Следователь царской канцелярии Дмитрий Соболев. Девятая дверь.
- -
- 100%
- +
— С 1883 года?
— Да.
— Почему?
— Не хочу говорить.
— Вы думаете, вас хотят утопить?
— Я ничего не думаю.
— Ваш страх думает за вас достаточно хорошо.
Соболев дал распоряжения охране.
Никого не впускать без проверки.
Еду и питьё принимать только через одного назначенного человека.
Окна не открывать.
Печь и дымоход осмотреть.
Светозаров слушал.
— А вы останетесь?
— Нет.
— Дмитрий Петрович…
— Страх заставил Тальберга запереться. Доремецкий тоже оказался в комнате, которую считал безопасной. Убийца использовал их желание спрятаться.
— Вы хотите сказать, что здесь я тоже не защищён?
— Я хочу сказать, что стены защищают только от тех способов, которые мы предусмотрели.
Светозаров побледнел.
У двери Соболев остановился.
— И последний вопрос. Человек, которого вы видели умершим, был князем Радовичем?
— Нет.
Ответ прозвучал мгновенно.
Соболев кивнул.
— Благодарю.
Старик понял, что сказал больше, чем хотел.
На улице Лебедев заговорил первым:
— Значит, в ту ночь был ещё один мертвец.
— Возможно.
— Светозаров сказал прямо.
— Он сказал, что видел смерть человека. Это не одно и то же с установленной смертью.
— Вы невозможны.
— Поэтому пока жив.
Следующим был Эльснер.
Густав Карлович жил на Кирочной в просторной квартире, половину которой превратил в кабинет и небольшую лабораторию.
Дверь открыл сам.
Высокий, сухощавый, с короткой седой бородой и светлыми глазами.
— Дмитрий Петрович Соболев?
— Да.
— Я знаю.
— Тогда знаете, зачем пришёл.
— Из-за Павла и Александра.
— И Софьи Радович.
Улыбка исчезла.
— Входите.
В кабинете стояли медицинские шкафы, химическая посуда, микроскоп, банки с препаратами.
Соболев заметил бутыль хлороформа.
Эльснер проследил за его взглядом.
— Если собираетесь спросить, могу ли я достать хлороформ, отвечу сразу: могу. Как и любой врач.
— И знаете, как им убить.
— Любое лекарство можно превратить в яд.
— Через гипсовую маску?
Эльснер побледнел.
— Какую маску?
— Женскую.
Врач отвёл взгляд.
— Софьи?
Соболев ничего не сказал.
Эльснер понял, что выдал себя.
— Такая маска существовала? — спросил Соболев.
— Да.
— Когда её сделали?
— При жизни Софьи.
— Кто?
— Скульптор. Имени не помню.
— Значит, посмертной она не была.
— Нет.
Это меняло одну из деталей.
Не убирало ужас.
Но делало его рукотворным.
— Светозаров назвал Круг.
Эльснер посмотрел на него.
— Значит, испугался сильнее, чем я думал.
— Вы входили в него?
— Да.
— Сколько человек?
— Девять.
— Включая Софью?
Эльснер помолчал.
— Вы уже задавали этот вопрос Платону.
— Теперь вам.
— Ответа не получите.
— Почему?
— Потому что вы считаете людей. А мы тогда считали совсем другое.
Соболев запомнил.
— Что?
— Собрания. Роли. Сеансы.
— Последний был девятым?
Эльснер ничего не ответил.
— Значит, да.
— Я этого не сказал.
Соболев достал список.
— Кого не хватает?
Врач посмотрел на пустую строку.
— Одного.
— Имя.
— Нет.
— Он умер в ту ночь?
Эльснер медленно подошёл к окну.
— Да.
— Вы были врачом. Констатировали?
После долгой паузы:
— Да.
— Причина смерти?
— Не скажу.
— Почему?
— Потому что тогда придётся рассказать всё остальное.
— Именно этого я хочу.
Эльснер повернулся.
— А я тридцать лет делал всё, чтобы этого не случилось.
— Доремецкий однажды сказал, что вы должны были остановить старика.
Лицо врача стало жёстким.
— Кто вам это сообщил?
— Его камердинер.
Эльснер тихо выругался.
— Стариком был Сергей Всеволодович Радович?
Молчание.
— Он проводил над Софьей опыт?
