- -
- 100%
- +
— Можно?
Берест надел перчатки.
— Теперь можно.
...
Кабинет Звягина оказался просторным, но не парадным.
Книжные шкафы занимали две стены. Большой письменный стол стоял ближе к окну. Возле него — два кресла.
На ковре оставались метки, обозначавшие положение тела.
Берест остановился у двери.
Не вошёл сразу.
Посмотрел.
— Его нашли здесь?
— Да.
Гущин показал.
— Головой примерно сюда. Один удар. Судя по предварительному заключению, смерть могла наступить практически сразу.
— Защитные повреждения?
— Пока не нашли.
— Значит, нападения не ожидал. Или не успел понять.
— Вероятно.
Берест посмотрел на бронзовую фигурку, теперь лежавшую в прозрачном пакете на отдельном столике.
Небольшая тяжёлая скульптура — всадник на коне.
— Она откуда?
— Стояла на этом шкафу.
— Уверены?
— Жена и сын подтвердили.
— Отпечатки?
— Поверхность протёрта. Есть смазанные следы, ничего пригодного. Криминалисты нашли несколько волокон в углублениях, но пока непонятно, имеют ли они отношение к убийству. Вещь старая, её могли брать в руки десятки раз.
Берест наклонился, не касаясь пакета.
— Запишите отдельно.
— Уже.
— Хорошо.
Он подошёл к столу.
Один ящик был открыт.
— Взлом?
— Нет.
— Что пропало?
— Большая папка с документами.
— Откуда известно?
— Жена сказала, что видела её днём. Сын тоже.
— Содержимое?
— Не знают.
— Больше ничего?
— Деньги, часы, техника — всё на месте.
— Значит, если папку действительно забрали, тот, кто её забрал, мог знать, зачем она нужна.
— Мы тоже так думаем.
Берест посмотрел на него.
— Я пока так не думаю.
— Но вы только что сказали…
— Я сказал «мог». Это полезное слово, Лев Борисович. Оно оставляет место для других вариантов.
Гущин вздохнул.
— Теперь понимаю Сафронова.
Игнат отошёл от стола.
— Что с периодом смерти?
— Предварительно — между десятью и одиннадцатью вечера. Точнее после вскрытия.
— Хорошо.
— Хорошо?
— Чем шире, тем меньше соблазн изображать точность там, где её нет.
— Но нам нужно установить последовательность.
— Конечно. Только не надо заставлять медицинское заключение говорить больше, чем оно может.
Берест подошёл к окну.
Из кабинета был виден тёмный сад и часть подъездной дорожки.
— Камеры?
— Снаружи есть, но ничего полезного. Внутри нет.
— Хорошо.
— Вы сегодня второй раз радуетесь отсутствию информации.
— Нет. Я радуюсь отсутствию ложной уверенности.
Он повернулся.
— Теперь расскажите про алиби.
Гущин достал планшет.
— Лучше покажу внизу.
...
Они расположились в небольшой гостиной.
На столе лежала распечатанная схема.
Гущин положил рядом пять листов.
— Ирина Звягина. После ухода мужа некоторое время разговаривала с Вершининой в зимнем саду. Потом была в гостиной, готовила кофе. Её видели несколько человек.
Он положил следующий лист.
— Ольга Вершинина. Часть времени с Ириной, потом ходила на кухню, возвращалась. Её видел Павел.
Третий.
— Павел. Холл, затем бильярдная. Его встречал Карташ.
Четвёртый.
— Денис Карташ. Столовая, холл, бильярдная. Его видели Павел и Ремез.
Пятый.
— Александр Ремез. Холл, столовая, возле бильярдной. Его видели практически все.
Берест просмотрел листы.
— Практически?
— В разные моменты.
— Это не алиби.
— По отдельности — нет. Вместе получается почти непрерывная цепочка.
Гущин взял карандаш.
— Смотрите. Ирина видит Ольгу. Ольга потом встречает Павла. Павла видит Карташ. Карташа — Ремез. Ремеза вскоре снова видит Ирина. Плюс несколько дополнительных пересечений.
Он провёл линии.
— Если сопоставить показания, получается, что никто не мог подняться наверх, убить Звягина и вернуться незамеченным.
Берест посмотрел на схему.
