Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев. Девятая дверь.

ГЛАВА

V

ЛИЦО СОФЬИ

«Лицо мёртвого страшит не потому, что оно неподвижно. Страшно то мгновение, когда вам начинает казаться, будто оно вас узнало».

Из записок доктора А. Н. Вельского, 1890 год

Женский голос прозвучал настолько близко, что Соболев невольно повернул голову.

— Четвёртый уже получил свой медальон.

Темнота.

Ни движения.

Ни дыхания.

Ни шелеста одежды.

Только где-то в глубине каменной комнаты размеренно падала вода.

Капля.

Пауза.

Ещё одна.

Лебедев чиркнул спичкой.

Первая не загорелась.

Вторая вспыхнула.

Слабый огонёк осветил его побледневшее лицо, стул, серое женское пальто и мокрые ботинки на каменном полу.

Никого.

— Вы слышали? — спросил он.

— Да.

— Прямо возле вас?

— Да.

Лебедев поднял спичку выше.

— Тогда где она?

Соболев не ответил.

В нескольких шагах от них блестели свежие отпечатки босых ног.

Теперь их было больше, чем до того, как погасла лампа.

Следы начинались у дальней стены, подходили почти вплотную к Соболеву и обрывались.

Обратной цепочки не было.

Лебедев зажёг лампу.

Фитиль вспыхнул сразу и теперь горел ровно, без малейшего дрожания.

— Масла достаточно, — сказал он, осмотрев резервуар.

— Горелка?

— Исправна.

— Сквозняк?

Лебедев поднял руку.

Воздух оставался неподвижным.

Соболев присел возле последнего мокрого следа.

Коснулся его краем чистого платка.

Ткань намокла.

— Вода настоящая, — сказал Лебедев.

— Да.

— Значит, кто-то прошёл здесь, когда было темно.

— Возможно.

— В двух шагах от нас.

— Возможно.

— И мы его не услышали.

Соболев поднял глаза.

— Мы слышали шаги.

Лебедев замолчал.

Это было хуже.

Они действительно слышали их.

Медленные влажные шаги по камню.

И голос.

Но не услышали, как человек вошёл в комнату.

И не услышали, как ушёл.

Соболев поднялся.

— Осматриваем ещё раз. Сначала стены, потом пол и свод.

— Мы уже проверяли.

— Значит, проверим лучше.

Они работали почти час.

Простучали каменную кладку.

Осмотрели каждый стык.

Проверили пол.

Даже подняли несколько плохо закреплённых плит.

Под ними оказался только утрамбованный грунт.

Сводчатый потолок был низким и сплошным.

Второго выхода не существовало.

По крайней мере такого, который они могли обнаружить.

Соболев вернулся к серому пальто.

На внутренней стороне воротника сохранилась небольшая тканевая метка.

«А. М. Саврасов. Гороховая».

— Запишите, — сказал он.

Лебедев занёс имя в книжку.

— Женщина, которая оставила медальон у вас?

— Если пальто её.

— Дворник описывал серое.

— В Петербурге не одно серое женское пальто.

— Зато с этим рядом лежат чёрные ботинки.

Соболев посмотрел на обувь.

Оба ботинка были мокрыми.

Но не снаружи.

Вода стояла внутри.

Лебедев поднял один через платок.

— Такое ощущение, будто их наполнили водой.

Соболев взял второй.

На внутренней подкладке прилипла тонкая светлая щепка.

Он осторожно снял её пинцетом.

— Дерево?

— Похоже.

— Сосна?

— Не знаю.

— Сохраните.

Лебедев завернул щепку.

Соболев ещё раз осмотрел подошвы.

Почти чистые.

Ни уличной грязи, ни песка, ни снега.

— Она пришла сюда не с улицы, — сказал Лебедев.

— Или ботинки вымыли.

— Зачем?

— Чтобы мы задавали именно этот вопрос.

Они забрали фотографию, пальто, ботинки и найденный ключ с цифрой девять.

Перед тем как уйти, Соболев задержался у стены, возле которой начинались следы.

Камень оставался влажным.

Он приложил ладонь.

Холод.

Но в одном месте почувствовал что-то ещё.

Слабую дрожь.

Будто внутри стены проходила вода.

— Лебедев.

Тот подошёл.

— Слышите?

Он приложил ухо.

Несколько секунд ничего.

Потом где-то далеко в кладке раздался короткий звук.

Тук.

Пауза.

Тук.

Пауза.

Тук.

Лебедев медленно выпрямился.

— Опять три.

Соболев убрал руку.

— Уходим.

— Не будем ломать стену?

— Не сегодня.

— Почему?

— Потому что человек, который устроил здесь всё это, очень хочет, чтобы мы ломали именно то, на что он показывает.

Они поднялись наверх.

Светозаров был мёртв.

Но его дом продолжал хранить вещи, о которых он не успел — или не захотел — рассказать.

И теперь среди них лежало письмо Софьи Радович, написанное через два дня после её официального исчезновения.

«Я жива».

Соболев пока не знал, верить ли этим двум словам.

Но Эльснер утверждал обратное.

Он видел Софью мёртвой.

