Последняя Печать

— Покажите ближе.

— Сначала ответьте, где вы его видели.

Елизавета подняла глаза.

В её выражении впервые исчезла настороженная холодность. Остался страх — не внезапный, а старый, давно знакомый.

— У Андрея хранилась бумага с таким оттиском. Он держал её в металлической шкатулке и никогда не оставлял ключ.

— Что было в документе?

— Я не читала. Однажды муж обнаружил, что шкатулку передвинули, и решил, будто я пыталась её открыть. Мы поссорились. Позднее он извинился и сказал, что бумага не касается нашего брака.

— Когда это произошло?

— За месяц до его отъезда.

— Он объяснил значение печати?

— Только однажды. В ночь перед поездкой.

Елизавета вновь посмотрела на мёртвого архивариуса.

— Андрей сказал, что такой оттиск может доказать: человек является тем, кем его признаёт государство.

— Даже если это неправда?

— Я задала тот же вопрос. Он ответил, что после государственной печати правда становится частным мнением.

Соболев опустил футляр.

— Значит, ваш муж знал о существовании рабочей печати.

— Не просто знал.

Елизавета надела перчатку, скрывая красный след сургуча.

— За неделю до того, как Андрей умер, я видела эту печать у него в руках.

Глава III. Человек у лестницы

«Свидетель начинает лгать не тогда, когда произносит неправду, а тогда, когда решает, какую часть правды оставить при себе».

Из записной книжки Д. П. Соболева

Елизавета Вяземская ушла в сопровождении Лебедева.

Соболев проводил её до дверей кабинета и задержался на пороге, прислушиваясь к тому, как удаляются по коридору шаги. Лебедев ступал тяжело, почти сердито; княгиня — неслышно, с той выученной лёгкостью, которая в старых домах прививается раньше хороших манер. Лишь однажды каблук её сапожка задел каменную плиту, и короткий звук прошёл под сводами архива, точно треснула тонкая рюмка.

Потом всё стихло.

За окнами падал снег. Он ложился на чёрные переплёты рам, таял, снова белел и постепенно отнимал у утра краски. В кабинете Артемьева горели две лампы, хотя было уже около полудня. Их свет казался здесь более уместным, чем серое петербургское небо.

Соболев вернулся к столу.

Покойный сидел в кресле уже не так, как его нашли. После осмотра доктор распрямил ему ноги, расстегнул жилет и прикрыл рану чистой салфеткой. От этого поза утратила обманчивое спокойствие. Теперь в ней ясно проступало насилие: немного отведённая рука, смятый воротник, тёмная полоса крови на рубашке.

Крутицкий стоял у окна, протирая очки. Он делал это уже третий раз за последние десять минут.

— Вы намерены держать тело здесь до вечера? — спросил он.

— До приезда судебного врача.

— Я сам врач.

— В этом никто не сомневается.

Крутицкий надел очки и посмотрел на Соболева поверх оправы.

— Тогда извольте объяснить, почему моего заключения недостаточно.

— Потому что вы заключили о смерти от сердечного удара, не расстегнув жилета покойного.

— Признаю ошибку. Условия осмотра были неудобны.

— Для покойного — особенно.

Доктор покраснел.

— Дмитрий Петрович, если вы желаете сделать из меня виновного, говорите прямо.

— Я желаю понять, почему образованный человек не заметил кровь на рубашке.

— Жилет был застёгнут. В комнате полумрак. Богданов торопил меня, в приёмной ждали служащие, а смерть выглядела естественной. Артемьев страдал сердцем.

— Откуда вам это известно?

— Он сам говорил.

— Когда?

Крутицкий задумался.

— Осенью. Нет, пожалуй, раньше. Летом. Мы встретились у министерской аптеки. Он жаловался на тяжесть в груди.

— И вы его осматривали?

— Нет.

— Назначали лечение?

— Нет.

— Видели его медицинские записи?

— Тоже нет. Но человек имеет право знать, что у него болит.

— Несомненно. А врач имеет право проверить, действительно ли у человека болит именно это.

Крутицкий снял очки снова, но на этот раз не стал их протирать.

— Вы полагаете, мне сообщили о болезни Артемьева заранее?

— Пока я полагаю только то, что человеку, желавшему выдать убийство за естественную смерть, было полезно, чтобы все знали о больном сердце архивариуса.