— Получается?
— Пока да.
— А убийство получилось?
Гущин нахмурился.
— В каком смысле?
— Звягин мёртв?
— Разумеется.
— Тогда кто-то всё-таки смог.
— Именно поэтому вы здесь.
Игнат снова посмотрел на пять листов.
— Они могли сговориться?
— Теоретически. Практически не вижу смысла. Мотивы у них разные, отношения между некоторыми откровенно плохие. Карташ едва терпел Звягина. Сын конфликтовал с отцом. Жена что-то скрывает. Вершинина явно боится вопросов о финансах. Ремез…
— Что Ремез?
— Пока ничего. Старый партнёр. Выглядит наиболее спокойно.
— Это преступление?
— Пока нет.
Берест отложил листы.
— Кто главный подозреваемый?
Гущин улыбнулся.
— Наконец спросили.
— Я спросил, чтобы вы мне не отвечали.
— Не понял.
— Не говорите.
— Почему?
— Потому что после этого я начну читать материалы уже про него.
— Игнат Андреевич, мы всё равно должны строить версии.
— Обязательно. Но я предпочитаю сначала понять, на чём построена сама задача.
Он взял чистый лист.
— Давайте заново.
— Что заново?
Берест написал в верхней части страницы:
ЧТО МЫ ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЗНАЕМ?
Ниже провёл три вертикальные черты.
В первой колонке написал:
ФАКТ
Во второй:
ПРЕДПОЛОЖЕНИЕ
В третьей:
ЧУЖИЕ СЛОВА
Гущин некоторое время смотрел.
— Это ваша знаменитая нулевая версия?
— Не знаменитая.
— Сафронов рассказывал.
— Тогда тем более не знаменитая.
Игнат указал на первую колонку.
— Звягин мёртв. Факт.
Записал.
— Причина смерти — удар тяжёлым предметом. Пока предварительный, но достаточно надёжный факт.
Следующая строка.
— Фигурка могла быть орудием.
Он посмотрел на Гущина.
— Куда?
— В факты?
— Нет.
Берест записал во вторую колонку.
Фигурка — орудие убийства.
— Пока предположение.
— На ней кровь.
— Тогда сильное предположение. Экспертиза подтвердит — перенесём.
Он продолжил:
— Посторонних следов проникновения не найдено.
Первая колонка.
— В доме находились шестеро.
Гущин хотел что-то сказать.
Берест поднял палец.
— По словам присутствующих и по имеющимся данным. Пока достаточно.
Записал.
— Папка была на столе.
— Жена и сын подтверждают.
Берест написал в третьей колонке:
Папка находилась в кабинете.
— Почему не факт?
— Потому что мы её не видели. Два человека говорят, что видели. Возможно, это правда. Но пока это чужие слова.
Гущин улыбнулся.
— Так можно половину дела разобрать на части.
— В этом и смысл.
— А потом?
— Потом собрать обратно. Только уже правильно.
Берест посмотрел на схему алиби.
— Теперь главное.
Он взял лист с линиями, который составил Гущин.
— Вот это что?
— Перемещения.
— Нет. Это реконструкция перемещений.
— На основании показаний.
— Именно.
Игнат положил её в сторону.
— Значит, пока третья колонка.
— Вся?
— Вся.
Гущин откинулся на спинку кресла.
— Вы сейчас одним движением уничтожили работу половины группы.
— Нет. Я просто перестал называть её фактом.
В дверях появился молодой сотрудник.
— Лев Борисович, из морга звонили. Предварительно подтверждают один удар. Тяжёлым тупым предметом. Время пока не сужают.
— Спасибо.
Тот ушёл.
Берест посмотрел на Гущина.
— Вот видите. Один удар.
— И?
— Сколько времени нужно человеку, чтобы войти в комнату и один раз ударить другого человека?
— Несколько секунд.
— А чтобы подняться сюда и вернуться?
— Зависит от того, откуда.
— Конечно.
Игнат взял схему дома.
— Но почему тогда вы ищете длинный промежуток?
Гущин задумался.
— Потому что был разговор.
— Кто сказал?
— Звягин вызвал всех в кабинет, собирался что-то сообщить.
— Это означает, что с убийцей он долго разговаривал?
— Нет.
— Убийца искал оружие?