— Не называйте это опытом.
— А как?
— Он говорил: сеанс.
— Спиритический?
— Сначала.
Соболев уловил слово.
— А потом?
Эльснер закрыл глаза.
— Вы слишком быстро идёте.
— Убийца идёт быстрее.
— Платон получил медальон?
— Да.
Врач резко открыл глаза.
— Какой номер?
— Три.
— Что написано?
— «Третий вспомнит воду».
Лицо Эльснера стало серым.
— Увезите его.
— Куда?
— Из Петербурга.
— Почему?
— Увезите.
— От Невы?
Эльснер промолчал.
— Светозаров тоже её боится.
— Тогда хотя бы один раз в жизни послушайте чужой страх.
— Что произошло с водой?
— Не могу.
— Вы были врачом. Ваша роль?
Эльснер посмотрел на него.
— Следить, чтобы Софья осталась жива.
Тишина.
— И она осталась?
Врач отвернулся.
— Уходите.
— Вы не справились?
— Уходите.
— Софья умерла в ту ночь?
Эльснер резко повернулся.
В его лице была не злость.
Старая боль.
— Дмитрий Петрович, вы думаете, что правда всё исправляет. Нет. Иногда она просто даёт правильные имена тому, с чем человек и так живёт каждую ночь.
— Пока ваша ложь дала два трупа.
Эльснер ничего не ответил.
Соболев направился к двери.
— Получите медальон — сообщите немедленно.
— Не получу.
Соболев остановился.
— Потому что вы не четвёртый?
Врач понял ошибку.
— Я ничего не сказал.
— Сказали достаточно.
У самой двери Эльснер окликнул:
— Дмитрий Петрович.
Соболев обернулся.
— Если Платон назовёт вам восьмого человека…
— Да?
— Не верьте сразу.
— Почему?
— Потому что тридцать лет назад мы договорились лгать именно об этом имени.
На улице Лебедев долго молчал.
— Значит, существует ложное имя.
— Возможно.
— Они заранее подготовили легенду.
— Похоже.
— Зачем?
— Потому что тот человек был важен.
— Опасен?
— Или слишком высоко стоял.
Они вернулись к экипажу.
— В Канцелярию? — спросил Лебедев.
— Сначала отправьте человека к Светозарову.
— Мы только что оттуда.
— Поэтому и отправьте.
— Вы чего-то ждёте?
Соболев посмотрел на серое зимнее небо.
— Я жду, что убийца снова заставит нас считать, будто мы успели.
В Канцелярии их встретил дежурный.
Он почти выбежал навстречу.
— Дмитрий Петрович!
— Что случилось?
— Из городской полиции прислали человека. Вас ищут.
— Откуда?
— С Невы.
Лебедев медленно повернул голову.
— Где именно?
— У Литейного моста.
Соболев почувствовал холод, не имевший отношения к улице.
— Что произошло?
— Нашли тело.
— Чьё?
— Пока не достали.
— Почему?
Дежурный сглотнул.
— Оно подо льдом.
— Тогда рубите лёд.
— Не могут понять, где рубить.
— Объясните.
— Человек лежит примерно в двух саженях от берега. Прямо подо льдом. Но проруби нет.
Несколько секунд стояла тишина.
Лебедев произнёс:
— Светозаров.
Соболев уже надевал шинель.
— Почему вызвали нас?
— Потому что у покойника в руке белая дощечка.
— Что написано?
— «ТРЕТИЙ ВСПОМНИЛ».
До Литейного моста ехали молча.
На льду уже собрались городовые и несколько рабочих. Любопытных оттесняли к набережной.
Соболев спустился первым.
Мороз крепчал.
Снег под ногами скрипел.
— Где?
Городовой указал вперёд.
Под мутно-прозрачной толщей льда темнело человеческое тело.
Мужчина лежал на спине, лицом вверх.
В одной руке была зажата белая дощечка.
Чёрные буквы читались даже сверху:
ТРЕТИЙ ВСПОМНИЛ.
Соболев подошёл ближе.
Опустился на колено.
Лицо покойника находилось почти у самой нижней поверхности льда.
Платон Андреевич Светозаров.
Человек, которого несколько часов назад Соболев оставил в собственном доме под охраной четырёх полицейских.
Лебедев обошёл место по кругу.
— Дмитрий Петрович.
