Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев. Девятая дверь.

— Вели записи?

— Отец вёл журнал.

— Сохранился?

Женщина некоторое время молчала.

— Возможно.

Она ушла в соседнюю комнату.

Лебедев тихо сказал:

— Значит, убийца мог получить форму восемнадцать лет назад.

— Или совсем другой человек получил её восемнадцать лет назад.

— Слишком большая подготовка.

— Именно поэтому не называйте его убийцей раньше времени.

Марта Адольфовна вернулась с тонкой книгой.

Кожаный переплёт потрескался.

Соболев начал листать страницы.

Фамилии.

Даты.

Описание заказов.

В сентябре 1895 года несколько записей были сделаны уже другим почерком — вероятно, дочерью.

Одна строка оказалась густо перечёркнута.

Не просто зачёркнута.

Поверх фамилии несколько раз провели пером так, чтобы прочесть её было невозможно.

— Кто это сделал? — спросил Соболев.

— Не знаю.

— Ваш почерк?

— Нет.

— Отца?

— Тоже нет.

Соболев поднёс страницу к окну.

Под чернилами проступало начало фамилии.

Или имени.

Первая буква читалась достаточно ясно.

М.

Лебедев наклонился.

— М.

Соболев закрыл блокнот.

— Этого пока мало.

— У нас есть лупа.

— Не сейчас. Заберём страницу на исследование.

Марта Адольфовна беспокойно посмотрела.

— Вы думаете, этот человек украл форму?

— Пока не знаю. Вы помните посетителя, записанного здесь?

— Нет.

— Подумайте.

Она нахмурилась.

— Был один мужчина.

— Когда?

— После смерти отца. Пришёл специально спрашивать о Радовичах.

Соболев подался вперёд.

— Как выглядел?

— Молодой. Худой. Очень бледный. Может, лет тридцать.

— Русский?

— Говорил по-русски прекрасно, но иногда в произношении появлялось что-то иностранное.

— Представился?

— Нет.

— Что хотел?

— Спрашивал про маску Софьи.

— Откуда знал, что она существовала?

— Не сказал.

— Вы ответили?

— Сказала, что отцовских вещей почти не осталось.

— Про форму?

— Нет.

— Но форма тогда уже пропала?

— Да.

— Он вам поверил?

Марта Адольфовна покачала головой.

— Улыбнулся и сказал странную фразу.

— Какую?

Женщина несколько секунд вспоминала.

— «Лицо всё равно возвращается туда, где его помнят».

Лебедев перестал писать.

Соболев спросил:

— Больше ничего?

— У него выпала фотография.

— Какая?

— Мальчик.

— Возраст?

— Лет десять или двенадцать.

— Кто?

— Не знаю.

— Похож на кого-нибудь?

— Не запомнила.

— Одежда?

— Кажется, матросский костюм.

— Что-нибудь на обороте?

— Не видела.

— Лицо мужчины помните?

— Плохо.

— Особые приметы?

Марта Адольфовна задумалась.

— Глаза.

— Что с ними?

— Очень светлые.

Соболев записал.

Эта деталь могла означать всё.

И ничего.

— Ваш отец рассказывал, зачем князю понадобилась маска?

Женщина посмотрела на фотографию.

— Однажды.

— Что сказал?

— Что князь хотел сохранить лицо дочери «на случай, если от неё останется только голос».

В комнате стало тихо.

Лебедев первым нарушил молчание:

— Именно так?

— Я запомнила. Мне тогда было страшно.

Соболев спросил:

— Отец считал князя сумасшедшим?

— Нет.

— Почему?

— Он боялся его.

— Это другое.

— Для моего отца — нет.

Уже на улице Лебедев догнал Соболева.

— Теперь всё сходится.

— Что именно?

— Маска Доремецкого. Оригинальная форма сохранилась. Кто-то украл её в 1895 году. Значит, убийца мог сделать новую отливку когда угодно.

— Это объясняет маску.

— Разве мало?

— Для одного элемента второго убийства — достаточно.

— А мужчина с буквой «М»?

— У нас нет мужчины с буквой «М».

— Есть зачёркнутая запись.

— Именно.

— И неизвестный посетитель.

— Без имени.

Лебедев вздохнул.

— Когда-нибудь вы позволите мне угадать раньше вас?

— Позволю, если угадаете правильно и сможете доказать.

Они сели в экипаж.

— Теперь Фаренгоф?

— Теперь Фаренгоф.

— Значит, четвёртый.

Соболев посмотрел на него.

— Да.

— И что бы ни значило его «Слушай», он должен знать.

— Скорее всего.

— Вы думаете, он заговорит после смерти Светозарова?

— Думаю, теперь они все будут говорить немного больше.

— Но всё равно не всё.

— Потому что боятся не только убийцы.

