— И вы никогда не интересовались?

— До брака мне не позволяли. После брака Андрей просил не задавать вопросов.

— Удобная семья.

Она холодно посмотрела на него.

— Не все женщины считают непослушание добродетелью.

— Но вы, судя по всему, научились.

— Слишком поздно.

Экипаж свернул на Английскую набережную.

Дом княгини стоял недалеко от Благовещенского моста. Узкий фасад из серого камня выглядел сдержанно. Над входом не было герба, только маленький балкон с кованой решеткой.

Дверь открыл пожилой дворецкий.

Увидев хозяйку, он облегченно выдохнул.

— Елизавета Андреевна! Слава Богу.

— Что случилось, Филипп?

— Мария Яковлевна пропала.

Княгиня остановилась.

— Когда?

— После вашего отъезда. Я послал ее к доктору узнать о Федоре. Она не вернулась.

— А кучер?

— Умер.

На лице Елизаветы исчезли остатки цвета.

— Когда?

— Час назад. Доктор сказал, сердце не выдержало.

Соболев вмешался:

— Где тело?

Дворецкий посмотрел на него.

— В людской. А вы…

— Дмитрий Петрович Соболев.

Имя подействовало.

Филипп выпрямился.

— Прошу следовать за мной.

Они прошли через вестибюль, где пахло воском и сухими цветами, затем по длинному коридору в служебную часть дома.

Федор лежал на узкой кровати, накрытый серым одеялом. Рядом стоял врач — молодой человек в пенсне. Он собирал инструменты в саквояж.

— Причина смерти? — спросил Соболев.

— Ослабленное сердце после отравления.

— Чем отравили?

— Полагаю, хлоралгидратом. Доза была велика.

— Вы уверены?

— Симптомы соответствуют.

Соболев откинул одеяло.

На руках кучера не было повреждений. На губах — никакого белого налета. На шее виднелась маленькая красная точка.

— Что это?

Врач наклонился.

— Укол?

— Вы осматривали шею?

— Нет. Я полагал, яд дали внутрь.

Соболев прикоснулся к коже вокруг отметины.

— След свежий.

— Возможно, инъекция камфоры.

— Вы делали?

— Нет.

Княгиня стояла у двери.

— Кто был рядом с Федором после моего отъезда?

Дворецкий ответил:

— Мария Яковлевна. Потом приходил господин доктор. Еще молодой человек из аптеки принес лекарство.

— Какой молодой человек?

— В сером пальто, — сказал врач.

Соболев повернулся.

— Вы его видели?

— Только со спины. Он передал флакон и ушел.

— Флакон где?

Врач достал из саквояжа темную бутылочку.

Этикетка была аптечная, с печатью.

Соболев осмотрел.

— Какая аптека?

— На Гороховой.

— Вы проверили содержимое?

— Нет. Мария сказала, что это назначение домашнего врача.

— Но вы не домашний врач?

— Меня вызвали позже.

— Кто вызвал?

— Камеристка.

— Мария?

— Да.

— Лично?

— Прислала записку.

— Покажите.

Врач достал сложенный лист.

Почерк был аккуратный, женский.

«Прошу немедленно приехать. Федору хуже».

Подпись: «М. Яковлева».

Соболев передал записку Елизавете.

— Почерк вашей камеристки?

— Похож.

— Похож или ее?

— Не знаю.

— Вы читали ее письма?

— Она редко писала при мне.

— Значит, подпись могла быть подделана.

Врач нервно спросил:

— Вы считаете, кучера убили?

— Пока считаю, что его лечили люди, которых никто не знает.

Он взял флакон.

На сургучной аптечной печати была маленькая вмятина. Не лилия, не орел — обычный знак фармацевта. Но бумажная этикетка наклеена недавно, а стекло покрывал старый налет.

— Бутылочку использовали раньше, — сказал Соболев. — Ее вымыли и наполнили заново.

Врач побледнел.

— Тогда внутри могло быть что угодно.

— Именно.

Княгиня подошла к кровати.

— Федор видел человека у архива.

— Поэтому и умер, — сказал Соболев.

— А Мария?

— Либо ее похитили, либо она ушла сама.

— Она не могла.

— Почему?

— Служит у меня девять лет.

— Это не препятствие.

Елизавета резко обернулась.

— Вы подозреваете всех?

— Пока только живых.

Он попросил оставить тело нетронутым и распорядился вызвать судебного врача. Затем они поднялись в жилую часть дома.

Кабинет княгини оказался просторным и почти лишенным женских украшений. На стенах висели старые карты Европы, портрет отца и несколько морских пейзажей. У окна стоял высокий шкаф с выдвижными ящиками.

— Коллекция? — спросил Соболев.

— Да.

Елизавета сняла с шеи тонкую цепочку с ключом и открыла шкаф.