— Вижу.
— Проруби нет.
Лёд выглядел сплошным.
Старым.
Никаких свежих рубленых краёв.
Никакой молодой ледяной корки.
Никакой полыньи.
Соболев прижал ладонь к поверхности.
Толстый зимний лёд.
Он поднял лампу.
Осмотрел трещины.
Воздушные пузырьки.
Белёсые прожилки.
Всё казалось естественным.
Слишком естественным.
— Кто обнаружил?
— Рабочий с пристани, — ответил городовой. — Увидел тёмное пятно.
— Кто первым подошёл?
— Я.
— Лёд трогали?
— Нет. Ждали вас.
— Правильно.
— Есть ещё странность.
Соболев поднялся.
— Какая?
— Следов до тела не было.
— В каком смысле?
— До того, как подошли мы. Снег вокруг лежал чистый.
Лебедев посмотрел назад.
Действительно, цепочка человеческих следов начиналась только там, где прошли городовые.
— Снег мог замести старые, — сказал он.
Городовой покачал головой.
— Последние часы почти не мело.
Соболев снова посмотрел вниз. На груди Светозарова блеснуло серебро. Медальон.
Даже через лёд была различима цифра три.
Лебедев тихо произнёс:
— Утром он был дома. Под охраной. Теперь здесь. Под старым льдом.
Соболев ничего не ответил.
Впервые с начала расследования перед ним находилось не просто хорошо подготовленное впечатление.
Он пока не видел механизма.
Ни одного.
И именно поэтому спешить с выводом было нельзя.
— Всех четверых, кто охранял Светозарова, изолировать друг от друга, — сказал он. — Допросим отдельно.
— А тело?
— Сначала фотографируем весь участок. Потом размечаем лёд. Только после этого рубим.
Лебедев кивнул, но не уходил.
— Вы думаете, это тоже можно объяснить?
Соболев посмотрел на мёртвое лицо под толщей льда.
— Можно объяснить всё, что сделал человек.
— А если…
— Пока у нас нет доказательств, что здесь действовал кто-то другой.
Он отошёл на несколько шагов, затем остановился.
Что-то маленькое чернело во льду рядом с правой рукой Светозарова.
Соболев наклонился.
Не пузырёк воздуха.
Не трещина.
Тонкая полоска чёрного материала.
Он попросил лампу.
На ней виднелись белые буквы.
Два слова:
«ВОДА ПОМНИТ».
Лебедев прочитал через его плечо.
— Он это тоже держал?
— Нет. Лента находится внутри льда отдельно.
— Значит, её заморозили вместе с телом.
Соболев не ответил.
Где-то под ногами глухо треснул лёд. Один из городовых невольно перекрестился.
Лебедев посмотрел вниз.
— Показалось, будто ударили снизу.
— Лёд работает на морозе.
— Я знаю.
— Тогда не приписывайте ему намерений.
Лебедев промолчал.
Соболев снова посмотрел на тело.
Третий вспомнил воду. И теперь следствию предстояло понять, каким образом человек, которого охраняли в доме на Петроградской стороне, за несколько часов оказался под толстым невским льдом.
Без проруби. Без следов.
И, по всем внешним признакам, так, словно пролежал там с самого начала зимы.
ГЛАВА
IV
СЛЕДЫ, КОТОРЫХ НЕ БЫЛО
«Мёртвые не возвращаются. Но иногда возвращается то, что осталось после них».
Из записок доктора А. Н. Вельского, 1889 год
Лёд рубили почти сорок минут.
Соболев настоял, чтобы рабочие начали ниже по течению и не трогали участок непосредственно над телом, пока фотограф не закончит съёмку.
Дважды вспыхнул магний.
На короткое мгновение ночная Нева становилась ослепительно белой: чёрные фигуры людей, ледяная гладь, мост, далёкие фонари — всё возникало с невозможной резкостью, словно кто-то освещал не реку, а огромный мёртвый зал.
Потом темнота возвращалась.
И каждый раз казалась гуще.
Рабочие орудовали пешнями молча.
Лёд оказался толстым.
Соболев наблюдал за каждым ударом.
— Сколько? — спросил он, когда из проруби начали вытаскивать первые крупные куски.
Старший рабочий опустился на колено, посмотрел на кромку.
— Вершка четыре с половиной. Местами пять.