— А чего?

Соболев вспомнил письмо Софьи.

«Не открывай, если услышишь мой голос с другой стороны».

— Того, что произошло в 1883 году.

Фаренгоф ждал их.

Он стоял у окна кабинета, хотя шторы были плотно задёрнуты.

На столе лежала закрытая деревянная коробка.

Цифра четыре была выжжена на крышке.

— Не подходите, — сказал инженер, когда Соболев направился к столу.

— Почему?

— Я не знаю, что в ней ещё может быть.

— Вы уже открывали.

— Один раз.

— Значит, второй ничего не изменит.

Соболев открыл коробку.

Медальон.

Портрет Софьи.

Цифра четыре.

На внутренней стороне крышки одно слово:

СЛУШАЙ.

Соболев посмотрел на Фаренгофа.

— Что вы должны услышать?

— Не знаю.

— Знаете.

Инженер вытер лоб платком.

— Мне нечего рассказывать.

— Тальберг тоже молчал.

Фаренгоф вздрогнул.

— Доремецкий молчал. Светозаров начал говорить слишком поздно.

— Платон говорил?

— Да.

— Что?

— О ролях.

Фаренгоф закрыл глаза.

— Чёрт бы его побрал.

— Уже поздно.

Инженер сел.

— Как он умер?

— Подо льдом Невы.

Фаренгоф медленно открыл глаза.

— Нет.

Снова то же слово.

Как у Эльснера.

— Почему вы все отвечаете одинаково?

— Потому что вода была его частью.

— Ролью?

Фаренгоф ничего не сказал.

— Ваша роль связана со звуком?

Теперь он посмотрел прямо на Соболева.

— Откуда?

— Вы инженер. Князь распределил обязанности. На медальоне написано «Слушай». Не самое сложное предположение.

Фаренгоф некоторое время молчал.

— Да.

— Что вы делали?

— Следил за акустикой.

— В усадьбе были голосовые трубы?

Лицо инженера снова изменилось.

— Кто вам рассказал?

— Значит, были.

— Старые коммуникационные каналы. В некоторых комнатах.

— С их помощью можно было передавать голос из одного помещения в другое?

— Да.

— И заставить человека думать, что голос идёт из-за стены?

— Если не знает устройства дома — легко.

Лебедев посмотрел на Соболева.

Женский голос.

Три удара.

Комната под домом Светозарова.

Получалось первое рациональное объяснение.

Но Соболев не почувствовал облегчения.

— На последнем сеансе использовали трубы?

Фаренгоф ответил после долгой паузы:

— Да.

— Для обмана?

— Сначала мы думали — для опыта.

— Кто говорил в трубы?

— Не знаю.

— Вы отвечали за звук и не знаете?

— Я должен был убедиться, что каналы открыты. Не выбирать того, кто будет говорить.

— Что вы услышали?

Инженер посмотрел на медальон.

— То же, что остальные.

— Что именно?

— Голос.

— Софьи?

— Нет.

Соболев замер.

— Мужской?

Фаренгоф побледнел.

— Да.

— Эльснер слышал его из уст Софьи.

— Эльснер находился ближе.

— А вы?

— Я слышал его из стены.

— Один и тот же голос?

— Думаю, да.

— Чей?

Фаренгоф посмотрел на него.

— Девятого.

Соболев подался вперёд.

— Назовите имя.

Инженер покачал головой.

— Нет.

— Вы знаете?

— Знаю.

— Он умер той ночью?

Фаренгоф сжал пальцы.

— Да.

— До Софьи или после?

Инженер резко поднял взгляд.

И тут же отвёл.

Соболев понял.

— До.

Фаренгоф прошептал:

— Не заставляйте меня продолжать.

— Именно продолжать вам и придётся.

Инженер вдруг поднялся и подошёл к стене.

— Вы слышите?

Соболев прислушался.

Ничего.

— Что?

— Вот именно.

— Не понимаю.

— В доме слишком тихо.

Лебедев посмотрел на него.

— Это плохо?

Фаренгоф повернулся.

На его лице был страх.

— После медальона я слышу её каждый час.

— Кого?

— Софью.

— Где?

— В стене.

Соболев подошёл.

— Что она говорит?

Инженер ответил не сразу.

— Пока только моё имя.

— Кто-нибудь ещё слышал?

— Нет.

— Слуги?

— Нет.

— Значит, возможно, слышите только вы.

— Вы думаете, я схожу с ума?

— Я думаю, что вы три дня не спите и ждёте смерти.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Фаренгоф подошёл к письменному столу и открыл верхний ящик.

Достал маленький лист бумаги.

— Это появилось утром.

Соболев взял через платок.

На бумаге было написано:

«ЧЕТВЁРТЫЙ УСЛЫШИТ, КОГДА ОСТАНЕТСЯ ОДИН».