— Фигурка находилась в кабинете.
— Значит, искать не требовалось.
— Папка.
— Мы пока даже не знаем, искал ли её убийца.
Гущин несколько секунд смотрел на него.
— Вы хотите сказать, мы сами сделали преступление более длинным, чем оно было?
— Я пока ничего не хочу сказать.
Берест снова посмотрел на лист.
Пять фамилий.
Пять человек.
Множество пересечений.
Каждый кого-то видел.
Каждого кто-то видел.
На первый взгляд — плотная сеть, в которой невозможно исчезнуть.
Игнат взял карандаш.
— Давайте уберём время.
— Совсем?
— Пока да.
— Как тогда восстанавливать вечер?
— Не будем восстанавливать вечер.
— А что будем?
Берест перевернул лист схемы чистой стороной вверх.
Посередине написал пять фамилий:
ИРИНА.
ПАВЕЛ.
ВЕРШИНИНА.
КАРТАШ.
РЕМЕЗ.
— Для начала только одно.
— Что?
— Кто кого видел собственными глазами.
— У нас это уже есть.
— Нет. У вас есть рассказ о вечере. Мне пока не нужен рассказ.
Он положил карандаш рядом с листом.
— И ещё.
— Что?
— Я хочу первые показания. Самые первые. До уточнений, повторных разговоров и красивых схем.
Гущин посмотрел на него.
— Думаете, кто-то изменил показания?
— Не знаю.
— Тогда зачем?
Берест надел пальто, которое принесли из холла.
— Потому что сейчас вы показываете мне пять алиби.
— Они существуют.
Игнат застегнул пальто.
— Вот это мы и проверим.
Он посмотрел на лежащую на столе схему с аккуратными линиями.
— И больше не говорите мне, что здесь произошло невозможное убийство.
— Почему?
Берест взял чистый лист с пятью фамилиями.
— Потому что невозможность — это уже версия.
И вышел из комнаты.
ГЛАВА II
Нулевая версия
«Чтоб мудро жизнь прожить, знать надобно немало…»
Омар Хайям
Первые показания принесли через двадцать минут.
Берест за это время успел снова пройти по первому этажу, выпить чашку слишком крепкого кофе и отказаться от второй. Теперь он сидел в маленькой комнате рядом с гостиной, которую Звягин, судя по книжному шкафу и старому письменному столу, использовал то ли как домашнюю канцелярию, то ли как место для работы с корреспонденцией.
Гущин положил перед ним тонкую стопку распечаток.
— Это самые ранние записи. Часть сделана ещё ночью, до полноценных протоколов. Я попросил ничего не приводить в порядок и не заменять поздними версиями.
Берест посмотрел на него поверх первой страницы.
— Вот за это спасибо. Самые неудобные записи обычно самые полезные.
— Потому что люди ещё не успели придумать ложь?
— Потому что они ещё не успели придумать порядок. Ложь — отдельная проблема. Человек может совершенно честно ошибаться и при этом быть увереннее любого лжеца.
Гущин сел напротив.
— Тогда объясните, что именно вы собираетесь искать. Если не убийцу, не мотив и даже не точное время смерти, у меня начинает возникать ощущение, что мы занимаемся чем угодно, кроме расследования.
Игнат перевернул страницу.
— Убийцу мы будем искать обязательно. Только сначала я хочу понять, почему вы решили, что его невозможно найти.
— Я бы сформулировал иначе. У нас пять человек, каждый из которых в предполагаемый период смерти пересекался с другими. Ни у кого не видно достаточного окна.
— Вот уже два предположения в одной фразе.
— Какие именно?
— «Предполагаемый период» и «достаточное окно». Первое пока широкое. Второе вообще неизвестно какой длины.
Гущин усмехнулся.
— С вами действительно приходится следить за словами.
— Со словами всегда полезно следить. Особенно когда люди начинают использовать их вместо доказательств.
Он углубился в показания.
Первые записи сильно отличались от аккуратных схем, которые Гущин показывал утром.
Ирина Звягина:
После ухода мужа некоторое время оставалась в столовой. Потом разговаривала с Ольгой. Кажется, в зимнем саду. После этого пошла за кофе.
