Последняя Печать

Последние слова подействовали лучше угрозы. Крутицкий сжал губы, открыл саквояж и достал белый фартук.

— Осматривайте кабинет. Когда дойдёте до тела, я буду присутствовать.

Лебедев велел городовому никого не пропускать на второй этаж без разрешения Соболева. Затем взял у Богданова список всех, кто входил в помещение утром.

Перед входом Соболев остановился.

Замочная скважина находилась в латунной накладке. Справа от неё тянулась короткая светлая царапина. Металл был содран недавно: края ещё не успели потемнеть.

— Сергей Иванович, каким ключом утром открыли кабинет?

— Створка была не заперта.

— Вы уверены?

— Младший переписчик нажал ручку и вошёл. Ключ Николая Егоровича лежит при нём, в правом кармане брюк. Второй хранится у меня.

Богданов показал свою связку. Один ключ был длинным, потемневшим от времени, с широкими зубцами. Соболев не взял его, а попросил положить на чистый лист.

— Кто ещё имел доступ к дубликату?

— Никто. Связка всегда при мне.

— Вчера она тоже находилась у вас?

— До вечера. Ночью я был дома.

— Значит, если дверь открыли другим ключом, его изготовили отдельно.

Богданов побледнел.

— Вы ещё не вошли в кабинет, а уже говорите о взломе.

— Замок не повреждён. Это не взлом, а доступ, полученный без разрешения.

Соболев наклонился ближе к накладке. В нижней части царапины блестела крупинка жёлтого металла. Он снял её кончиком чистой иглы, положил на бумагу и завернул.

— Похоже на латунную стружку, — сказал Лебедев.

— Или частицу самого ключа. Новый ключ часто оставляет след, если бородка подогнана неточно.

— Старый ключ Богданова тоже латунный.

— Поэтому позже сравним состав металла и форму повреждения. Сейчас достаточно зафиксировать, что царапина свежая.

Лебедев записал наблюдение в блокнот. Богданов стоял рядом, всё сильнее сжимая связку.

Соболев открыл створку, касаясь только края.

Кабинет был небольшим, но высокий потолок и тёмные шкафы делали его похожим на узкий колодец. Свет керосиновой лампы ещё горел на письменном столе, хотя фитиль почти догорел. Железная печь у стены давно остыла. Шторы были задёрнуты, и утро проникало внутрь лишь тонкими серыми полосами.

Николай Егорович Артемьев сидел в кресле.

Голова слегка склонилась к левому плечу, правая рука лежала на подлокотнике, левая — возле часов на столе. Издали казалось, что архивариус уснул над бумагами и вот-вот недовольно поднимет взгляд на непрошеных посетителей.

На столе стояла открытая чернильница, лежали два пера, промокательная подушка и несколько листов с описями. Возле лампы остался круг от стакана. Стакана в комнате не было.

Соболев не приблизился к телу сразу.

Сначала обошёл кабинет вдоль стен.

На полу возле входа не виднелось снега или грязи. Ночной посетитель либо тщательно отряхнул обувь, либо вошёл раньше, чем снег усилился. Дорожка между входом и столом была примята, но здесь с утра уже прошли несколько человек.

— Кто передвигал стул? — спросил Соболев.

Богданов заглянул через плечо.

— Какой именно?

— Тот, что стоит возле шкафа. На полу видно две дуги. Сначала его отодвинули резко, затем вернули почти на прежнее место.

— Возможно, служитель, когда открывал окно.

— Окно открывали?

— Нет. Я приказал ничего не трогать.

Соболев посмотрел на врача.

Крутицкий возмущённо поднял руки.

— Я подходил только к покойному. На стул не садился и к шкафам не приближался.

— Значит, стул двигали ночью.

У ножки на потёртом ковре виднелся короткий тёмный след. Не кровь — скорее грязь или сажа. Соболев отметил место мелом, не касаясь пятна.

Затем подошёл к печи.

