Последняя Печать

— Удостоверение показывал?

— Бумагу с печатью.

— Какой?

— Не разглядел.

Лебедев тихо вздохнул.

Соболев открыл книгу рождений.

Запись об Анне Верейской нашлась быстро. Она занимала обычную строку среди десятков других младенцев. Дата, родители, восприемники — все совпадало с выпиской.

Но приписки о смерти здесь не было.

— Смерти записываются в отдельной книге, — пояснил писарь.

Они открыли том за 1879 год.

В январской части отсутствовал один лист.

Его вырезали близко к корешку.

Писарь перекрестился.

— Этого не может быть.

— Может, — сказал Лебедев. — Мы сегодня часто убеждаемся.

Соболев осмотрел разрез.

Края пожелтели неравномерно. Лист удалили давно — не несколько дней назад и даже не несколько лет.

— Есть копии в консистории? — спросил он.

— Должны быть ежегодные ведомости.

— Кто вел книгу в 1879 году?

— Отец Павел Добровольский.

— Он жив?

— Умер в девяносто втором.

— Писарь?

Старик приблизил лицо к титульной странице.

— Семен Федорович Полетаев.

— Он?

— Жив, кажется. После службы открыл писчебумажную лавку где-то на Васильевском острове.

Соболев достал первую выписку.

— Узнаете почерк приписки?

Писарь долго смотрел.

— Не отца Павла. И не Полетаева.

— Печать?

— Наша старая. Но ею пользовались до восемьдесят шестого.

— Где матрица сейчас?

— Должна быть в шкафу.

Матрицу нашли в запертой коробке. Печать совпадала с оттиском на выписке, включая маленький скол у внешнего ободка.

— Значит, документ составили до 1886 года, — сказал Лебедев.

— Или позднее, используя старую матрицу.

Отец Василий нахмурился.

— Вы подозреваете кого-то из церкви?

— Подозреваю человека, имевшего доступ к печати и бумаге.

— Это мог быть любой служащий.

— Именно.

Соболев попросил список чиновников консистории, посещавших приход в 1881 году. Таких сведений на месте не оказалось.

Перед уходом он снова взглянул на запись о рождении Анны.

В графе восприемников значилась княгиня Варвара Дмитриевна Вяземская.

— Родственница мужа нашей княгини? — спросил Лебедев уже на улице.

— Его тетка. Та самая фамилия появилась в жизни девочки задолго до брака.

— Значит, брак Елизаветы и Андрея мог быть не случайным.

— В семьях такого уровня браки редко случайны.

— Едем в Вознесенскую церковь?

— Сначала к Полетаеву. Если он дожил до наших вопросов.

Писчебумажную лавку нашли на Четвертой линии Васильевского острова. Над дверью висела выцветшая вывеска: «С. Ф. Полетаев. Бумага, чернила, конторские принадлежности».

За прилавком сидел маленький сухой старик в круглых очках. Услышав фамилию Верейских, он выронил перо.

— Я ничего не помню.

— Я еще не задал вопроса, — сказал Соболев.

— Все равно не помню.

— В таком случае ваша забывчивость поразительно точна.

Полетаев попытался уйти в заднюю комнату, но Лебедев встал у двери.

— Мы не полиция, — спокойно сказал Соболев. — Пока.

Старик облизнул губы.

— Прошло больше тридцати лет.

— Тем легче говорить. Большинство участников умерли.

— Не все.

— Кого вы боитесь?

Полетаев посмотрел на окно.

На противоположной стороне улицы стоял человек в длинном сером пальто. Лицо скрывал поднятый воротник.

Соболев резко обернулся.

Незнакомец сразу пошел прочь.

— За ним, — бросил Дмитрий Петрович.

Лебедев выбежал из лавки.

Соболев остался со стариком.

— Теперь вы понимаете, что молчание вас не спасает.

Полетаев тяжело опустился на стул.

— Запись о смерти принес человек из консистории.

— Имя?

— Не знаю. Документ был подписан, печать стояла.

— Когда?

— Не в январе семьдесят девятого.

— А когда?

— Осенью восемьдесят первого.

— Через два с половиной года после указанной смерти?

— Да.

— Кто велел внести запись задним числом?

— Отец Павел.

— Почему?

— Ему передали конверт.

— Что в нем было?