Внутри находились десятки футляров, альбомы с оттисками, гербовые матрицы и небольшие коробки с сургучом разных цветов.

Соболев сразу заметил пустое место на средней полке.

— Здесь лежала серебряная матрица с лилией?

— Да.

— Только она исчезла?

Княгиня осмотрела полки.

— Нет.

Она выдвинула ящик.

— Пропал альбом отца.

— Что в нем было?

— Описания печатей и имена людей, которым они принадлежали.

— Когда вы видели его в последний раз?

— Три дня назад.

— Кто знал о шкафе?

— Мария.

— Управляющий?

— Нет.

— Ваш муж?

— Конечно.

— Сергей?

— Да.

Соболев осмотрел замок.

Следов взлома не было.

— Открывали ключом.

— Ключ всегда при мне.

— Второй экземпляр?

— Не существовало.

— Вы уверены?

— Отец заказал замок у венского мастера.

— Мастера тоже делают копии.

Елизавета подошла к письменному столу и достала из тайника плотный конверт.

— Вот письмо Андрея.

Сургуч сохранился целиком.

Двуглавый орел.

Та же трещина на правом крыле.

Соболев положил рядом оттиск с письма Артемьева.

— Одна матрица.

— Я знала.

— Не обязательно. Дефект могли скопировать.

— Кто стал бы копировать трещину?

— Тот, кто хотел доказать, что печать подлинна.

Он развернул письмо.

На листе стояла одна фраза:

«Не верь телу, которого не видела».

Под ней не было подписи.

— Вы уверены, что почерк мужа?

— Да.

— Сравним с другими письмами.

Елизавета достала связку корреспонденции.

Соболев долго изучал строки.

Почерк действительно совпадал, но в одном месте буква «т» была написана иначе.

— Ваш муж менял написание этой буквы?

— Иногда.

— В каких случаях?

— Не замечала.

— А ваш брат?

Она медленно подняла глаза.

— Что вы хотите сказать?

— Письмо мог написать Сергей.

— Нет.

— Вы только что признались, что они работали вместе. Возможно, знали почерки друг друга.

— Сергей не стал бы издеваться надо мной.

— Возможно, это не издевательство.

Соболев поднес бумагу к свету.

В водяном знаке проступила дата изготовления.

1906 год.

— Ваш муж погиб в 1904-м.

Елизавета подошла ближе.

— Что?

— Бумагу изготовили не раньше 1906 года.

Она вырвала лист, посмотрела на знак и побледнела.

— Это невозможно.

— Снова это слово.

— Я получила письмо через три дня после похорон.

— Тогда либо вы ошибаетесь в дате, либо письмо подменили.

— Кто мог?

Соболев перевел взгляд на пустое место в шкафу.

— Человек, имевший ключ.

В коридоре послышались быстрые шаги.

Дворецкий вошел без стука.

В руках у него был маленький поднос.

— Елизавета Андреевна, это нашли у парадной двери.

На подносе лежала женская перчатка.

Черная, шелковая.

К ней булавкой прикрепили записку.

Княгиня узнала перчатку сразу.

— Марии.

Соболев развернул лист.

«До вечера отдайте письмо и перстень. Иначе камеристка расскажет полиции, кто на самом деле живет под именем княгини Вяземской».

Елизавета прочла.

Несколько секунд она стояла неподвижно.

Затем медленно села.

Соболев положил записку на стол.

— Кто на самом деле живет под вашим именем?

Она подняла на него глаза.

В них больше не было ни высокомерия, ни раздражения.

Только усталость человека, слишком долго ждавшего этого вопроса.

— Не Елизавета Андреевна Вяземская.

— Это я понял.

— Настоящая княгиня умерла семь лет назад.

— Когда?

— В ту же ночь, когда якобы погиб мой муж.

Соболев молчал.

— А вы кто?

Женщина посмотрела на собственное отражение в темном стекле шкафа.

— Анна Андреевна Верейская.

— Сестра Сергея?

— Да.

— А Елизавета?

— Моя младшая сестра.

— Вы говорили, что сестра умерла младенцем.

— Так записано в метрической книге.

— Но это ложь?

— Нет. Ложь появилась позже.

Она сняла перстень с черной лилией и положила перед ним.

— Младенцем умерла Анна.

Соболев не шевельнулся.

— Тогда кто вы?

Женщина едва слышно ответила:

— Я не знаю...

Глава V. Две метрические записи

«Когда два документа одинаково убедительно доказывают противоположное, искать следует не ошибку писца, а человека, которому понадобились обе версии».

Из записной книжки Дмитрия Петровича Соболева

— Я не знаю.

Признание прозвучало тихо, но не беспомощно.

Женщина, называвшая себя Елизаветой Андреевной Вяземской, сидела у письменного стола, положив перед собой перстень с черной лилией. Она не отводила глаз и не пыталась смягчить сказанное слезами или красивыми объяснениями.

