- -
- 100%
- +
— Ты способен превратить в следственное действие даже выбор вина.
— В вине я разбираюсь значительно хуже, чем тебе кажется. Поэтому твой спутник в безопасности.
— Я не говорила, что это мужчина.
Берест на секунду замолчал.
Анна рассмеялась первой.
— Попался.
— Вынужден признать.
— Вот и не расследуй раньше времени. В субботу в два.
— Буду ждать.
— И не звони в пятницу проверять, не передумала ли я.
— Постараюсь проявить выдержку.
— Это не обещание.
— Зато его легче выполнить.
Они попрощались.
Игнат положил телефон рядом с чашкой. Он действительно не собирался выяснять, кого Анна приведёт в субботу. Если дочь сочтёт нужным — расскажет сама.
Этому простому правилу он научился гораздо позже, чем следовало.
Он успел сделать несколько глотков кофе, когда телефон зазвонил снова.
На экране высветилось имя Марины.
Берест посмотрел на часы, потом на чашку и ответил:
— Доброе утро. Неожиданно.
— Почему неожиданно? Я звоню людям значительно чаще, чем тебе кажется.
Голос у неё был спокойный, чуть насмешливый. Где-то на заднем плане хлопнула дверь, послышались шаги.
— Тогда мне придётся признать, что дело во мне.
— Это уже неплохое начало разговора.
Игнат откинулся на спинку стула.
— Ты уже на работе?
— Почти. Через двадцать минут у меня совещание, потом лаборатория, потом аспирант, который третий день пытается доказать мне, что отрицательный результат эксперимента — это тоже прекрасный результат.
— Иногда так и есть.
— Я знаю. Но гораздо приятнее слышать это от человека, которому не надо защищать диссертацию.
Берест улыбнулся.
Ему нравилось, что Марина никогда не начинала разговор с вопроса о его работе. И ещё больше нравилось, что её собственный день существовал совершенно независимо от того, занят он или свободен.
— Ты позвонила обсудить чужую диссертацию?
— Нет. Я решила проверить, помнишь ли ты ещё о существовании людей, с которыми можно встречаться без протоколов, показаний и выяснения, кто из них врёт.
— Слышал о таких. Но сведения пока не подтверждены.
— Вот поэтому я и звоню. В четверг у меня всё закончится слишком поздно. В пятницу после семи я свободна.
— Тогда пятница.
— Как решительно.
— Я умею принимать решения.
— Не сомневаюсь. Меня настораживает другое: ты произнёс это так, словно только что закрыл вопрос на совещании.
Берест помолчал.
— Хорошо. Попробую иначе. Марина, я хочу пригласить тебя в пятницу на ужин.
На другом конце стало тихо, но всего на мгновение.
— Уже лучше.
— Значит, согласна?
— Я сказала «лучше». Не приписывай свидетелю показаний, которых он не давал.
Берест рассмеялся.
— Это профессиональная месть?
— Нет. Просто за несколько встреч с тобой я кое-чему научилась.
— Опасная тенденция.
— Для кого именно?
— Пока не установлено.
Марина тоже рассмеялась.
В трубке послышались голоса, потом кто-то окликнул её. Она коротко ответила и снова вернулась к разговору.
— Мне пора. Если я опоздаю, люди, которые изучают человеческий мозг, начнут обсуждать мою неспособность пользоваться часами.
Берест машинально посмотрел на свои.
— Я бы не стал доверять людям, которые судят о человеке по часам.
— Почему?
— Мои, например, уже много лет врут мне примерно на семь минут.
— И ты их не исправляешь?
— Нет.
— Конечно.
В её голосе появилась та особая интонация, которая означала, что Марина обнаружила в нём очередную странность и пока не решила, нравится она ей или нет.
— Что значит «конечно»?
— Игнат, ты человек, который профессионально ищет неточности в чужих словах и при этом добровольно носит неточные часы. По-моему, это слишком хорошо, чтобы быть случайностью.
— Мы с ними давно договорились. Они врут мне одинаково. С людьми сложнее.
Марина несколько секунд молчала.
— Вот эту фразу я запомню.
— Не советую. Потом я могу утверждать, что говорил другое.
— Со мной это будет трудно.
— Почему?
— Потому что я занимаюсь памятью. Я хотя бы знаю, насколько плохо она работает.
— Это нечестное преимущество.
— Привыкай. Итак, пятница после семи. Место выбираешь ты.
— Есть пожелания?
— Одно. Чтобы там можно было разговаривать. В прошлый раз музыка была такой громкой, что половину твоих умных мыслей мне пришлось додумывать самой.
— Возможно, поэтому они и показались умными.
— Не исключено. До пятницы, Игнат.
— До пятницы, Марина.
Она отключилась.
Берест ещё несколько секунд держал телефон в руке.
Разговор занял совсем немного времени, но кухня почему-то уже не казалась такой пустой, как пять минут назад.
Он положил телефон рядом с чашкой.