— Деньги. И письмо.

— От кого?

Полетаев закрыл глаза.

— От Андрея Павловича Верейского.

— Отца девочки?

— Да.

— Значит, отец сам объявил дочь умершей.

— Я не знаю.

— Вы видели письмо?

— Только подпись.

— Что стало с исходным листом книги смертей?

— Запись внесли на свободной строке. Через несколько лет страницу вырезали.

— Кто?

— Не знаю.

— Вы знаете больше.

Старик затряс головой.

— После этого отец Павел велел мне забыть имя Верейских. Сказал, что девочка жива, но для церкви должна умереть.

— Какая девочка? Анна?

— Он назвал другое имя.

— Какое?

Полетаев посмотрел на Соболева.

— Елизавета.

В лавку вернулся Лебедев.

— Ушел. Сел в пролетку на углу. Номер закрыт грязью.

Соболев не отвел взгляда от старика.

— Повторите.

— Отец Павел сказал: «Запомни, Семен. Умерла Елизавета. Анна должна жить».

— Но в книгу внесли смерть Анны.

— Да.

— Почему?

— Не знаю. Я спросил. Он ответил, что имена еще могут поменяться.

Снаружи раздался резкий треск.

Оконное стекло разлетелось.

Полетаев дернулся и схватился за грудь.

В деревянную стойку позади него вонзилась пуля.

Лебедев бросился к окну, но улица уже опустела.

Соболев повалил старика на пол.

— Вы ранены?

Полетаев ощупал себя.

— Нет.

Пуля прошла в нескольких вершках от его головы.

К ней был привязан клочок черной ткани.

Соболев осторожно развернул его.

На ткани серебряной нитью вышили четырехлепестковую лилию.

— Теперь они знают, что вы заговорили, — сказал он.

Старик заплакал.

— Я больше ничего не знаю.

— Знаете. Кто получил вторую выписку?

— Какую?

— О крещении Елизаветы в Вознесенской церкви.

Полетаев замер.

— Такой записи не должно было быть.

— Но она есть.

— Тогда кто-то нарушил уговор.

— Какой уговор?

Старик прошептал:

— Девочке должны были оставить только одно имя.

— Какое?

— То, которое выберет княгиня Вяземская.

Соболев медленно поднялся.

Все дороги снова вели к фамилии мужа Елизаветы.

Не к Андрею Вяземскому, которого она встретила много лет спустя, а к женщине, присутствовавшей при крещении в 1878 году.

Княгине Варваре Дмитриевне Вяземской.

— Она жива? — спросил Лебедев.

Полетаев кивнул.

— Живет под Петербургом. В имении Черная Речка.

Соболев спрятал ткань с лилией.

— Мы поедем к ней завтра.

— Почему не сейчас?

— Потому что сначала проверим вторую книгу.

Вознесенская церковь встретила их вечерним звоном. Сумерки уже опустились на город, когда ризничий принес метрический том за 1878 год.

Запись о Елизавете Верейской находилась на месте.

Соболев прочел ее дважды.

Почерк основного текста совпадал с соседними строками. Запись сделали в положенное время.

Но одна деталь отличала ее от остальных.

В графе о восприемниках фамилия сенатора Ланского была написана поверх другого имени. Нижние чернила выскоблили, однако под боковым светом проступали несколько букв.

Лебедев поднес лампу ближе.

— Можно прочитать?

— Первую букву.

— «В»?

— Да.

— Вяземская?

— Возможно.

Соболев осмотрел поле возле записи.

Там стоял крошечный знак, похожий на перевернутый цветок. Не печать — всего лишь чернильная помета, которую легко принять за случайную кляксу.

Четыре лепестка.

Черная лилия.

— Кто вел книгу? — спросил он ризничего.

— Дьякон Алексий Колычев.

— Сохранились его бумаги?

— После смерти часть передали племяннику. Он служит в канцелярии Министерства юстиции.

— Имя племянника?

Ризничий заглянул в старую опись.

— Николай Егорович Артемьев.

Лебедев медленно выпрямился.

— Значит, Артемьев знал о двух записях задолго до встречи с княгиней.

— Или должен был узнать, разбирая бумаги дяди.

— Поэтому дело номер 4387 оказалось у него?

— Возможно.

Соболев провел пальцем рядом с черной лилией, не касаясь бумаги.