— Включая меня?

— В особенности вас.

Доктор посмотрел на покойного. Раздражение в его лице уступило место тревоге.

— Я могу быть небрежен, — сказал он после паузы. — Самонадеян, если хотите. Но я не участвовал в этом.

— Надеюсь.

— Что мне делать?

— Напишите точное заключение о том, что действительно увидели. Не раньше и не позже. Укажите состояние раны, положение тела, приблизительное время смерти. Первое своё заключение не уничтожайте.

— Оно ошибочно.

— Именно поэтому оно нам понадобится.

Крутицкий хотел возразить, но передумал. Взял со стола лист, переставил лампу и сел у окна.

Соболев подошёл к печи. Обугленные клочки, извлечённые из золы, лежали на металлическом подносе. Большая часть бумаги превратилась в ломкую чёрную сетку, однако на одном фрагменте сохранился край строки. Чернила выгорели до рыжего цвета. Можно было различить лишь несколько букв и косую черту.

Богданов заглянул через плечо.

— Что-нибудь прочитывается?

— Пока только то, что сжигали не письмо.

— Почему?

— Бумага плотная, казённая. Слева след прошивки. Вероятно, лист из дела.

Начальник архива тяжело опустился на стул.

— Значит, он вырвал лист из папки?

— Кто именно?

Богданов поднял голову.

— Убийца.

— Возможно. А возможно, это сделал сам Артемьев.

— Зачем?

— Чтобы уничтожить часть документа. Или, напротив, чтобы спасти остальное, заставив кого-то поверить, будто уничтожено всё.

— Вы говорите так, словно допускаете, что Николай Егорович ждал нападения.

— Он отправил письмо человеку, с которым едва был знаком, запечатал его оттиском государственной печати, считавшейся уничтоженной, и спрятал под промокательной бумагой контрольный оттиск. Затем остался один в архиве после окончания службы. Что из этого похоже на поведение человека, не ожидавшего неприятностей?

Богданов провёл ладонью по лицу.

— Если бы он сказал мне…

— Вы бы позволили ему работать ночью с закрытым делом?

— Разумеется, нет.

— Поэтому он и не сказал.

Из коридора послышались быстрые шаги. На пороге появился Лебедев. Снег на его плечах уже таял, оставляя тёмные пятна.

— Отправил княгиню домой, — сообщил он. — С ней горничная и мой человек. До вечера из дому не выйдет.

— Вы приказали следить за ней?

— Я попросил обеспечить её безопасность. Разница, как вы любите говорить, не в действии, а в названии.

— Обычно наоборот.

— Сегодня я не расположен спорить о словах.

Лебедев бросил взгляд на тело Артемьева и понизил голос:

— Что с доктором?

— Переписывает заключение.

— Сознался?

Крутицкий резко повернулся от окна.

— В чём, позвольте узнать?

— В том, что вам не следовало становиться врачом.

— Александр Николаевич, если полиция намерена оскорблять меня…

— Полиция намерена получить от вас время смерти.

— Между половиной двенадцатого и часом ночи. Точнее скажет вскрытие.

Лебедев подошёл к нему.

— Уверены?

— Теперь — да. Окоченение, температура тела, состояние крови. Если бы мне дали осмотреть его как следует с самого начала…

— Вам никто не мешал.

Доктор сжал губы и вернулся к своему листу.

Соболев взял карманные часы Артемьева. Серебряная крышка была поцарапана, на ребре виднелась свежая вмятина. Стрелки показывали без четверти двенадцать, хотя настенные часы приближались к полудню. Механизм продолжал идти, добросовестно сохраняя отставание.

— Вы говорили с караульным? — спросил Соболев.

— С Тихоном? Пока нет. Он ждёт в комнате переписчиков. Сидит там один и глядит на дверь, как человек, которому заранее не нравится следующий вопрос.

— Приведите его.

— Сюда?

— Нет. Сначала покажите мне здание.

Богданов удивлённо посмотрел на него.

— Разве осмотр не закончен?

— Осмотр кабинета — почти. Осмотр ночи ещё не начинался.

Они вышли в коридор втроём. У двери остался городовой, присланный Лебедевым. Он вытянулся при их появлении и заслонил вход так старательно, словно убийца мог вернуться за телом.