Экраном вверх.
Потом посмотрел на часы.
Семь минут.
Фраза Марины неожиданно осталась в памяти: она хотя бы знает, насколько плохо работает память.
Берест усмехнулся.
Пока это не имело никакого отношения к делу Звягина.
И он предпочёл, чтобы так и оставалось.
Он закончил завтрак, вымыл посуду и только после этого принёс из гостиной папку.
На последней странице блокнота оставались две строки, написанные вчера в загородном доме:
ПОЧЕМУ ИМЕННО ЭТИ ПЯТЕРО?
ЧЕГО КАЖДЫЙ ИЗ НИХ БОЯЛСЯ УСЛЫШАТЬ?
Берест перечитал второй вопрос и нахмурился.
Потом зачеркнул его.
Формулировка была плохой. Не потому, что страх не имел значения. Наоборот. Но вопрос уже содержал готовое предположение: каждый из пятерых чего-то боялся.
Возможно, так и было.
А возможно, он просто слишком быстро решил, что знает это.
Берест написал ниже:
ЧТО ЗВЯГИН СОБИРАЛСЯ СКАЗАТЬ КАЖДОМУ?
Так было лучше.
Сначала следовало понять намерения погибшего. Потом — реакцию живых.
Телефон снова зазвонил.
На этот раз Гущин.
— Доброе утро, Лев Борисович. У вас есть привычка начинать работать до девяти или она появилась специально для этого дела?
— После знакомства с вами я вообще перестал понимать, когда начинается рабочий день. Но звоню не ради жалоб. Мы проверили прислугу. Людмила подтверждает слова Ирины: Звягин заранее распорядился, чтобы после горячего обе женщины уехали.
Берест взял ручку.
— Он объяснил причину?
— Сказал, что дальше будет частный разговор. Людмила поняла это так, что посторонних в доме быть не должно.
— Вот теперь правильно.
— Что именно правильно?
— Вы разделили слова Звягина и то, как их поняла Людмила.
Гущин усмехнулся.
— Быстро учусь.
— Опасное качество для следователя.
— Есть ещё секретарь. Последние несколько дней Звягин поднимал старые документы. Просил принести несколько архивных коробок.
— Какие именно?
— Пока не установили. Но я уже слышу, как вы запрещаете мне произносить «Северный квартал».
— Не запрещаю. Просто пока это будут ваши слова, а не факт.
— Иногда мне кажется, что вы получаете от этого удовольствие.
— Исключительно профессиональное.
— Хорошо. Когда будете?
Берест посмотрел на часы.
— Примерно через час.
— По вашим часам?
— Нет. Мои имеют собственное мнение о времени.
Гущин рассмеялся.
— Тогда постарайтесь не опоздать на семь минут.
После разговора Игнат закрыл папку.
До выезда оставалось достаточно времени, чтобы не торопиться.
Он прошёл в гостиную. Книжные шкафы занимали две стены. История, биографии, художественная литература. На отдельной полке рядом стояли несколько изданий Омара Хайяма. Со стороны они могли показаться почти одинаковыми, но Берест именно поэтому и держал их вместе.
Он достал один томик.
Одни и те же рубаи в разных переводах иногда звучали так, словно принадлежали разным людям. В одном человек сомневался, в другом почти утверждал. Насмешка превращалась в горечь, горечь — в примирение, а уверенность появлялась там, где в соседнем переводе оставался вопрос.
Берест полистал книгу.
На полях возле одного четверостишия его собственным карандашом было написано:
Не доказано.
Он уже не помнил, с чем именно тогда спорил.
Это его вполне устраивало.
Игнат вернул книгу на место и включил старый проигрыватель. Музыка заполнила комнату негромко, не требуя внимания.
Он сел у окна.
Снег за стеклом стал гуще, но по-прежнему таял, едва касаясь мокрых подоконников и асфальта. Москва ещё не была готова к зиме и сопротивлялась ей привычной грязью.
Несколько минут Бересту действительно удавалось не думать о Звягине.
Потом взгляд случайно упал на часы.
Семь минут.
Он снял их и положил на ладонь.
Погрешность была известна.
Если часы показывали десять, Игнат знал, что настоящее время немного другое. Ему не требовалось вычислять разницу до секунды. Достаточно было помнить главное: циферблат ошибается.
Именно поэтому часы его не обманывали.
В деле Звягина происходило нечто обратное.
Первые показания были неточными — и именно поэтому казались естественными.
Ирина помнила, что после ужина ненадолго уходила. Павел говорил, что какое-то время находился в бильярдной. Карташ вспоминал разговор в гостиной. Вершинина — встречу в коридоре. Ремез — людей, которых видел в разных частях дома.
Никто не считал минут.
Никто не запоминал последовательность специально.
До того момента, когда Ирина открыла дверь кабинета, вечер оставался для них обычным вечером. А обычные вечера человек не хранит в памяти как протокол.