Николай Артемьев не случайно помогал Елизавете.

Его связь с ее прошлым началась не полгода назад и даже не в 1889 году.

Она началась в день ее крещения.

Когда они вернулись на Английскую набережную, было уже темно.

У дома княгини стояла полицейская карета.

Дверь оказалась распахнута. В передней толпились городовые. Дворецкий Филипп сидел на стуле, прижимая платок к разбитой голове.

— Что произошло? — спросил Соболев.

Филипп поднял на него мутный взгляд.

— Они забрали Елизавету Андреевну.

— Кто?

— Люди из министерства.

— По какому обвинению?

— Сказали, она не имеет права носить это имя.

На полу возле лестницы лежала раскрытая черная шкатулка.

Обе метрические выписки исчезли.

Вместо них внутри находился свежий документ с печатью духовной консистории.

Соболев развернул его.

Это была третья метрическая запись.

В ней сообщалось, что двадцать шестого апреля 1878 года у неизвестной женщины родилась девочка, получившая при крещении имя Мария. Родители не указаны. Восприемницей значилась княгиня Варвара Дмитриевна Вяземская.

Внизу другой рукой было приписано:

«Передана на воспитание в дом статского советника Андрея Павловича Верейского».

Лебедев прочел через его плечо.

— Третье имя.

— Нет, — сказал Соболев. — Третья версия.

Он перевернул документ.

На обороте стоял черный сургучный оттиск лилии и короткая фраза:

«Из трех девочек только одна существовала. Определите, какая, прежде чем она умрет во второй раз».

Глава VI. Похороны без вдовы

«Тело опознают по лицу. Ложь — по тому, кому запрещают смотреть».

Из записной книжки Дмитрия Петровича Соболева

Полицейская карета стояла у дома княгини так, словно ее оставили намеренно.

Лошади были распряжены, фонари погашены, кучера поблизости не оказалось. На дверце виднелся герб городской полиции, но Соболеву хватило одного взгляда, чтобы заметить ошибку: корона над щитом была старого образца, замененного несколько лет назад. Настоящие полицейские кареты перекрасили еще при прежнем градоначальнике.

— Поддельная? — спросил Лебедев.

— Или списанная.

— На такой можно проехать через полгорода, и никто не остановит.

— Именно поэтому ее здесь оставили.

Соболев поднялся на подножку и осмотрел салон. На сиденье лежала тонкая стружка красного дерева, на полу — несколько капель воска и обрывок грубой серой нити. Никаких следов борьбы.

— Елизавета села сама, — сказал он.

— Или ее заставили.

— В таком случае Филипп услышал бы крик.

Дворецкий сидел в передней, все еще прижимая платок к разбитой голове. Он был бледен, но сознания не терял.

— Расскажите еще раз, — велел Соболев. — Медленно. С самого начала.

Филипп с трудом поднялся.

— После вашего отъезда Елизавета Андреевна приказала запереть обе двери. Я выполнил. Примерно через час постучали.

— Кто?

— Двое господ. Один в форме судебного ведомства, другой в штатском.

— Представились?

— Старший назвался коллежским советником Нечаевым. Показал бумагу с печатью.

— Вы прочли?

Филипп опустил глаза.

— Елизавета Андреевна сама прочла.

— Что было в бумаге?

— Распоряжение доставить ее для объяснений в Министерство юстиции.

— Она поверила?

— Не сразу. Спросила, по чьему приказу. Господин ответил: товарища министра Ремезова.

Соболев и Лебедев переглянулись.

— Что сделала княгиня?

— Сказала, что поедет, но сначала переоденется. Поднялась наверх. Вернулась через десять минут в дорожном платье и с маленькой сумкой.

— Она взяла перстень?

— Нет. Перстень остался на столе в кабинете.

— Вы уверены?

— Сам видел.

Соболев вспомнил черную шкатулку и исчезнувшие метрические записи.

— Кто ударил вас?

— Второй человек. После того как Елизавета Андреевна вышла, я хотел закрыть дверь. Он сказал, что должен дождаться городового. Я повернулся — и больше ничего не помню.

— Почему они оставили карету?

— Не знаю.

— Вы видели, как она уехала?

— Нет.