— Где нашли?

— Под подушкой.

— Кто имеет доступ в спальню?

— Слуги.

— Проверяли?

— Все клянутся, что ничего не клали.

Соболев передал лист Лебедеву.

— Теперь вы понимаете, почему я не остаюсь один?

— Да.

Фаренгоф посмотрел на него.

— Вы можете оставить людей?

— Оставлю.

— Сколько?

— Достаточно.

— А сами?

— Завтра поедем в усадьбу Радовичей.

Инженер побледнел.

— Не надо.

Соболев остановился.

— Почему?

— Там ничего нет.

— Тогда вам нечего бояться.

— Вы не понимаете.

— Сегодня эту фразу мне говорят слишком часто.

Фаренгоф схватил его за рукав.

— Не спускайтесь в старую часть подвала.

— Почему?

— Потому что голосовые трубы сходились именно там.

— И?

Фаренгоф долго смотрел на него.

— В последнюю ночь один из каналов заговорил сам.

Лебедев нахмурился.

— Что значит «сам»?

— Мы перекрыли его. Я лично.

— А голос продолжался?

— Да.

— Чей?

Фаренгоф отпустил рукав Соболева.

— Софьи.

— Но она была с вами?

— Именно.

В кабинете стало тихо.

Соболев спросил:

— Что она говорила?

Фаренгоф опустил голову.

— Просила не открывать девятую дверь.

Соболев медленно выпрямился.

Вот они снова вернулись к двери.

Не к убийствам.

Не к современному спектаклю.

К 1883 году.

— Где она находится?

Фаренгоф поднял глаза.

— Если бы мы знали, всё было бы иначе.

— Значит, вы её не видели?

— Видели дверь.

— Где?

— В подвале.

— И она была девятой?

— Так называл её князь.

— Почему?

Инженер покачал головой.

— Не знаю.

— Что находилось за ней?

Фаренгоф прошептал:

— Вот этого мы и не должны были узнать.

Соболев взял пальто.

— Завтра утром едем в усадьбу.

— Я с вами не поеду.

— Я вас и не приглашал.

У двери он остановился.

— Константин Юльевич, до утра возле вас будут находиться два человека. Ещё двое — снаружи. Никуда не выходите без сопровождения. Не пользуйтесь лекарствами, которые не проверит врач. Не открывайте окон.

Фаренгоф посмотрел на медальон.

— А если услышу голос?

Соболев ответил:

— Не отвечайте.

Инженер усмехнулся.

— Именно это Софья сказала нам тридцать лет назад.

Соболев задержался.

— Когда?

— Перед последним сеансом.

— Точные слова?

Фаренгоф медленно произнёс:

— «Если услышите меня там, где меня нет, не отвечайте. Потому что это уже буду не я».

На этот раз даже Лебедев ничего не сказал.

Они вышли из дома.

У экипажа он наконец спросил:

— Вы ему верите?

— В чём именно?

— Что голос звучал из закрытой трубы.

Соболев посмотрел на тёмные окна дома.

— Я верю, что он помнит именно так.

— А завтра?

— Завтра посмотрим место, где эта память появилась.

Лебедев уже сел в экипаж.

Соболев задержался на ступеньке.

В одном из окон второго этажа шевельнулась штора.

За стеклом на мгновение показалось женское лицо.

Бледное.

Очень молодое.

С тёмными волосами.

Соболев резко поднял голову.

Лицо исчезло.

Он вернулся к двери и почти столкнулся с выбежавшим навстречу слугой.

— Что случилось?

— Ничего, Дмитрий Петрович.

— Кто находится на втором этаже?

— Никого.

— Фаренгоф?

— В кабинете, на первом.

— Женщины в доме?

— Кухарка и горничная. Обе внизу.

Соболев поднялся.

Комната, в окне которой он видел лицо, оказалась спальней Фаренгофа.

Пустой.

Окно закрыто.

Шторы неподвижны.

Лебедев вошёл следом.

— Что вы увидели?

Соболев не ответил.

На подоконнике лежал маленький кусочек белого гипса.

Он взял его через платок.

Одна сторона была шероховатой.

Другая — гладкой и слегка выпуклой.

На гладкой поверхности сохранилась тонкая линия.

Похожая на край человеческих губ.

Лебедев посмотрел.

— Маска?

Соболев ничего не сказал.

Он подошёл к окну.

Во дворе никого не было.

А на стекле с внутренней стороны медленно проступал влажный отпечаток ладони.

Небольшой.

Женский.

Пять пальцев.

Ладонь держалась несколько секунд.

Потом начала исчезать.

Соболев смотрел, пока не осталось только мутное пятно.

И лишь тогда сказал:

— Завтра едем к Радовичам...