Уголь в ней прогорел полностью. В золе лежали обугленные края нескольких листов. Большая часть бумаги рассыпалась, но на одном фрагменте сохранились две буквы и красная черта.

— Утром печь растапливали? — спросил он.

— Нет, — ответил Богданов. — Николай Егорович сам поддерживал огонь ночью.

— Мы изымем золу целиком. Остывшие листы можно будет разделить и попытаться прочесть сохранившиеся строки.

— Вы собираетесь исследовать содержимое каждой печи в министерстве?

— Только той, возле которой умер человек, написавший мне о своей смерти.

Соболев перешёл к шкафам.

На полках стояли своды законов, ведомственные справочники, журналы выдачи и папки с описями. Книги покрывал равномерный слой пыли, нарушенный в нескольких местах.

На второй полке справа темнел пустой промежуток шириной с толстый том. По обеим сторонам пыль сохранила прямые края. Книгу вынули недавно.

— Что здесь стояло? — спросил Соболев.

Богданов прищурился.

— Третий том ведомственного свода. Издание восьмидесятых годов.

— Его выдавали?

— Подобные справочники не заносят в общий журнал. Ими пользуются только служащие.

— Кто мог взять том утром?

— Теоретически любой, кто входил в кабинет. Но зачем выносить старый свод? В соседнем помещении есть ещё два экземпляра.

Соболев провёл пальцем в воздухе возле пустого места, не касаясь полки.

— Если нужна была книга — незачем выбирать кабинет мёртвого архивариуса. Значит, ценность представляло то, что находилось внутри или рядом с ней.

— В переплёте мог быть тайник, — сказал Лебедев.

— Мог. Но пока мы знаем только, что книга исчезла.

Соболев попросил Богданова немедленно проверить соседние комнаты, тележки служителей и вещи утренних посетителей. Начальник архива вышел неохотно, но спорить не стал.

Когда створка закрылась, Лебедев подошёл к столу.

— Чиновники из министерства могли забрать том.

— Могли. Однако они прибыли после обнаружения тела. Если книга исчезла ночью, их визит имеет другое объяснение.

— Например, они искали то же самое.

— Или приехали проверить, что именно успел найти Артемьев.

На краю ковра возле стола лежала тонкая серая нить. Соболев опустился на одно колено и осмотрел её через стекло. Волокно было не хлопчатобумажным, а шерстяным, с едва заметной серебристой основой.

— От одежды? — спросил Лебедев.

— Скорее всего. Но серая шерсть слишком распространена, чтобы делать вывод сейчас.

Он перенёс нить в бумажный пакет и подписал место находки.

Возле правой ножки стола обнаружилась крупинка пепла. Соболев растёр её между двумя листками. Пепел был светлым и мелким, не похожим на остаток дешёвой махорки. От бумаги исходил слабый пряный запах.

— Гвоздика, — сказал Лебедев.

— Или масло, которым ароматизируют дорогой табак.

— Артемьев курил?

Соболев повернулся к Богданову, который как раз вернулся в кабинет.

— Никогда, — ответил тот. — Он не терпел дыма и запрещал переписчикам курить даже во дворе под его окном.

— Кто из утренних посетителей курил?

— В помещении — никто. Я бы заметил запах.

— Он почти исчез. Папиросу могли погасить до входа, а пепел остался на пальто или перчатке.

Богданов сообщил, что старого тома в соседних комнатах нет. Двое служителей осматривают нижний этаж, а городовой остановил чиновников, собиравшихся уехать.

— Они возмущены и требуют назвать основание задержания.

— Пусть ожидают в отдельной комнате. Мы поговорим с ними после осмотра.

Соболев подошёл к письменному столу.

Серебряные карманные часы Артемьева были открыты. Он сравнил их с настенными.

Настенные показывали без двадцати одиннадцать.

Карманные — без двадцати шести.

Разница составляла ровно шесть минут.

— Сергей Иванович, когда утром остановили настенные часы?

— Их не останавливали. Они заведены на неделю и идут достаточно точно.

— А карманные?