Соболев подошел к окну. Следы на снегу возле подъезда были перемешаны, но за полицейской каретой стоял другой экипаж — легкие сани на узких полозьях. Они уехали в сторону набережной.

— Ее пересадили, — произнес он. — Карета нужна была только как декорация.

Лебедев осмотрел оставленный салон.

— Красная древесная стружка.

— От ящика или гроба.

— Гроба?

Соболев не ответил.

Мысль появилась слишком рано, но он уже видел связь. Похищенная женщина, поддельное полицейское распоряжение, третья метрическая запись и старая смерть, при которой вдове не позволили увидеть тело.

Кто-то снова разыгрывал похороны.

— Где находится фамильный склеп Вяземских? — спросил он Филиппа.

— В имении под Выборгом. Но Андрей Владимирович похоронен не там.

— Где?

— На кладбище при церкви Святого Николая в поселке Рантала, недалеко от границы.

— Почему?

— Так распорядился старший брат покойного. Сказал, перевозить тело опасно из-за жары.

— В каком месяце он умер?

— В сентябре.

— Жара в Финляндии?

Филипп беспомощно развел руками.

— Я только передаю, что мне сказали.

— Кто сопровождал гроб?

— Князь Владимир Владимирович, господин Костомаров и двое слуг.

— Елизавета?

— Ее не взяли.

— Почему?

— Она была больна.

— Так утверждала сама княгиня?

— Нет. Доктор.

— Имя врача?

— Алексей Степанович Ширин.

— Жив?

— Насколько знаю, да.

Соболев повернулся к Лебедеву.

— Вы останетесь здесь. Узнайте, существует ли Нечаев, кто выдал распоряжение и где сейчас Ремезов. Осмотрите комнату княгини: что она взяла, что оставила, какие бумаги исчезли кроме метрических записей.

— А вы?

— Поеду к врачу.

— Один?

— Чем меньше людей, тем меньше вопросов исчезает по дороге.

...

Доктор Ширин жил на Петроградской стороне, в большом доходном доме с аптекой на первом этаже. Дверь открыл пожилой лакей и сообщил, что хозяин принимает больных только по предварительной записи.

Соболев показал удостоверение.

— Передайте, что я пришел не лечиться.

Через минуту его провели в кабинет.

Алексей Степанович Ширин оказался грузным мужчиной лет шестидесяти пяти с мягкими руками и влажными глазами. Его борода была тщательно расчесана, на жилете висела тяжелая золотая цепочка.

— Дмитрий Петрович Соболев, — повторил он. — Фамилия знакомая.

— Это не всегда хорошая новость.

Доктор нервно улыбнулся.

— Чем могу служить?

— Семь лет назад вы лечили княгиню Елизавету Вяземскую.

— Лечил многих.

— После гибели ее мужа.

Ширин отвел взгляд.

— Страшная история.

— Что именно было страшным?

— Потеря супруга. Нервная горячка. Несколько дней она почти не вставала.

— Почему ее не допустили к опознанию тела?

— Она была слишком слаба.

— Настолько, что не могла войти в соседнюю комнату?

— Тело находилось в Финляндии.

— Почему не позволили поехать?

— Я запретил.

— На каком основании?

— Ее состояние угрожало жизни.

— Вы осматривали тело князя?

— Нет.

— Тогда откуда знали, что оно не пригодно для опознания?

Ширин промокнул лоб платком.

— Мне сообщили.

— Кто?

— Князь Владимир Владимирович.

— Старший брат погибшего?

— Да.

— Он просил вас удержать вдову в Петербурге?

— Не такими словами.

— Какими?

Доктор поднялся, подошел к шкафу и налил себе воды.

— Дмитрий Петрович, прошло семь лет. Зачем ворошить несчастье?

— Потому что сегодня исчезла женщина, которую вы тогда оставили без похорон мужа.

Стакан дрогнул в руке Ширина.

— Исчезла?

— Ее увезли под видом официального ареста.

— Кто?

— Я надеялся, вы скажете.

— С чего бы?

— Потому что вы уже однажды помогли кому-то удалить ее из важной сцены.

Доктор резко поставил стакан.

— Я врач, а не заговорщик.

— Иногда достаточно выписать успокоительное и закрыть дверь.

— Она была больна!

— Чем?

— Истерическим расстройством.

— Удобный диагноз.