— Толщина одинаковая?
— Здесь — почти.
— Если бы на этом месте была прорубь, потом замёрзшая заново, вы заметили бы?
Мужчина посмотрел на Соболева так, словно вопрос был слишком прост.
— Конечно.
— По чему?
— Молодой лёд другой. Цвет, слои, пузыри. Да и спайка видна.
— Здесь есть?
Рабочий покачал головой.
— Нет.
— Уверены?
— Двадцать лет зимой по Неве хожу.
Соболев продолжал смотреть на него.
Рабочий понял.
— Уверен, Дмитрий Петрович. Этот лёд давно не вскрывали.
— Насколько давно?
Мужчина пожал плечами.
— Недели. Может, больше.
Лебедев стоял рядом. Он не переспросил. Оба знали одно и то же.
Несколько часов назад Платон Андреевич Светозаров сидел в своём кабинете, говорил с ними и боялся выходить из дома.
Теперь лежал подо льдом, который, если верить опытному человеку, никто не тревожил уже не первую неделю.
Соболев убрал часы в карман.
— Продолжайте.
Прорубь сделали в нескольких аршинах от тела. Под лёд завели длинный багор.
Первый раз крюк прошёл мимо.
Со второго зацепил одежду.
Тело сдвинулось.
Лебедев наклонился.
Светозаров медленно поплыл под ледяной толщей к проруби.
Горизонтально.
Почти не опускаясь вниз.
— Осторожнее, — сказал Соболев.
Рабочий ослабил верёвку.
Тело остановилось.
На несколько секунд показалось, что мертвец лежит лицом к ним сразу под прозрачным потолком льда и смотрит вверх.
— Почему он держится так высоко? — спросил Лебедев.
— Воздух в одежде. Течение. Плотность воды.
— А если пролежал здесь долго?
Соболев посмотрел на него.
— Он не пролежал здесь долго.
Это было первое, в чём он был уверен.
Тело подтянули к проруби.
Сначала появилась рука.
Потом плечо.
Наконец голова.
Когда лицо Светозарова вышло из чёрной воды, стоявший рядом городовой отвернулся.
Глаза покойника оставались открыты.
На ресницах почти сразу начал схватываться иней.
Тело уложили на брезент.
Соболев подошёл.
Белая дощечка всё ещё была зажата в правой руке.
ТРЕТИЙ ВСПОМНИЛ.
Пальцы пришлось разгибать по одному.
— Если табличку вложили после смерти, — сказал Лебедев, — могли дождаться окоченения.
— Могли.
— А если он сжал её сам?
— Тогда вопрос становится хуже.
На запястьях Светозарова темнели узкие полосы.
Следы давления.
Соболев присел.
— Связывали.
Лебедев коснулся взглядом второй руки.
— Не сильно.
— Достаточно, чтобы удерживать.
На шее повреждений не было.
На лице тоже.
Соболев перевёл взгляд на ноги.
И остановился.
Домашние туфли.
Тёмная мягкая кожа.
Вышитые инициалы.
Те самые, в которых Светозаров сидел перед ними в кабинете.
— Он даже не переобулся, — тихо сказал Лебедев.
Соболев осмотрел подошву.
Чистая.
Никакой уличной грязи.
Никакого песка.
Следов снега тоже не было.
— Значит, сам по улице не шёл.
— Его вынесли.
— Или вывезли.
На левом носке туфли темнело пятно.
Соболев провёл по нему краем платка.
Поднёс к лицу.
Запах был слабым.
Не химическим.
Смолистым.
Сладковатым.
— Что?
Соболев снова понюхал.
— Ладан.
Лебедев посмотрел на мертвеца.
— Откуда на домашней туфле ладан?
— Вот это хороший вопрос.
Судебный врач приехал минут через двадцать.
Доктор Михайловский был сухим пожилым человеком с привычкой смотреть на покойников так, словно те нарушили профессиональную договорённость и умерли в чрезвычайно неудобный момент.
— Утопленник? — спросил он.
— Возможно.
— Тогда почему не отправили сразу в морг?
— Потому что вечером он был жив.
Михайловский перестал снимать перчатки.
— Когда именно?
— Несколько часов назад.
Врач посмотрел на Светозарова.
Потом на лёд.
— А под ним он давно?
— По словам рабочих, лёд над телом старый.
— Хорошо.