Павел:
Вышел в холл, пытался дозвониться. Потом был в бильярдной. Встречал Карташа, но не помнит, до того как подошёл к окну или после.
Ольга Вершинина:
Разговаривала с Ириной. Ходила на кухню за водой. Видела Павла в коридоре или возле входа в бильярдную.
Карташ:
Оставался в столовой. Потом выходил. Разговаривал с Павлом. В какой-то момент видел Ремеза.
Ремез:
После ужина находился преимущественно в общих помещениях. Разговаривал с Карташем. Видел Павла в бильярдной. Несколько раз встречал Ирину.
Берест дочитал последний лист и вернулся к первому.
— Здесь всё значительно лучше.
Гущин нахмурился.
— Для кого?
— Для расследования. Для красивого алиби значительно хуже.
— Поздние показания просто подробнее. Люди успокоились, вспомнили последовательность.
— Возможно.
— Вы опять используете своё любимое слово.
— Оно дешёвое и очень полезное.
Берест разложил пять листов веером.
— Посмотрите на формулировки. «Кажется». «Не помню». «В какой-то момент». «До или после». Это нормальная человеческая память о вечере, когда никто заранее не собирался запоминать собственные перемещения.
— А через несколько часов они могли восстановить порядок.
— Могли. Вопрос в другом: восстановили каждый отдельно или вместе.
Гущин задумался.
— Я уже сказал вам, что после обнаружения тела они какое-то время находились внизу.
— Именно поэтому пока ничего не утверждаю.
Игнат отодвинул показания.
— Давайте начнём ещё раньше.
— С чего?
— С момента убийства. Не с людей.
Гущин достал другую папку.
— Фотографии места, первичный осмотр, предварительные данные эксперта.
Берест открыл фотографии.
На первой кабинет был снят от двери.
Тело Звягина ещё лежало возле письменного стола. Опрокинутое кресло. Открытый ящик. Несколько листов бумаги на столе. На ковре, чуть в стороне от тела, бронзовый всадник.
На второй фотографии — крупный план головы погибшего.
На третьей — фигурка.
Берест задержался на ней.
— Масса?
— Чуть больше двух килограммов.
— Для такого повреждения достаточно.
— Эксперт считает так же.
— Тогда после заключения перенесём её из предположений в факты.
Гущин покачал головой.
— Если кровь погибшего на фигурке и форма повреждения соответствует выступающей части основания, что ещё вам нужно?
— Заключение специалиста. Я не судмедэксперт, а вы, насколько помню, тоже.
— Хорошо. Пусть пока будет предположение с очень высокой вероятностью.
— Так мне нравится больше.
Игнат приблизил фотографию.
Бронзовый всадник выглядел тяжёлым и неудобным. Конь поднят на дыбы, фигура закреплена на овальном основании. Поверхность тёмная, местами потёртая.
— Где она обычно стояла?
— На низком шкафу слева от письменного стола. Жена и сын это подтверждают. На старых фотографиях кабинета она тоже там.
— Значит, приносить оружие с собой не требовалось.
— Если убийца заранее собирался убивать именно фигуркой, он должен был знать, что она там.
Берест поднял взгляд.
— А зачем ему заранее собираться убивать фигуркой?
— Необязательно собирался.
— Вот именно.
Он вернулся к фотографиям.
— Пока мы имеем человека, который входит в кабинет, где уже находится предмет, способный стать оружием. Между ним и Звягиным происходит что-то достаточно серьёзное. Один удар. Всё.
— Вы сознательно упрощаете.
— Конечно. Пока версия сложнее фактов, её нужно упрощать.
Гущин перелистнул экспертные материалы.
— Защитных повреждений действительно не обнаружено. По крайней мере, предварительно. На руках ничего характерного. Положение тела тоже не указывает на борьбу.
— Кабинет разгромлен?
— Вы сами видели. Опрокинуто одно кресло. Ящик открыт. На столе немного сдвинуты бумаги.
— Значит, долгой борьбы тоже не было.
Берест взял чистый лист.
Написал:
УБИЙСТВО МОГЛО БЫТЬ КОРОТКИМ.
Потом перечеркнул слово «могло» одной тонкой линией и переписал ниже:
НЕИЗВЕСТНО, СКОЛЬКО ДЛИЛОСЬ УБИЙСТВО.