— Николай Егорович заводил их каждый вечер. Я уже говорил, они отставали.

— На шесть минут?

Богданов посмотрел на циферблат.

— Возможно. Он обычно прибавлял недостающее время и уверял, что ремонт подождёт.

Соболев наклонился к часам, не трогая их.

На серебряной крышке виднелась свежая вмятина. Возле шарнира застряла тёмная ворсинка ковра.

— Они падали, — сказал он.

— Откуда вы знаете? — спросил врач.

— Вмятина новая, края ещё блестят. В шарнире частица ковра, а на полу возле кресла — короткая отметина от удара.

Соболев указал на едва различимый полукруг.

— Кто поднял часы?

Все молчали.

Крутицкий первым покачал головой.

— Я их не касался.

Богданов посмотрел на служебный список.

— Переписчик утверждает, что часы уже лежали на столе. Тихон в кабинет утром не входил.

— Значит, их поднял тот, кто находился здесь ночью. Либо сам Артемьев после падения, либо другой человек.

Лебедев сделал запись.

— Если часы не остановились, падение не указывает момент борьбы.

— Зато показывает, что аккуратная обстановка не была такой изначально. Стул двигали, часы падали, кто-то затем вернул вещи на места.

Соболев осмотрел чернильницу.

Основные чернила были чёрными, густыми, с коричневатым оттенком по краям. Первое перо лежало справа на деревянной подставке. На его кончике засох тот же состав.

Второе перо находилось ближе к лампе. Наконечник казался чистым, но под увеличением у основания блестела синеватая полоска.

— В комнате есть другие чернила? — спросил Соболев.

Богданов открыл ящик и показал запасной пузырёк.

— Только эти. Николай Егорович много лет выписывал одну и ту же марку.

— Синие чернила он использовал?

— Не припоминаю. В архивных описях разрешены чёрные, исправления делают красным карандашом.

Соболев сравнил перо с последней строкой письма.

Цвет совпадал.

— Тот, кто написал «Вы уже опоздали», пользовался вторым пером и принёс собственные чернила.

— Или Артемьев держал другой пузырёк, который теперь исчез, — заметил Лебедев.

— Верно. Поэтому пока фиксируем только совпадение цвета.

Под промокательной подушкой выступал край узкой полоски бумаги. Соболев осторожно приподнял её пинцетом.

На полоске сохранилась часть красного оттиска: крыло двуглавого орла, фрагмент внешнего круга и точка возле края короны.

— Пробный оттиск, — произнёс Лебедев. — Артемьев проверял печать перед тем, как запечатать письмо.

— Вероятно. И спрятал полоску под подушку.

— Зачем прятать то, что всё равно оставил на конверте?

Соболев посмотрел на точку.

— На конверте полный оттиск можно принять за обычный государственный знак. Здесь сохранилась именно отличительная часть рабочей печати. Возможно, Артемьев хотел оставить контрольный образец, если письмо исчезнет или сургуч повредят.

— Значит, он ожидал, что кто-то вмешается в отправку.

— По крайней мере допускал такую возможность.

Соболев упаковал полоску отдельно.

Затем приблизился к Артемьеву.

Врач встал с другой стороны кресла. Лебедев закрыл шторы плотнее и зажёг вторую лампу.

Лицо покойного было бледным, без выражения боли. Глаза закрыты. Ворот рубашки расстёгнут самим Крутицким. На коже шеи не было следов пальцев или верёвки.

— Руки не мыли? — спросил Соболев.

— Разумеется, нет, — ответил врач. — Я проверил пульс и окоченение, больше ничего.

На правой руке Артемьева оставались чернильные пятна. Левую он словно пытался прижать к боку, но затем пальцы разжались и легли на подлокотник.

Возле манжеты зацепилось короткое серое волокно.

Оно было похоже на найденное у стола.

Соболев попросил врача снять его пинцетом и поместить в отдельный пакет.

— Нить могла попасть сюда днём, — сказал Крутицкий.