В голосе врача появилось другое выражение.
Уже не раздражение.
Интерес.
Он присел возле покойника.
Осмотр затянулся.
Соболев не мешал.
Наконец Михайловский сказал:
— Предварительно смерть действительно свежая. Пять-шесть часов, возможно немного больше. Точнее после вскрытия.
Лебедев посмотрел на лёд.
— Значит, одно из двух невозможно.
— В медицине я стараюсь избегать слова «невозможно», — сказал врач.
— А в физике?
— Это не моя служба.
Он продолжил осмотр.
— Утопление пока не подтверждаю.
— Почему?
— Цвет кожи, состояние губ — подходит. Но внешне слишком мало. Нужны лёгкие.
— На теле раны?
— Серьёзных не вижу.
Врач открыл рот покойника.
Замер.
— А вот это уже зачем?
— Что?
Михайловский взял пинцет.
Изо рта Светозарова он осторожно извлёк тёмный лепесток.
Почти чёрный.
По краю — глубокий бордовый оттенок.
Лебедев нахмурился.
— Цветок?
— Похоже на розу, — ответил врач.
Соболев взял лупу.
— Один лепесток?
Михайловский снова осмотрел рот.
— Нет.
Он извлёк второй.
Потом третий.
Четвёртый.
Всего девять.
Лебедев медленно поднял глаза.
Никто не произнёс число.
Оно и без того присутствовало между ними.
Соболев посмотрел на лепестки.
— В лёгкие они попасть не могли?
— Если человек был без сознания — могли попасть в дыхательные пути. Проверю.
— Сохраните каждый отдельно.
— Вы всерьёз хотите нумеровать лепестки?
— Хочу знать, случайно ли их девять.
Михайловский снова склонился над телом.
Через несколько секунд нахмурился.
— Расстегните рубашку.
На груди Светозарова под бельём обнаружился круглый ожог размером примерно с серебряный рубль.
Красный по краям.
Белёсый в центре.
— При жизни? — спросил Соболев.
Врач осторожно надавил на кожу.
— Да. Реакция тканей есть.
— Чем?
— Нагретым металлом.
Соболев поднёс лампу.
Ожог был не сплошным.
В нём различались тонкие линии.
Окружность.
И девять коротких расходящихся штрихов.
Лебедев произнёс:
— Круг.
Соболев ничего не сказал.
— Вы раньше видели такой знак? — спросил Михайловский.
— Нет.
Врач ещё некоторое время смотрел.
— А я будто видел.
Соболев поднял голову.
— Где?
— Не вспомню сразу. Может быть, в книге.
— Медицинской?
— Не уверен. Возможно, в старом труде о месмеризме или спиритических опытах. Тогда этим увлекались даже вполне образованные люди.
— Вспомните.
— Постараюсь.
Соболев взглянул на тело.
Девять лепестков.
Знак на груди.
Третий медальон.
Слишком много символов.
И всё же под ними должна была находиться механика.
Орудие.
Время.
Маршрут.
Человек.
Он отказывался верить, что убийца сделал невозможное.
Но пока убийца оставался впереди.
— В морг, — сказал Михайловский.
— Одежду отдельно. Воду из лёгких — если она там есть — сохранить.
Врач посмотрел на Соболева.
— Вы собираетесь исследовать невскую воду?
— Да.
— На что?
— Пока на всё.
— Очень научный подход.
— Этот труп лежал подо льдом, который старше его смерти. Мне позволительно быть любознательным.
...
Четверых полицейских, охранявших Светозарова, развели по разным комнатам.
Первым вызвали городового Крылова.
Молодой крепкий парень держался прямо, но слишком часто облизывал губы.
— Где вы находились после нашего отъезда?
— В передней.
— Светозаров оставался в кабинете?
— Да.
— Видели его?
— Несколько раз.
— Последний раз когда?
Крылов задумался.
— Около шести.
— Точно?
— Часы пробили.
— Он выходил?
— До столовой. Потом вернулся.
— После шести кто-нибудь приходил?
— Доктор.
Соболев поднял глаза.
Лебедев перестал писать.
— Какой доктор?
— Эльснер.
Соболев некоторое время молчал.
— Представился?
— Да. Сказал, что старый друг хозяина.
— Во сколько?
— Без четверти семь примерно.
— Почему вы его впустили?