Соболев стоял у окна.

За стеклом медленно двигалась Нева — тяжелая, темная, покрытая у берегов неровным льдом. По Английской набережной проходили экипажи, и город продолжал жить так, словно в доме княгини не умер человек, не исчезла камеристка и не обнаружилось, что хозяйка особняка носит имя, которое, возможно, никогда ей не принадлежало.

— Это не ответ, — сказал Дмитрий Петрович.

— Другого у меня нет.

— У каждого человека есть имя.

— У каждого человека есть имя, которым его называют. Это не одно и то же.

— Вы помните свое детство?

— Да.

— Родителей?

— Отца — хорошо. Мать умерла, когда мне было девять лет.

— Брата Сергея?

— Конечно.

— Вы помните, чтобы в доме одновременно жила другая девочка вашего возраста?

— Нет.

— Значит, вы не сомневаетесь, что Анна и Елизавета — одна и та же женщина.

Она посмотрела на него с раздражением.

— Я сомневаюсь не в собственном существовании, Дмитрий Петрович. Я сомневаюсь в том, какое из двух имен было данным мне при рождении и кем в действительности были люди, записанные моими родителями.

Соболев обернулся.

Этот ответ был важнее всего сказанного прежде.

Перед ним находилась не потерявшая память женщина и не беспомощная жертва чужого обмана. Она прекрасно помнила свою жизнь. Но документы, на которых строилась эта жизнь, противоречили друг другу.

— Когда вы впервые узнали о двух метрических записях?

— После смерти отца.

— Сколько вам было лет?

— Двадцать три года.

— Кто показал документы?

— Его поверенный, Лев Самойлович Файнберг.

— Он жив?

— Не знаю. Несколько лет назад уехал в Берлин.

— Почему вы до сих пор не пытались его найти?

— Пыталась. Письма возвращались.

— Что именно передал вам Файнберг?

Елизавета поднялась, подошла к книжному шкафу и вынула с нижней полки узкую шкатулку. Она была изготовлена из черного дерева, с потемневшими серебряными накладками.

— Эти бумаги не хранились в коллекционном шкафу, — сказала она. — Поэтому их не похитили.

Она отперла шкатулку вторым ключом и положила перед Соболевым два сложенных листа.

Первый был старым, с выцветшими чернилами и церковной печатью. Второй выглядел немного свежее, но также был составлен много лет назад.

Дмитрий Петрович не прикоснулся к ним сразу.

— Подлинники?

— Выписки из метрических книг.

— Когда получены?

— Первая — моим отцом в 1881 году. Вторая — поверенным уже после его смерти.

Соболев развернул старший документ.

Выписка была выдана церковью Святого Пантелеймона и сообщала, что у статского советника Андрея Павловича Верейского и законной супруги его Софьи Николаевны двадцать шестого апреля 1878 года родилась дочь Анна. Крещение состоялось через два дня. Восприемниками значились дипломатический чиновник Владимир Обручев и княгиня Варвара Дмитриевна Вяземская.

На полях другой рукой было приписано:

«Младенец Анна скончалась десятого января 1879 года от горячки».

Под записью стояла подпись священника и круглая приходская печать.

Соболев развернул второй лист.

Церковь Вознесения Господня на Гороховой улице удостоверяла, что у тех же родителей двадцать шестого апреля 1878 года родилась дочь Елизавета. Крещение — двадцать девятого апреля. Восприемники были другими: сенатор Сергей Ланской и вдова генерал-майора Екатерина Одоевская.

Одна дата рождения.

Одни родители.

Два прихода.

Два имени.

Два крещения.

— Какой документ использовался в вашей жизни? — спросил Соболев.

— Второй. Я всегда была Елизаветой Верейской. Под этим именем меня принимали в институт, под ним я венчалась с Андреем Вяземским.

— А первая выписка?

— Лежала в бумагах отца.

— Почему он получил ее в 1881 году, если ребенок умер двумя годами ранее?

— Не знаю.

Соболев поднес оба листа к свету.

Бумага отличалась. Первая выписка была составлена на обычном листе церковной канцелярии, вторая — на дорогой бумаге с водяным знаком.

— Вы проверяли книги в самих церквях?

— Андрей проверял.

— Ваш муж?

— Да. Незадолго до нашей свадьбы я рассказала ему о документах. Он сказал, что все выяснит.

— И что выяснил?

— В книге Святого Пантелеймона запись об Анне существовала. В Вознесенской церкви — запись о Елизавете.

— Обе подлинные?

— Так он утверждал.

— Вы сами не видели?

— Нет.

— Почему доверились?

Елизавета едва заметно усмехнулась.

— Тогда я еще считала, что жена может доверять мужу.