— Так точнее.
— И менее полезно, — заметил Гущин.
— Зато не врёт.
Он взял следующую фотографию.
— Теперь папка.
— Тёмная, большая, с документами. Её видели жена и сын.
— Когда?
Гущин сверился с материалами.
— Ирина говорит, что около пяти часов дня. Звягин приехал из Москвы и сам занёс папку в кабинет. Павел утверждает, что видел её позже.
— Насколько позже?
— Это лучше спросить у него самого. В первом показании он точного времени не называл.
— Вот и не будем пока его придумывать.
Берест сделал запись в третьей колонке:
Ирина и Павел утверждают, что в кабинете находилась папка. После убийства её не обнаружили.
Гущин прочитал.
— Почему вы не пишете просто: «убийца забрал папку»?
— Потому что мы не знаем, кто её забрал.
— Она исчезла одновременно с убийством.
— Мы даже этого пока не знаем. Последний человек, который достоверно видел папку, мог видеть её за несколько часов до смерти. Теоретически Звягин сам мог её куда-нибудь убрать.
— Кабинет обыскали.
— Тогда вероятность ниже. Но формулировка всё равно остаётся прежней.
Гущин посмотрел на три колонки.
— Если следовать вашему принципу буквально, мы вообще ничего не знаем.
— Это неприятное ощущение быстро проходит. Особенно когда начинаешь отличать то, что действительно знаешь, от того, что привык считать известным.
Игнат перевернул ещё несколько фотографий.
— Что с фигуркой кроме крови и смазанных следов?
— Вот здесь интереснее.
Гущин достал отдельный лист.
— На поверхности пригодных отпечатков нет. Есть несколько старых фрагментарных следов, но они ничего не дают. Поверхность, вероятно, протирали. В одном из углублений основания криминалисты обнаружили микроволокна.
— Какие?
— Несколько разных. Хлопок, синтетика, одно шерстяное. Сейчас исследуют подробнее.
— Почему решили, что они старые?
— Не решили. Просто фигурка стояла в жилом кабинете много лет. Её брали в руки, вытирали от пыли, переставляли. Установить момент попадания волокна невозможно.
Берест прочитал заключение.
— Правильно.
Он написал в колонке фактов:
На фигурке обнаружены микроволокна неизвестного происхождения.
Рядом поставил маленький знак вопроса.
Гущин заметил:
— Думаете, пригодится?
— Не знаю.
— Тогда зачем выделять?
— Потому что это факт. Его значение нам неизвестно, но от этого он не перестаёт существовать.
— А если это ворс от тряпки уборщицы?
— Тогда позднее мы это установим и забудем.
— А если не установим?
— Тогда просто не будем строить на нём доказательство.
Берест закрыл папку.
— Самая неприятная ошибка в расследовании — не пропустить улику. Самая неприятная ошибка — решить заранее, что она означает.
Гущин некоторое время молчал, потом указал на лист:
— Хорошо. Фигурка, папка, один удар. Что дальше?
— Люди.
— Наконец-то.
— Не радуйтесь. Пока только как физические объекты.
— Вы умеете сделать комплимент.
Берест взял схему первого этажа.
— Покажите, где находился каждый после ухода Звягина.
Гущин придвинул стул.
— Если брать поздние показания, Ирина сначала была…
— Не поздние.
— Тогда будет приблизительно.
— Именно приблизительно и было в действительности.
Гущин взял карандаш.
— Ирина оставалась в столовой, потом разговаривала с Вершининой. Вершинина позже ходила на кухню. Павел выходил в холл с телефоном, потом оказался в бильярдной. Карташ сначала сидел за столом, затем тоже начал ходить между столовой и холлом. Ремез находился в общих помещениях.
— «Находился в общих помещениях» — это где?
— Его видели в столовой, холле, возле бильярдной.
— Кто?
Гущин стал перечислять.
Берест записывал не время, а пары фамилий.
Ирина — Ольга.
Ольга — Павел.
Павел — Карташ.
Карташ — Ремез.
Ремез — Ирина.
Потом добавил несколько дополнительных пересечений.
Получилась сеть.
— Вот поэтому мы и говорим об алиби, — сказал Гущин. — Не одна цепочка. Они пересекаются несколько раз.