Значит, один из двух документов лгал.

Или время событий было совсем не таким, каким его представляли тридцать лет.

Утром первым пришёл ответ из дома Константина Юльевича Фаренгофа.

Лебедев появился в кабинете Соболева около восьми с запиской.

— Четвёртый действительно получил медальон.

Соболев поднял глаза.

— Когда?

— Ночью. Между часом и двумя.

— Кто доставил?

— Никто не видел.

— Где нашли?

— На подоконнике зимнего сада.

— Внутри дома?

— Да.

— Следы проникновения?

— Пока нет.

— Сам Фаренгоф жив?

— Жив. И очень хочет видеть вас.

— Пусть подождёт.

Лебедев удивился.

— После того, что случилось со Светозаровым?

— Именно поэтому.

Соболев достал фотографию маски, снятой с лица Доремецкого.

Рядом положил найденный снимок Софьи.

— Сейчас меня интересует это.

Лебедев посмотрел.

— Маска.

— Да.

— Эльснер сказал, что её сделали при жизни Софьи.

— Сказал.

— Тогда всё объясняется.

— Что именно?

— Убийца нашёл старую форму.

— Где?

Лебедев замолчал.

— Вот поэтому ничего пока не объясняется.

Соболев подвинул снимки ближе.

— Если маска действительно повторяет лицо Софьи, нужно установить её происхождение точно. Не «похожа», не «так кажется», а кто сделал, когда и сколько экземпляров существовало.

— А Фаренгоф?

— Два человека уже возле него. Ещё двоих отправим сейчас.

— Он четвёртый.

— И убийца прекрасно знает, что мы это понимаем. Поэтому прежде чем бежать туда по его команде, закончим с тем, что относится ко второй смерти.

Лебедев кивнул.

— Эльснер?

— К нему.

Густав Карлович открыл не сразу.

Когда наконец появился в дверях, выглядел человеком, который тоже почти не спал.

— Вы опять.

— Мы ещё не закончили первый разговор.

— Я заметил.

Соболев вошёл.

Эльснер не возражал.

На столе стояла чашка остывшего кофе. Рядом лежала раскрытая медицинская книга.

Соболев положил перед врачом фотографию маски.

— Кто её сделал?

Эльснер посмотрел.

На мгновение лицо его изменилось.

— Я уже говорил: скульптор.

— Имя.

— Не помню.

— Густав Карлович, сегодня ночью умер третий человек из вашей компании.

Эльснер поднял глаза.

— Платон?

— Да.

Врач закрыл глаза.

Несколько секунд молчал.

— Как?

— Вода.

Эльснер резко встал.

— Где?

— В Неве.

— Нет.

— Тело нашли подо льдом.

— Нет.

Теперь слово прозвучало иначе.

Не как отрицание услышанного.

Как страх.

— Что именно «нет»?

Эльснер прошёл к окну.

— Так не должно было быть.

— Почему?

— Потому что Платон…

Он остановился.

— Продолжайте.

— Ничего.

— Он боялся Невы.

— Все мы чего-нибудь боялись после той ночи.

— Но ему прислали: «Третий вспомнит воду».

Эльснер медленно повернулся.

— Значит, человек знает порядок.

— Какой порядок?

Врач не ответил.

— Второй увидел. Третий вспомнил воду. Теперь четвёртый получил медальон.

Это подействовало.

— Кто?

— Фаренгоф.

Эльснер опустился в кресло.

— Тогда времени мало.

— На что?

— Я не знаю.

— Вы только что сказали обратное.

— Я знаю лишь, что номера соответствовали ролям в последнем сеансе.

— Роль Фаренгофа?

Эльснер сжал губы.

— Спросите у него.

— Спрошу. После вас.

Он снова показал фотографию.

— Маска.

Эльснер устало провёл рукой по лицу.

— Адольф Ремигович Крелль.

— Скульптор?

— Да.

— Петербургский?

— Жил на Васильевском острове.

— Зачем князь Радович заказал маску живой дочери?

— Он говорил, что хочет сохранить её лицо.

— До смерти?

Эльснер посмотрел на него.

— Не употребляйте это слово так легко.

— Почему?

— Потому что Сергей Всеволодович считал лицо важнее тела.

Соболев ничего не сказал.

— Объясните.

— Не могу.

— Не хотите.

— Возможно.

— Когда изготовили маску?

— За несколько месяцев до последнего сеанса.

— Софья согласилась?

— Да.

— Вы присутствовали?

— Нет. Видел готовую.

— Один экземпляр?

Эльснер немного помедлил.

Соболев заметил.

— Сколько?

— Я видел один.

— Это другой ответ.

Врач раздражённо посмотрел на него.

— Я не скульптор.

— Что стало с маской после гибели Софьи?

Эльснер вздрогнул.

Соболев сразу уловил.

— После гибели?

Слишком поздно.

Врач отвёл взгляд.

— Вы только что назвали её погибшей.

— Оговорился.

— Нет.

— Дмитрий Петрович…

— Вы видели Софью мёртвой?

Долгое молчание.

Соболев ждал.

Наконец Эльснер ответил:

— Да.

Лебедев перестал писать.