— Могла. Но две одинаковые нити в разных местах кабинета заслуживают сравнения.

— Вы рассматриваете каждую пылинку как доказательство.

— Нет. Я рассматриваю её как возможность, которую легче отбросить после исследования, чем восстановить после уборки.

Соболев осмотрел жилет. Ткань была тёмно-коричневой, почти чёрной при слабом свете. На первый взгляд никаких пятен действительно не замечалось. Но возле нижней пуговицы поверхность блестела иначе.

— Павел Игнатьевич, расстегните жилет.

Врач наклонился и взялся за пуговицы. После второй его движения замедлились.

Под жилетом рубашка пропиталась кровью.

Тёмное пятно расползлось от левого подреберья к поясу. Кровь успела высохнуть, ткань прилипла к телу.

Богданов отступил к шкафу.

— Этого не может быть.

Крутицкий побледнел, затем резко потянул рубашку в сторону. Под ребром обнаружилась узкая колотая рана.

Несколько секунд в кабинете было слышно только шипение лампы.

Врач провёл рукой по лбу.

— Жилет закрывал пятно. Покойный сидел, наклонившись вперёд. При таком освещении…

— При таком освещении следовало раздеть тело, — спокойно сказал Соболев. — Опишите рану.

Крутицкий справился с растерянностью не сразу. Он надел очки, приблизил лампу и осмотрел повреждение уже иначе — не как человек, уверенный в заранее известной причине смерти, а как врач, которому приходится заново читать собственное заключение.

— Канал узкий. Орудие вошло снизу вверх и немного вправо. Возможно, тонкий нож или стилет. Наружное кровотечение ограниченное, большая часть крови могла остаться внутри.

— Смерть была мгновенной?

— Нет. При повреждении сосуда он мог сохранять сознание несколько минут. Иногда дольше.

— Если бы помощь вызвали сразу?

Крутицкий снял очки.

— Это зависит от глубины раны. Необходимо вскрытие. Но теоретически шанс существовал.

— Значит, человек, находившийся с ним, мог позвать сторожа или врача.

— Если этот человек был.

— Стул, часы и следы чужого табака указывают, что Артемьев не оставался один.

Врач посмотрел на предварительное свидетельство, торчавшее из кармана.

— Я составлю новое заключение.

— Сначала подробно зафиксируйте положение тела, состояние одежды и всё, что успели сделать при первом осмотре. Ошибку нельзя исправлять так, чтобы исчезли её обстоятельства.

Крутицкий кивнул. Спорить он больше не пытался.

Соболев повернулся к Богданову.

— Кабинет становится местом убийства. Все утренние посетители остаются в здании до допроса. Тело передаётся судебному врачу только после завершения внешнего осмотра.

— Конечно, — ответил начальник архива почти шёпотом. — Я распоряжусь.

— И пригласите ночного сторожа. Пока не сюда — пусть ожидает в отдельной комнате. Не обсуждайте с ним найденную рану.

Богданов вышел.

Лебедев подошёл к окну и чуть раздвинул штору.

— Женщина во дворе могла быть последней, кто видел убийцу.

— Или первой, кто пришёл после его ухода.

— Сургуч связывает её с письмом.

— С письмом, печатью или другим запечатанным документом. Не следует выбирать одну связь, пока существуют три.

— Она могла получить от Артемьева записку с тем же оттиском.

— Тогда возникает вопрос, почему он звал её отдельно от меня.

Лебедев посмотрел на покойного.

— Возможно, вы должны были расследовать смерть, а она — объяснить документ.

— Или забрать его раньше следствия.

Из коридора донеслись быстрые шаги. Городовой что-то сказал, затем прозвучал женский голос — негромкий, но такой уверенный, что спор закончился почти сразу.

Створка открылась.

На пороге стояла высокая женщина в тёмном дорожном костюме и шляпе с короткой вуалью. Снег ещё не растаял на плечах её пальто. Лицо было бледным от холода, но держалась она прямо, не опираясь ни на косяк, ни на руку сопровождавшего её служителя.