— Платон Андреевич сам велел.
— Вы его видели?
— Кого?
— Светозарова, когда он велел.
— Нет. Дверь кабинета была прикрыта.
— Тогда откуда приказ?
— Из кабинета.
— Голос?
— Да.
— Вы уверены, что голос принадлежал Светозарову?
Крылов растерялся.
— Я тогда не сомневался.
— А теперь?
Молодой человек опустил взгляд.
— Теперь уже не знаю.
— Опишите Эльснера.
— Высокий. Худой. Седая борода. Очки.
Лебедев быстро посмотрел на Соболева.
Настоящий Эльснер очков не носил.
— Сколько пробыл?
— Минут двадцать.
— Вы видели, как он вышел?
Крылов замялся.
— Нет.
— Почему?
— Меня позвали во двор.
— Кто?
— Другой городовой.
— Зачем?
— Сказал, что кто-то бросил что-то в окно караульной комнаты.
— Разбили стекло?
— Нет.
— Нашли предмет?
— Нет.
— И сколько вас не было в передней?
— Минуты три. Может, четыре.
— Когда вернулись?
— Доктора уже не было.
— Светозарова после этого видели?
— Нет.
— Почему не проверили?
Крылов побледнел.
— Мне сказали, что хозяин не хочет, чтобы его беспокоили.
— Кто сказал?
— Слуга.
— Какой?
— Фёдор.
Соболев отложил карандаш.
— Всё.
Второй городовой подтвердил почти то же самое.
Но никакого брошенного предмета он не видел.
— Я услышал звон, — сказал он. — Будто стекло ударили. Вышел. Ничего.
— Зачем позвали Крылова?
— Подумал, может, со стороны улицы кто-то.
— Вы оба ушли от двери одновременно?
— На пару минут.
— А двое наружных?
— Оставались на местах.
— Задняя дверь?
— Под наблюдением.
— Окна?
— Тоже.
Соболев помолчал.
— Значит, человек, вошедший как Эльснер, из дома не выходил.
Городовой побледнел.
— Получается…
— Не говорите это слово.
Третьим вызвали Фёдора.
Слуга Светозарова прослужил в доме шестнадцать лет. Говорил он медленно, будто боялся не Соболева, а собственных воспоминаний.
— После визита врача вы видели хозяина?
— Да.
— Когда?
— Около половины восьмого.
— Где?
— В кабинете.
— Разговаривали?
— Нет.
— Почему?
— Он сидел у камина.
— Лицо видели?
Фёдор помедлил.
— Нет.
— Почему?
— Сидел спиной к двери.
— Двигался?
— Не помню.
— Вы входили далеко?
— Поставил ужин и вышел.
— Во что он был одет?
— В халат.
— Какой?
— Бордовый.
Соболев посмотрел на Лебедева.
Светозарова достали из Невы в тёмном сюртуке.
— Вы уверены?
— Да.
— Ужин потом забрали?
— Около девяти я вернулся.
— Что увидели?
Фёдор побледнел.
— Хозяина не было.
— Окна?
— Закрыты.
— Дверь?
— Открылась как обычно.
— Ужин?
— Нетронутый.
— Вино?
— Тоже.
— В комнате что-нибудь изменилось?
Слуга молчал.
Соболев заметил.
— Говорите.
— На ковре была вода.
— Где?
— Возле кресла.
— Много?
— Лужица.
— Графин мог пролиться?
— Нет. Он стоял полный.
— Вода была чистой?
Фёдор сглотнул.
— Нет.
— Что значит «нет»?
— Пахла.
Лебедев поднял голову.
— Чем?
Слуга ответил тихо:
— Рекой.
Несколько секунд никто не говорил.
— Вы знаете запах Невы?
Фёдор посмотрел на него почти с обидой.
— Я здесь родился.
— Что ещё было в воде?
— Что-то зелёное.
— Что?
— Будто кусочек водоросли.
— Где сейчас?
— Я выбросил.
Лебедев выдохнул сквозь зубы.
Соболев не отреагировал.
— Ещё что-нибудь?
Фёдор долго думал.
— След.
— Какой?
— Ноги.
— Ботинок?
Слуга медленно покачал головой.
— Босой.
...
Через полчаса Соболев и Лебедев снова ехали к дому Светозарова.
Лошади шли тяжело по свежему снегу.