Берест посмотрел на лист.
— Вы знаете старую ошибку пассажира в поезде?
— Боюсь, сейчас узнаю.
— Человек несколько раз видит проводника в вагоне и потом говорит: «Он всё время был здесь». Хотя на самом деле видел его пять раз по двадцать секунд.
— Но у нас не один проводник и не один пассажир.
— Поэтому ошибка выглядит убедительнее.
Гущин взял карандаш и указал на линии.
— Всё равно остаётся проблема. Чтобы подняться наверх, поговорить со Звягиным, убить его, забрать папку, протереть оружие и вернуться, человеку требуется время.
Берест посмотрел на него.
— Вот она.
— Что именно?
— Ваша невозможность.
— Я не понимаю.
Игнат перечислил, загибая пальцы:
— Подняться. Поговорить. Убить. Искать папку. Протереть оружие. Вернуться. Вы представляете это как последовательность длительных действий. Поэтому ищете большой свободный промежуток.
— А как предлагаете представить вы?
— Пока никак. Я предлагаю убрать всё, чего мы не знаем.
Он взял новый лист.
— Человек поднимается.
Записал.
— Входит в кабинет. Звягин его знает, поэтому не защищается сразу.
Следующая строка.
— Разговор может состоять из трёх фраз.
Ещё одна.
— Оружие находится рядом. Искать его не надо.
— Папку всё равно надо найти.
— Только если убийца не знает, где она.
— А если знает?
— Тогда берёт.
— Протирает фигурку.
— Это занимает недолго.
— Возвращается.
Берест положил карандаш.
— Теперь скажите: где здесь обязательные двадцать минут?
Гущин долго смотрел на записи.
— Двадцать — никто и не утверждал.
— Десять?
— Тоже.
— Тогда сколько?
— Несколько минут как минимум.
— Вот их и будем искать. Не теоретический промежуток, который кажется нам подходящим для убийства, а реальный промежуток, когда человека никто не видел.
Гущин медленно кивнул.
— Это всё равно не решает алиби.
— Пока мы ничего не решаем.
— Но сужаем задачу.
— Наоборот. Расширяем. До этого вы искали длинную дыру. Возможно, её никогда не существовало.
Игнат снова посмотрел на фотографии кабинета.
Звягин лежал возле стола.
Один удар.
Опрокинутое кресло.
Фигурка.
Пропавшая папка.
Всё выглядело почти демонстративно просто.
Сложность начиналась не в комнате.
Она начиналась после выхода из неё.
— Кто первым решил, что все пятеро надёжно перекрывают друг друга? — спросил Берест.
— Один из оперативников ночью свёл показания. Утром мы уточнили.
— Свёл на основании каких показаний?
— Первичных и повторных.
— Вместе?
— Разумеется. Повторные подробнее.
Игнат закрыл глаза на несколько секунд.
— Вот этого пока больше не делайте.
— Почему?
— Потому что поздняя уверенность не обязательно точнее ранней неуверенности.
— Но человек мог вспомнить.
— Мог. А мог услышать чужую версию, сопоставить её со своей и через час уже не помнить, откуда именно взялась последовательность.
Гущин нахмурился.
— Вы предполагаете сговор?
— Если бы я предполагал сговор, сказал бы «сговор». Я говорю о другом. Пять человек после убийства находились вместе. Они разговаривали?
— Разумеется. По словам сотрудников, когда приехала первая группа, они обсуждали, кто где был.
— Вот это уже интересно.
— В состоянии шока люди всегда обсуждают случившееся.
— Конечно. Именно поэтому это интересно.
Гущин некоторое время изучал Береста.
— Вы хотите сказать, они сами создали друг другу алиби?
— Я хочу сказать только то, что сказал: они разговаривали до того, как их показания окончательно зафиксировали раздельно.
— Но первоначальные записи сделаны довольно быстро.
— Тем лучше. Значит, у нас есть шанс увидеть, что они помнили до того, как начали вспоминать вместе.
Берест собрал пять первых листов.
— Мне нужны копии всех вариантов показаний. В хронологическом порядке. Не по людям.
— То есть?
— Сначала самые первые записи всех пятерых. Потом первые протоколы всех пятерых. Потом повторные. Я хочу видеть не только что менялось, но и когда.