Архив занимал два этажа старого министерского корпуса и часть надстроенного флигеля. Помещения соединялись длинными коридорами, в которых каждый звук отделялся от своего источника и начинал самостоятельную жизнь. Скрип двери мог послышаться за стеной, шаги снизу — над головой, разговор в дальнем зале — совсем рядом. В дневные часы это создавало впечатление непрерывного присутствия людей; ночью, должно быть, здание говорило само с собой.

Богданов вёл их неторопливо, объясняя назначение комнат.

— Здесь канцелярия. Далее переплётная. За нею хранилище ведомственных бумаг. Лестница в конце коридора ведёт во двор.

— Она запирается?

— В девять часов. Ключ у дежурного.

— У Тихона?

— Вчера — у него.

Они подошли к лестнице. Она была узкой, каменной, с железными перилами, выкрашенными в чёрный цвет. На площадке между этажами имелось высокое окно. Сквозь мутное стекло виднелась кирпичная стена соседнего крыла.

Соболев поднялся на несколько ступеней и остановился.

Отсюда просматривались сразу три направления: коридор кабинетов, нижний вестибюль и дверь служебного перехода. Человек, стоявший на площадке, мог видеть каждого входящего, оставаясь в тени. Лампа под потолком освещала ступени неравномерно: яркое пятно у перил, затем полоса мрака, потом снова свет.

— Ночью лампы горят? — спросил он.

— Через одну, — ответил Богданов. — Экономия.

— Эта?

— Нижняя горит, верхняя нет.

Лебедев поднялся к Соболеву.

— Удобное место.

— Для чего?

— Подстеречь Артемьева.

— Или убедиться, что он один.

Соболев коснулся пальцем перил. На гладкой краске проступало множество пятен, оставленных ладонями. Ниже, у поворота, край был оцарапан чем-то металлическим.

— Эти царапины свежие?

Богданов наклонился.

— Не могу сказать.

— Медь, — заметил Лебедев. — Или латунь.

— Та же, что у замка?

— Похоже.

Соболев не ответил. Он спустился к служебной двери. Замок здесь был старым, с широким отверстием. В скважине виднелись мелкие светлые опилки.

— Дверью пользовались утром? — спросил он.

— Конечно, — сказал Богданов. — Через неё истопники носят уголь.

— А ночью?

— Не должны.

Лебедев достал нож и осторожно поддел одну из частиц.

— Латунь. Ключ новый или недавно подпиленный.

— Второй замок, второй след, — сказал Соболев.

— Один человек мог открыть обе двери одним ключом?

— Нет. Но один мастер мог изготовить оба ключа.

Богданов побледнел.

— У служебной двери три ключа. Один у Тихона, второй у меня, третий хранится в запечатанном шкафу канцелярии.

— Проверим шкаф.

Печать на нём оказалась цела. Богданов снял с часов цепочку с маленьким ключиком, открыл дверцу и достал деревянную доску с крючками. На одном висел большой потемневший ключ.

Лебедев сравнил его со скважиной.

— Значит, не этот.

— Мой ключ при мне, — сказал Богданов и показал связку.

— Остаётся ключ Тихона, — заметил Соболев.

— Вы подозреваете караульного?

— Я пока подозреваю только металл. Он не умеет обижаться.

Комната переписчиков находилась через два коридора. Тихон Семёнович сидел на краю скамьи, положив фуражку на колени. При их появлении он поднялся слишком быстро и едва не опрокинул чернильницу на ближайшем столе.

Это был сухой мужчина лет пятидесяти пяти, с длинными седыми усами и лицом, на котором многолетняя привычка исполнять распоряжения оставила выражение постоянной готовности извиниться. Форменный мундир сидел на нём аккуратно, но воротник был застёгнут не на тот крючок.

— Присядьте, Тихон Семёнович, — сказал Соболев.

— Благодарю покорно. Я постою.

— Тогда и мы постоим.

Тихон посмотрел на Лебедева и сел.

— Ключ от служебной двери у вас? — спросил Соболев.

Караульный вынул связку. На ней висели семь ключей и костяная бирка с номером.

— Покажите нужный.

Тихон выбрал большой ключ. Лебедев взял его, осмотрел бородку и провёл ногтем по краю.

— Старый. Следов свежей опиловки нет.

— Я говорил, что никого не впускал, — поспешно произнёс караульный.