— Вы оскорбляете мою профессию.

— Нет. Я проверяю вашу память.

Соболев достал копию третьей метрической записи.

— Вы знали, что княгиня носит чужое имя?

Ширин побледнел.

— Что это?

— Документ. Один из трех.

— Я ничего не знаю.

— Тогда почему вы не спрашиваете, какое имя чужое?

Доктор молчал.

Соболев подошел ближе.

— Кто находился рядом с вами в ночь смерти князя?

— Я был в Петербурге.

— Кто сообщил о гибели?

— Костомаров.

— Лично?

— Да.

— Во сколько?

— Поздно вечером.

— Что он сказал?

— Что лодка перевернулась. Князь утонул. Тело нашли.

— В тот же день?

— Кажется.

— Но официально тело обнаружили через шесть суток.

Ширин закрыл глаза.

Ошибка была слишком явной.

— Я мог перепутать.

— Нет. Вы запомнили не то, что произошло, а то, что вам сообщили прежде официальной версии.

Доктор тяжело опустился в кресло.

— Вы не понимаете.

— Объясните.

— Андрей Владимирович был связан с людьми, против которых обычные законы бессильны.

— Черная лилия?

Ширин вздрогнул.

— Кто вам сказал?

— Значит, название вам знакомо.

— Я не произносил названия.

— Но узнали.

Доктор долго смотрел на закрытую дверь.

— В ночь перед сообщением о смерти ко мне пришел человек. Он сказал, что княгиня должна оставаться дома три дня. Ни с кем не встречаться, не выходить, не читать газет.

— Почему?

— Не объяснил.

— Вы согласились?

— Он показал письмо с подписью князя.

— Андрея?

— Да.

— Что было написано?

— «Исполните просьбу. Это спасет ей жизнь».

— Письмо сохранилось?

— Нет. Человек забрал.

— Как выглядел?

— Молодой. Темные волосы. Светлые глаза.

— Рука?

Доктор задумался.

— На левой была перчатка.

— Все время?

— Да.

Соболев вспомнил рассказ Елизаветы о Николае, жившем в доме ее отца.

— Вы узнали бы его?

— Теперь ему было бы около пятидесяти.

— Возможно, видели позже?

Ширин неожиданно поднял глаза.

— Видел.

— Где?

— На похоронах.

— Вы же утверждали, что не ездили в Финляндию.

— Я приехал позже. На следующий день после погребения.

— Зачем?

— Князь Владимир потребовал медицинское свидетельство.

— О смерти человека, которого вы не осматривали?

— Бумаги уже были составлены. Требовалась моя подпись.

— И вы подписали?

— Да.

— Почему?

— Потому что на кладбище меня встретил тот самый человек.

— Что он сказал?

— Что если я откажусь, вдова умрет до рассвета.

Соболев смотрел на него без сочувствия.

— Вы выбрали собственное спокойствие.

— Я выбрал ее жизнь.

— Не вам решать, что вы выбрали. Это решает результат.

Ширин закрыл лицо руками.

— Я видел гроб.

— Открытый?

— Нет.

— Тело?

— Нет.

— Значит, вы удостоверили смерть неизвестного человека.

— Да.

— Кто еще подписал?

— Костомаров. Князь Владимир. Местный исправник.

— Имя?

— Карл Рейнгольдович Берг.

— Жив?

— Не знаю.

— Могильщик?

— Старик по имени Матти Хейккинен. Он помогал опускать гроб.

— Где его искать?

— В Рантале, если жив.

Соболев направился к двери.

— Дмитрий Петрович.

Он остановился.

— Человек, который угрожал мне… на его пальце был черный перстень.

— С лилией?

— Нет.

— Что тогда?

— Печать с двуглавым орлом.

...

К вечеру Лебедев установил, что никакого коллежского советника Нечаева в списках Министерства юстиции не существовало. Ремезов официально находился на заседании комитета, хотя двое служителей утверждали, что видели его карету возле Английской набережной.

Из комнаты Елизаветы исчезли дорожный плащ, небольшой револьвер и фотография Андрея Вяземского. Драгоценности, деньги и документы остались.

— Она подготовилась к поездке, — сказал Лебедев. — Не к аресту.

— Значит, в приказе было нечто, заставившее ее поверить.

— Подпись Ремезова?