Соболев снова изучил первую выписку.

Запись о рождении и приписка о смерти заметно различались. Не только чернилами. Рука писца в основном тексте была твердая, округлая, с привычным наклоном вправо. Приписку сделали более резким почерком. Буквы почти не соединялись.

— Здесь сказано, что смерть зарегистрирована в январе 1879 года, — произнес он. — Но приписка могла появиться позднее.

— Насколько позднее?

— Это можно установить только по оригиналу.

— Вы думаете, ребенок не умер?

— Пока думаю, что кто-то хотел, чтобы его считали умершим.

Он сложил документы.

— Мы едем в церковь Святого Пантелеймона.

— Сейчас?

— Записи имеют неприятную привычку исчезать, когда ими начинают интересоваться.

— Я поеду с вами.

— Нет.

— Это касается моей жизни.

— Именно поэтому вы останетесь здесь.

Елизавета холодно посмотрела на него.

— Вы опасаетесь, что я уничтожу книгу?

— Я опасаюсь, что человек, уже похитивший альбом и письмо, следит за вами. Если мы приедем вместе, он поймет, что именно ищем.

— Он и так знает.

— Знание и подтверждение — разные вещи.

— Вы снова распоряжаетесь мной.

— Попросите дворецкого запереть двери. Никого не впускать, даже знакомых. Особенно знакомых.

— А если вернется Мария?

— Ее впустить. Но прежде убедиться, что она пришла одна.

Соболев уже направился к двери, когда Елизавета сказала:

— Дмитрий Петрович.

Он остановился.

— Мой отец называл меня Анной не постоянно. Только когда мы оставались вдвоем. И каждый раз после этого проверял, закрыта ли дверь.

— Это началось до или после получения первой выписки?

Она задумалась.

— Я не знаю.

— Постарайтесь вспомнить.

— Впервые… кажется, после поездки отца в Варшаву. Мне было лет семь.

— Он вернулся один?

— Нет. С ним приехал молодой человек.

— Имя?

— В доме его называли Николаем.

— Фамилия?

— Не произносили. Он прожил у нас около месяца, а затем исчез.

— Как выглядел?

— Темные волосы. Светлые глаза. На левой руке не хватало двух пальцев.

— Возраст?

— Около двадцати пяти.

— Он интересовался вами?

— Однажды спросил, помню ли я свое крещение.

Соболев вернулся на шаг.

— Что вы ответили?

— Что мне было несколько дней от роду.

— А он?

— Сказал: «Это хорошо. Значит, вам легче будет поверить правильной версии».

Несколько секунд Дмитрий Петрович молчал.

— Почему вы не рассказывали этого раньше?

— Потому что до сегодняшнего дня считала фразу бессмысленной.

— В этой истории слишком много бессмысленных фраз, которые люди начинают понимать после чьей-то смерти.

Он вышел.

Лебедев ждал в передней. Он вернулся из архива менее четверти часа назад и успел получить известие о смерти кучера.

— Богданов прислал человека, — сказал Александр Сергеевич. — Сторожа Тихона отравили цианистым калием. Удар по голове нанесен уже после смерти.

— Чтобы объяснить кровь на лестнице?

— Кровь не его. Другая группа, если верить врачу.

— Значит, по лестнице спускался раненый убийца или еще один свидетель.

— Есть и другое. Ключ из кармана Тихона не подходит ни к одному замку в архиве.

— Я ожидал.

— Куда едем?

— К Святому Пантелеймону.

Они покинули дом княгини.

До церкви добрались менее чем за полчаса. Колокольня возвышалась над заснеженной улицей, темная и строгая. У входа сидела нищенка, закутанная в несколько платков. Увидев чиновничьи шинели, она спрятала руку, протянутую за милостыней.

Внутри было полутемно. Пахло воском, ладаном и сырой одеждой прихожан. Служба закончилась, возле икон оставались несколько старух.

Настоятеля нашли в ризнице. Отец Василий оказался крупным седым человеком с тяжелым взглядом.

— Метрические книги за 1878 и 1879 годы? — переспросил он. — По какому делу?

— Служебная проверка, — ответил Соболев.

— От полиции?

— От здравого смысла. Но при необходимости появится и бумага.

Священник долго смотрел на него, затем позвал церковного писаря.

Книги хранились в маленькой комнате за алтарем, в шкафу с железными дверцами. Писарь, худой пожилой человек с чернильными пальцами, принес два тяжелых тома.

— Кто имел к ним доступ? — спросил Соболев.

— Настоятель, я, прежний отец Алексий. Иногда из консистории приезжают.

— В последние недели кто-нибудь просматривал 1878 год?

Писарь задумался.

— Один господин приходил.

— Когда?

— Дня четыре назад.

— Имя?

— Сказал, что чиновник из духовной консистории.