— Вас ещё не спрашивали, впускали ли вы кого-нибудь через служебную дверь, — заметил Соболев.

Тихон отвёл глаза.

— Я вообще никого не впускал.

— Во сколько вы заступили?

— В восемь вечера.

— Кто оставался в здании?

— Николай Егорович. Ещё господин Зеленцов из копировального отделения, но он ушёл без четверти девять. Истопник Савельев вышел в девять десять.

— Артемьев предупредил, что задержится?

— Сказал, ему надо закончить опись.

— Он часто работал ночью?

— Никогда. То есть прежде случалось, но не в последнее время.

— Кто-нибудь приходил к нему?

— Нет.

Ответ прозвучал быстро и ровно. Тихон словно ждал именно этого вопроса и давно приготовил для него единственно допустимое слово.

Соболев посмотрел на его руки. Караульный сжимал фуражку так сильно, что на сукне выступили белёсые полосы.

— Когда вы обошли здание в первый раз?

— В десять.

— Кабинет Артемьева был открыт?

— Дверь закрыта. Под нею свет.

— Вы постучали?

— Нет. Он работал.

— Второй обход?

— Около двенадцати.

— Свет ещё горел?

— Да.

— Вы снова не постучали?

— Николай Егорович не любил, когда мешают.

— А утром вы вошли и нашли его мёртвым.

— В семь часов двадцать минут.

— Дверь была заперта?

— Нет.

— Где вы находились между десятью вечера и полуночью?

— В дежурной.

— Не отлучались?

— Только на обход.

— Не слышали шагов, голосов, хлопнувшей двери?

— Здание старое. Здесь всегда что-нибудь слышно.

— Но ничего определённого?

— Ничего.

Лебедев отошёл к окну. Он не вмешивался, но Тихон следил за ним с возрастающим беспокойством.

Соболев вынул часы Артемьева и положил их на стол.

— Вы узнаёте их?

— Николай Егорович всегда носил.

— Когда вы видели их в последний раз?

Караульный моргнул.

— Не помню.

— Подумайте.

— Может, вчера днём.

— У него на жилете?

— Вероятно.

— Вероятно — это не воспоминание.

Тихон молчал.

Соболев открыл крышку. Тихое тиканье стало слышно в комнате.

— Эти часы упали на ковёр около полуночи. Их подняли и положили в карман человеку, который уже не мог сделать этого сам. При падении они получили вмятину. Вы не слышали удара?

— Нет.

— Княгиня Вяземская услышала его с улицы.

Караульный поднял глаза.

Это движение было почти незаметным, но Соболев ждал его.

— Вы знали, что ночью перед зданием стояла женщина? — спросил он.

— Нет.

— Тогда почему вас удивило не её присутствие, а то, что она услышала звук?

— Я не удивился.

— Вы посмотрели на дверь.

— Просто так.

— Дверь в коридор вас беспокоит?

— Нет.

— Или лестница за нею?

Тихон сжал фуражку ещё сильнее.

— Не понимаю.

— Понимаете. Вы не видели, как незнакомец вошёл в кабинет Артемьева. Но видели его у лестницы. Возможно, когда он уходил. Возможно, когда только пришёл. С тех пор вы смотрите не на меня и не на Александра Николаевича, а на дверь, за которой начинается тот самый коридор.

Караульный медленно перевёл взгляд на Соболева.

— Я никого не видел.

— Тогда зачем солгали о втором обходе?

— Я не лгал.

— На верхней площадке лампа не горит. Из коридора невозможно разглядеть часы. Чтобы установить, что второй обход был около полуночи, вы должны были спуститься к нижней лампе или зайти в дежурную. Но в журнале, лежащем в дежурной, последняя отметка сделана в одиннадцать двадцать. После этого вы туда не возвращались до утра.

— Может, забыл записать.

— Вы служите здесь девятнадцать лет. На каждой странице журнала отметки через сорок минут. Иногда через сорок две, иногда через тридцать восемь, но ни одного пропуска. Вчера после одиннадцати двадцати вы перестали обходить здание. Почему?

Тихон облизнул сухие губы.

— Нездоровилось.

— Поэтому утром вы сказали Богданову, что видели свет в кабинете в двенадцать?

— Я мог видеть его из вестибюля.

— Не могли. Коридор делает поворот.

— Тогда я ошибся временем.