— Или упоминание места, которое знала только она.

На письменном столе нашли лист промокательной бумаги. Под боковым светом проступали обратные следы недавно написанной фразы.

Соболев поднес зеркало.

«Рантала. Старая церковь. До полуночи».

— Она знала, куда ее везут, — произнес Лебедев.

— И скрыла от Филиппа.

— Почему?

— Возможно, надеялась встретить человека из прошлого.

— Или мужа.

Соболев распорядился готовить сани и отправил срочную телеграмму местным властям. Ответ пришел поздно ночью: в Рантале проживает бывший могильщик Матти Хейккинен, семьдесят четыре года. Последние дни к нему приезжали неизвестные.

Они выехали до рассвета.

Дорога заняла почти весь день. За Петербургом снег стал глубже, леса плотнее, а редкие станции казались отрезанными от мира. В вагоне Соболев почти не говорил. Он перечитывал показания Ширина и изучал фотографию князя, найденную в пустой рамке — Лебедев успел взять копию из семейного альбома.

Андрей Вяземский был красивым мужчиной с прямым носом и светлыми глазами. Взгляд у него казался насмешливым, будто фотограф не заслуживал полной серьезности.

На левой руке, лежавшей на спинке кресла, виднелся тонкий шрам.

— Если князь жив, — сказал Лебедев, — зачем похищать жену сейчас?

— Чтобы она подтвердила его смерть.

— Через семь лет?

— Иногда ложь надежна, пока никто не открывает гроб.

...

В Ранталу они прибыли под вечер.

Церковь Святого Николая стояла у замерзшего озера. Маленькое кладбище уходило к соснам. Дом Матти Хейккинена находился за оградой, рядом с сараем.

Дверь была открыта.

Соболев вошел первым.

Внутри пахло дымом, рыбой и лекарствами. Старик сидел у печи, укрытый одеялом. Его седые волосы падали на плечи, лицо было изрезано глубокими морщинами.

— Господин Хейккинен? — спросил Лебедев по-русски.

Старик поднял глаза.

— Я понимаю.

Соболев показал фотографию Андрея.

— Вы хоронили этого человека семь лет назад?

Матти долго смотрел.

— Хоронил гроб.

— Тело видели?

— Нет.

— Почему?

— Не позволили.

— Кто?

— Русский господин с усами. И другой, молодой.

— Гроб был тяжелым?

Старик неожиданно улыбнулся беззубым ртом.

— Вы первый спрашиваете правильно.

— Насколько тяжелым?

— Слишком легким для мужчины.

— Пустым?

— Не пустым. Внутри что-то было.

— Что?

— Не знаю. Но когда поднимали, внутри перекатилось.

Лебедев нахмурился.

— Тело не перекатывается в закрытом гробу.

— Если закреплено — нет.

— Вы сказали кому-нибудь?

— Сыну. Он умер.

— При каких обстоятельствах?

— Упал с лодки.

Соболев и Лебедев переглянулись.

— Кто приезжал к вам последние дни?

Матти указал на стол.

Там лежала черная лента и серебряная монета.

— Женщина.

— Какая?

— Красивая. Темные волосы. Назвалась вдовой.

— Елизавета?

Старик посмотрел на фотографию, затем покачал головой.

— Другая.

— Что она хотела?

— Чтобы я вспомнил похороны.

— Вы рассказали?

— Не все.

— Почему?

— Она знала имя человека в гробу.

В комнате стало тихо.

— Какое имя? — спросил Соболев.

Матти наклонился ближе.

— Сергей.

— Верейский?

Старик медленно кивнул.

— Откуда вы знаете фамилию?

— На внутренней крышке гроба была табличка. Я увидел, когда доска треснула.

— Что на ней было?

— «Сергей Андреевич Верейский».

Лебедев выдохнул.

— Значит, Елизавета была права.

— Пока лишь могильщик видел табличку, — сказал Соболев.

— Я не лгу, — обиделся Матти.

— Я этого не утверждал.

— Женщина тоже не поверила. Тогда я показал ей место.

— Какое место?

Старик указал в сторону кладбища.

— Гроб не в могиле князя.

Соболев замер.

— Где он?

— Под старой часовней.

— Почему?

— Через две ночи после похорон приехали люди. Выкопали гроб и перенесли.

— Кто приказал?