Взгляд женщины сразу нашёл Артемьева.

Она не вскрикнула и не шагнула назад. Только пальцы, сжимавшие небольшую муфту, медленно разжались.

— Николай Егорович умер, — произнесла она. — Значит, я приехала слишком поздно.

Лебедев приблизился к входу.

— Простите, сударыня, кабинет закрыт для посещений. Назовите себя и объясните, кто позволил вам подняться.

Женщина перевела на него взгляд.

— Мне никто не позволял. Господин у лестницы пытался задержать меня, но не сумел назвать причину. Моё имя — Елизавета Андреевна Вяземская.

Соболев посмотрел на её обувь.

Чёрные ботинки с узким каблуком были мокрыми. По размеру и форме они могли оставить следы во дворе, однако подобную обувь носили сотни женщин.

На правой перчатке возле большого пальца виднелась тёмно-красная полоска.

Сургуч.

— Вы приходили сюда ночью, Елизавета Андреевна? — спросил он.

Она ответила не сразу.

Сначала посмотрела на Соболева внимательнее, словно пыталась определить, кем он является и сколько уже успел узнать.

— Если вы Дмитрий Петрович Соболев, то должны были получить письмо.

— Откуда вам известно о письме?

— Николай Егорович сказал, что обратится к человеку, способному понять значение старой печати. Других следователей, собирающих печати, в Петербурге немного.

— Вы не ответили на мой вопрос о ночном визите.

— Потому что сначала хочу понять, на каком основании вы его задаёте.

Соболев показал поручение прокурора.

— Артемьев убит. Я провожу неотложный осмотр и имею право установить, кто находился возле архива ночью.

Впервые спокойствие Елизаветы поколебалось. Она посмотрела на тело, затем на врача, стоявшего возле расстёгнутого жилета.

— Убит?

— Его ранили ножом. Ведомственный осмотр этого не обнаружил.

Елизавета приблизилась на один шаг, но Соболев остановил её движением руки.

— К телу подходить нельзя. Расскажите, почему вы приехали.

— Николай Егорович передал мне записку вчера днём. Он просил явиться сегодня утром и обещал показать документ, касающийся моего мужа.

— Почему тогда вы были здесь ночью?

Она сняла правую перчатку. На ладони остался слабый красный след.

— Записка была запечатана. Сургуч раскрошился, когда я открыла конверт. Полагаю, именно это вы нашли во дворе.

— Значит, вы признаёте, что приходили?

— Я приехала около двух. Не собиралась ждать до утра после того, что он написал.

— Что именно содержалось в записке?

— Николай Егорович сообщал, что нашёл доказательство: человек, похороненный семь лет назад под именем моего мужа, не был Андреем Вяземским. Он обещал объяснить остальное при встрече.

— Записка сохранилась?

— Находится у меня дома.

— Её придётся передать следствию.

— Я позволю снять копию. Оригинал останется у меня.

— Это будет решено после осмотра документа.

Елизавета слегка приподняла подбородок.

— Значит, мы уже начали спорить, Дмитрий Петрович.

— Мы начали устанавливать, кто видел Артемьева перед смертью.

— Я его не видела.

— Вы простояли перед входом около десяти минут.

Она не стала спрашивать, откуда ему это известно.

— Возможно, немного меньше. Я ожидала, что он спустится.

— Почему не вошли?

— В окне его кабинета горел свет. Я подошла к крыльцу, но заметила возле входа чужой экипаж. Николай Егорович велел никому не говорить о встрече. Я решила, что у него посетитель.

— Экипаж находился во дворе?

— Нет, под аркой, ближе к улице. Закрытый, без герба. Кучер сидел на козлах.

— Вы видели, кто приехал?

— Только человека в сером пальто. Он вошёл раньше, чем я вышла из своих саней.

Лебедев быстро посмотрел на Соболева.

— Вы рассмотрели лицо?

— Нет. Он поднял воротник, а снег шёл слишком густо. Я запомнила рост, походку и то, что левое плечо он держал немного выше правого.