— Нет, Тихон Семёнович. Вы ошиблись не временем. Вы ошиблись человеком. Решили, что тот, кого увидели, имеет право находиться здесь ночью.

Тишина продлилась несколько секунд.

Крутицкий что-то уронил в дальнем кабинете. Звук прокатился по коридору и затих под лестничными сводами.

Тихон вздрогнул.

— Вы не знаете, с кем связались, — прошептал он.

Лебедев оттолкнулся от подоконника.

— А вы знаете?

— Я ничего не сказал.

— Вот это мы уже слышали, — ответил Лебедев. — Теперь попробуйте рассказать то, чего ещё не говорили.

Караульный посмотрел на Богданова.

— Вас не накажут за правду, — сказал начальник архива. — Если только вы не помогали ему.

— Не помогал я! Господь свидетель, не помогал. Он пришёл как положено. Не крался, не прятался.

— Во сколько? — спросил Соболев.

— Без четверти одиннадцать. Может, минутой раньше.

— Через главный вход?

— Нет. Я увидел его уже у лестницы.

— Как он вошёл?

— Сказал, через служебную дверь. Она и впрямь была не заперта.

— Вы проверили?

— Потом. Дверь была закрыта.

— Значит, он запер её за собой.

— Выходит, так.

— Опишите его.

— Высокий. Или просто держался прямо. В сером пальто, воротник поднят. Шляпа тёмная. Перчатки. Лица я толком не видел.

— Возраст?

— Не молодой. Но и не старик. Лет сорок пять, может, пятьдесят.

— Волосы?

— Шляпу не снимал.

— Усы, борода?

— Кажется, лицо было гладкое.

— Кажется?

— Свет падал сзади.

— Особенности походки?

Тихон задумался.

— Левое плечо выше правого. Совсем немного. Когда он стоял, незаметно. А на лестнице — видно.

Соболев и Лебедев переглянулись. Княгиня описала ту же особенность.

— Что он вам сказал?

— Спросил, где кабинет Артемьева. Я потребовал объяснить, кто он.

— И он объяснил?

— Показал удостоверение.

— Какое?

— Министерское. Красная обложка, герб. Я раскрыл — там печать, подпись.

— Вы прочитали фамилию?

Тихон опустил голову.

— Нет.

— Почему?

— Он держал удостоверение в руке. Показал первую страницу и сразу закрыл.

— Фотография была?

— Какие ещё фотографии в служебном удостоверении?

— Значит, любой человек с подходящей книжкой мог представиться кем угодно.

— На печати был государственный герб.

— Вы рассмотрели оттиск?

— Я не специалист.

— Но доверились ему.

— Он говорил как начальство.

— Начальство обычно говорит иначе, — заметил Лебедев. — Оно сначала требует, а потом вспоминает, что можно представиться.

— Вы не слышали его, — возразил Тихон. — Он не угрожал. Сказал, что Николай Егорович ожидает его по делу особой важности. Назвал какой-то департамент. Я хотел проводить, но он сказал, что знает дорогу.

— И действительно знал?

— Не сразу. На площадке повернул не туда, потом остановился.

— Следовательно, солгал, — сказал Соболев.

— Я понял это позднее.

— Что произошло затем?

— Он прошёл в коридор. Я вернулся в дежурную.

— Почему после одиннадцати двадцати прекратили обходы?

Тихон долго молчал.

— Потому что он вернулся.

— Когда?

— Около половины двенадцатого.

— Откуда?

— Со стороны кабинета Артемьева. Я как раз поднялся на площадку и увидел его у перил.

— Что он делал?

— Стоял.

— Просто стоял?

— Курил. Там нельзя курить, я ему сказал. Он погасил папиросу о каблук и спрятал в карман. От него пахло гвоздикой.

— Вы заметили кровь?

— Нет.

— Волнение?

— Тоже нет. Он был спокойный. Слишком спокойный. Спросил, сколько человек остаётся ночью в архиве. Я ответил, что один. Тогда он сказал: «Этого достаточно».

— Что он имел в виду?

— Я не спросил.

— Куда он ушёл?

— Вниз, к служебной двери.

— Вы видели, как он вышел?

— Нет. Он остановил меня. Показал удостоверение ещё раз и сказал, что проводится проверка благонадёжности служащих. Предупредил: если я стану расспрашивать или упоминать о его посещении, лишусь места без пенсии.