— Когда?

— На рассвете.

— Семнадцатого марта?

— Да.

— Где?

— В усадьбе.

— Причина смерти?

Эльснер сжал пальцы.

— Не сейчас.

— Вы врач. Вы установили смерть?

— Да.

— Уверены?

— Тогда был уверен.

Соболев уловил последнее слово.

— А теперь?

Врач посмотрел на него.

— Теперь вы показываете мне маску, которая должна была исчезнуть, письма, которые не должны были существовать, и рассказываете о Платоне под невским льдом. Я больше ни в чём не уверен.

— Что стало с телом Софьи?

— Не знаю.

— Вы видели его после рассвета?

— Нет.

— Почему?

— Нас выгнали из комнаты.

— Кто?

— Князь.

— А потом?

— Утром объявили, что Софья пропала.

— И вы промолчали?

Эльснер горько усмехнулся.

— Все промолчали.

— Восемь человек?

Врач посмотрел на него.

— Не заставляйте меня сейчас считать.

Соболев вернулся к маске.

— Что с ней сделал князь?

— Разбил.

— Вы видели?

— Да.

— Полностью?

— Ударил молотком несколько раз.

— И?

— Приказал слугам убрать обломки.

— Значит, вы не знаете, уничтожили ли их.

— Гипсовая форма была разбита.

— Форма или готовая маска?

Эльснер замер.

Очень короткая пауза.

Но Соболев её заметил.

— В чём разница? — спросил врач.

— Большая.

— Я не помню.

— Постарайтесь.

Эльснер подошёл к шкафу.

— Крелль делал отрицательную форму и затем отливку лица. Князь разбил то, что находилось у него.

— Готовую отливку?

— Кажется.

— А форма могла остаться у скульптора.

Эльснер медленно повернулся.

Теперь мысль дошла и до него.

— Возможно.

— Почему вы об этом раньше не подумали?

— Потому что тридцать лет считал эту вещь уничтоженной.

— Значит, теперь ищем Крелля.

Соболев взял фотографию.

У двери Эльснер сказал:

— Есть ещё кое-что.

Соболев остановился.

— В ночь сеанса Софья была в другой маске.

— Какой?

— Не гипсовой.

— Тогда в какой?

Врач побледнел.

— Князь сделал её сам. Кожаную. Закрывала всё лицо, кроме рта.

— Зачем?

— Говорил, что лицо отвлекает присутствующих.

— От чего?

Эльснер ответил не сразу.

— От того, кто через неё говорит.

Несколько секунд никто не произносил ни слова.

— Софья действительно говорила чужим голосом? — спросил Лебедев.

Эльснер посмотрел на него.

— В ту ночь я слышал мужской голос из её рта.

— Вы были врачом. Объяснение?

— Тогда не нашёл.

— А сейчас?

Эльснер опустил глаза.

— Сейчас я слишком хорошо знаю, насколько легко обмануть слух.

Соболев уже открыл дверь.

— И насколько легко обмануть врача?

Эльснер ничего не ответил.

Адольф Ремигович Крелль умер в 1895 году.

Это удалось выяснить довольно быстро.

Он действительно держал мастерскую на Васильевском острове, выполнял скульптурные портреты, посмертные маски, гипсовые слепки и декоративные работы для состоятельных домов.

После смерти мастерская некоторое время принадлежала дочери — Марте Адольфовне.

Её нашли к полудню.

Женщина жила в тихом доме неподалёку от Малого проспекта. Ей было за шестьдесят, но держалась она прямо и говорила твёрдо.

Соболев положил перед ней фотографию маски.

— Узнаёте?

Марта Адольфовна вздрогнула.

Совсем немного.

Но достаточно.

— Где вы это нашли?

— Значит, узнаёте.

Женщина долго смотрела на белое лицо.

— Это работа отца.

— Софья Радович?

Она подняла глаза.

— Да.

— Вы её знали?

— Нет.

— Тогда откуда знаете имя?

— Отец говорил.

— Когда?

— Давно.

— Сколько экземпляров существовало?

Марта Адольфовна сразу насторожилась.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что один экземпляр нашли на лице убитого человека.

Она побледнела.

— Не может быть.

— Уже было.

Женщина села.

— Я думала, всё уничтожено.

— Что именно?

— Слепки.

Соболев наклонился вперёд.

— Значит, их было несколько.

— Отец почти никогда не делал только одну форму.

— Почему?

— Гипс ломается. Заказчик может потребовать повторную отливку. Рабочую форму хранили.

— Князю Радовичу отдали что?

— Готовую маску.

— А форма осталась у вашего отца?

— Да.

Лебедев посмотрел на Соболева.

— Долго?

— До его смерти.

— Вы видели?

— Несколько раз.

— Где хранилась?

— В задней комнате мастерской.

— Что с ней стало?

Марта Адольфовна опустила глаза.

— Исчезла.

— Когда?

— Осенью девяносто пятого.

— После смерти вашего отца?

— Через несколько недель.

— Взлом?

— Нет.

— Кто имел доступ?

— Я. Один старый ученик отца. Дворник. Иногда приходили прежние заказчики за оставленными вещами.