Описание совпадало с признаком, которого Соболев ещё никому не называл, потому что не знал его сам. Пока оно ничего не доказывало, но выглядело слишком определённым для случайной выдумки.

— Почему вы решили ждать снаружи? — продолжил он.

— Если человек приехал к Артемьеву по службе, разговор должен был скоро закончиться. Если не по службе, входить было опасно.

— Вы слышали что-нибудь из здания?

— Один раз мне показалось, что наверху упал тяжёлый предмет. Потом возле окна мелькнула тень.

— Почему не вызвали сторожа?

Елизавета посмотрела на него холоднее.

— Потому что не знала, происходит ли преступление. Я находилась у здания государственного архива после полуночи, приехала тайно по записке, касавшейся официально умершего мужа, и не могла объяснить ни одного обстоятельства, не рассказав историю, которой никто не поверил бы.

— Поэтому вы уехали.

— Сначала я ждала. Затем из коридора донеслись шаги. Я решила, что посетитель выходит, и вернулась к саням. Но человек не появился во дворе. Вероятно, воспользовался другим выходом или остался внутри.

— Другого выхода ночью не открывали, — заметил Лебедев.

— Тогда он оставался в здании, когда я уехала.

Соболев вспомнил следы. Женщина действительно возвращалась к арке спокойно. Если она услышала падение и испугалась, её размеренный шаг требовал объяснения. Но некоторые люди сохраняли ровную походку именно тогда, когда сильнее всего хотели бежать.

— Во сколько вы покинули двор?

— Моё время будет приблизительным. Около десяти минут второго.

— По каким часам?

— Кучер сказал, что второй час уже начался.

— Имя кучера?

— Филипп Неверов. Он служит в моём доме двенадцать лет и подтвердит поездку.

— Почему сегодня вы приехали без него?

— Филипп после ночной дороги почувствовал себя плохо. Кроме того, я не намеревалась скрывать утренний визит.

Лебедев отошёл к столу и открыл блокнот.

— Вы сообщили кому-нибудь содержание записки Артемьева?

Елизавета ответила после короткого раздумья:

— Моей камеристке известно, что я получила письмо. Содержание я не показывала никому.

— А мужу, если вы считаете его живым?

Её лицо не изменилось, но пальцы медленно сжали перчатку.

— Я не говорила, что считаю Андрея живым.

— Вы сказали, что Артемьев нашёл доказательство: похоронили другого человека.

— Из этого не следует, что мой муж жив сейчас. Только то, что семь лет назад мне показали чужой гроб.

Соболев отметил точность ответа. Елизавета не отрицала надежду, но не позволяла превратить её в показание.

— Когда вы последний раз видели Андрея Владимировича?

— За неделю до его официальной смерти.

— Где?

— В нашем доме на Английской набережной. Он собирался уехать в Финляндию по делам имения.

— С кем?

— Один. По крайней мере, так он говорил.

— Что произошло перед отъездом?

Елизавета посмотрела на Артемьева.

— Этот разговор имеет отношение к его убийству?

— Пока я устанавливаю, почему архивариус счёл историю вашего мужа достаточно опасной, чтобы писать о собственной смерти.

Она подошла к столу настолько близко, насколько позволил Соболев.

— Андрей был напуган. Я видела его таким впервые. Он сжёг несколько писем, сменил кучера и велел слугам не впускать человека, который может назваться его старым знакомым. Я спросила имя. Муж ответил, что имя ничего не объяснит.

— Он упоминал дело 4387?

— Нет.

— Государственную печать 1889 года?

На этот раз Елизавета вздрогнула едва заметно.

Соболев достал из внутреннего кармана футляр с письмом, но не передал его. Он показал конверт на расстоянии.

Красный сургуч блеснул под лампой.

Елизавета медленно побледнела.

— Где вы это получили?

— Конверт отправил Артемьев. Вы узнаёте оттиск?

Она смотрела не на двуглавого орла, а на точку возле средней короны.