— И вы поверили?

Тихон поднял голову. В глазах у него стоял не страх, а унижение.

— У меня дочь-вдова и двое внуков. Девятнадцать лет службы. До пенсии семь месяцев. Конечно, поверил.

— Поэтому не проверили Артемьева?

— Я постоял в коридоре. Свет под дверью был. Мне показалось, я слышал, как Николай Егорович передвигает стул.

— В половине двенадцатого он, вероятно, был ещё жив, — сказал Крутицкий с порога.

Никто не заметил, как доктор подошёл.

Тихон повернулся к нему.

— Жив?

— Ранение не убивает мгновенно. Он мог прожить двадцать минут. Возможно, дольше.

Лицо караульного изменилось.

— Значит, когда я стоял там…

— Он мог находиться в сознании, — ответил доктор.

— А если бы я вошёл?

Крутицкий не сказал ничего.

Соболев закрыл часы Артемьева.

— Возможно, вы спасли бы его.

Тихон зажмурился. Фуражка выпала из его рук.

Лебедев поднял её и положил на стол.

— Почему убийца не боялся, что вы всё-таки войдёте? — спросил он.

— Потому что знал, кому показывает удостоверение, — ответил Соболев. — Человек, изготовивший дубликаты ключей, заранее выяснил порядок дежурств. Знал возраст караульного, срок службы и то, чем его можно удержать.

Тихон смотрел перед собой.

— Я не хотел ему смерти.

— Но помогли скрыть её, — жёстко сказал Лебедев.

— Александр Николаевич, — остановил его Соболев. — Нам нужен ответ, а не раскаяние. Для раскаяния у свидетеля будет достаточно времени.

Он наклонился к караульному.

— Вспомните удостоверение. Любую подробность: цвет бумаги, ленту, подпись, номер.

— Красная обложка. Внутри сероватый лист. Слева герб, справа текст. Печать круглая, фиолетовая.

— Не сургучная?

— Нет, чернильная.

— Подпись?

— Начиналась будто с «Р».

— Ремезов?

Тихон побледнел.

— Не знаю. Может быть.

В коридоре хлопнула дверь. Почти сразу раздались голоса. Один из них был громким, раздражённым и явно принадлежал человеку, не привыкшему ждать разрешения.

Богданов подошёл к окну.

— Это действительный статский советник Ремезов.

Лебедев взглянул на Соболева.

— Удобно.

— Слишком удобно, — тихо ответил тот.

В комнату вошёл господин в тёмно-синем мундире с серебряным шитьём на воротнике. Ему было около пятидесяти. Высокий лоб, узкие губы и тщательно подстриженные бакенбарды придавали лицу сходство с парадным портретом чиновника, написанным художником, который не любил свою модель.

За ним следовали двое: молодой секретарь с портфелем и пожилой человек в штатском.

— Кто распорядился задерживать служащих? — спросил Ремезов вместо приветствия.

— Я, — сказал Лебедев.

— На каком основании?

— Совершено убийство.

Ремезов перевёл взгляд на Соболева.

— А вы, должно быть, Дмитрий Петрович Соболев. Мне говорили о ваших… своеобразных методах.

— Надеюсь, только хорошее.

— Мне говорили, что вы склонны видеть преступление там, где ведомству достаточно несчастного случая.

— Сегодня несчастный случай оказался с ножевой раной.

Ремезов едва заметно нахмурился.

— Это подтверждено?

Крутицкий выступил вперёд.

— Подтверждено мною.

— Ваше первое заключение было иным.

— Моё первое заключение было ошибочным.

Ремезов смерил его холодным взглядом.

— Ошибки врача обходятся государству дорого.

— Иногда дороже обходится нежелание их исправлять, — сказал Соболев.

— Вы здесь не представляете государство.

Лебедев вынул из кармана сложенный лист.

— Зато вот это представляет прокурора Судебной палаты. Письменное поручение на неотложный осмотр, опрос служащих и изъятие относящихся к делу материалов.

Ремезов не взял документ.

— Министерский архив не подчинён Судебной палате.

— Уголовное преступление подчинено закону, где бы его ни совершили.

— С этим никто не спорит. Однако дело касается бумаг особой секретности. Дальнейшее расследование будет передано внутренней комиссии.