Потом появилась смерть.
И вместе с ней возникла потребность восстановить порядок.
Кто был раньше, кто появился позже, кого встретили, кто куда пошёл, после кого вернулся.
Береста беспокоило не отсутствие точного времени.
Его беспокоила точность, появившаяся позже.
Из расплывчатых воспоминаний постепенно складывался стройный вечер, в котором каждое событие получало своё место. «Кажется» превращалось в «наверное», а затем — в «точно».
Он снова посмотрел на часы.
Вот какое отношение семь минут имели к делу Звягина.
Не семь минут требовались убийце.
Не семи минут недоставало в чьём-то алиби.
Само число вообще ничего не значило.
Значение имела известная погрешность.
Его часы ошибались, но Берест знал об этом и потому мог учитывать ошибку.
Память свидетеля тоже могла ошибаться.
Только человек редко знает, на сколько минут, на какое слово или на какое событие ошиблась его память.
И потому продолжает ей верить.
Телефон зазвонил прежде, чем Берест успел выключить проигрыватель.
Сафронов.
— Надеюсь, я не помешал чему-нибудь важному?
— Я слушал музыку.
— Значит, помешал. Но у меня есть оправдание. Я сам поговорил с секретарём Звягина.
Игнат выключил проигрыватель и вернулся к столу.
— Тогда оправдание принимается. Что она вспомнила?
— В день перед ужином Звягин отменил две встречи, одну перенёс и сам обзвонил гостей. Павла, Вершинину, Карташа и Ремеза. С Ириной, понятно, говорил дома.
— Секретарь слышала разговоры?
— Частично. И тут есть одна вещь, которую лучше проверить. Карташу Звягин сказал что-то о старом вопросе, который пора закрыть. Вершининой — что ему понадобятся её объяснения. Павлу велел обязательно приехать. Но она сама признаёт, что где-то помнит слова, а где-то уже передаёт смысл.
— Хорошо, что признаёт.
— С Ремезом интереснее. Сам разговор она почти не слышала, только конец. Звягин сказал: «Значит, договорились. Буду ждать». Ничего особенного. Но сразу после звонка она вошла к нему с бумагами. Он несколько секунд смотрел на телефон, потом сказал: «Посмотрим, приедет ли Александр».
Берест перестал писать.
— После того как только что договорился, что тот приедет?
— Именно поэтому она и запомнила. А потом Звягин добавил: «Если приедет, значит, понял».
Несколько секунд Берест молчал.
— Она уверена именно в этой фразе?
— Говорит, что уверена. Ей тогда показалось странным, поэтому и осталось в памяти.
— Но самого разговора она не слышала.
— Только конец.
— Значит, пока у нас есть странная фраза без контекста.
— Игнат, человек говорит о Ремезе: «Если приедет, значит, понял». По-моему, это уже немного больше, чем просто фраза без контекста.
— Именно так начинаются хорошие версии, Глеб Аркадьевич.
— А ты хорошие версии не любишь?
— Люблю. Поэтому стараюсь держать их подальше от фактов, пока они не заслужат обратного.
Сафронов рассмеялся.
— Иногда мне кажется, что ты специально разговариваешь так, чтобы человеку хотелось с тобой спорить.
— Это полезно. Когда спорят, точнее формулируют.
— Хорошо. Что предлагаешь?
— Пусть секретарь ещё раз восстановит весь день. Только не начинайте с Ремеза и не напоминайте ей эту фразу. Если она сама повторит её в том же месте и в том же контексте, будет интереснее.
— Думаешь, может не повторить?
— Не знаю. Поэтому и надо проверить.
Сафронов ненадолго замолчал.
— Но о Ремезе ты теперь всё равно думаешь.
— Разумеется.
— Тогда почему не радуешься?
Берест посмотрел на пять фамилий в блокноте.
— Потому что мы нашли вопрос. До ответа ещё далеко.
После разговора он остался за столом.
За окном снег становился плотнее. На крышах припаркованных машин уже держались белые пятна, хотя дорога по-прежнему оставалась чёрной.
Берест перевернул страницу.
Написал пять фамилий:
Ирина.
Павел.
Вершинина.
Карташ.
Ремез.
Рядом с последней не поставил ни стрелки, ни вопросительного знака.
Вместо этого написал:
ЧТО ЗВЯГИН СКАЗАЛ КАЖДОМУ ДО УЖИНА?
Ниже появились короткие пометки.
Карташ — старый вопрос.
Вершинина — объяснения.
Павел — обязательно приехать.
Ремез — неизвестно.
Он задержал ручку над последней строкой.
Секретарь могла не слышать начала разговора.
Звягин мог подробно объяснить Ремезу причину приглашения ещё до того, как она оказалась рядом.
Фраза «Если приедет, значит, понял» могла относиться к давнему спору, деловой истории, личному разговору — к чему угодно.
Берест заставил себя перечислить эти возможности именно сейчас, пока одна версия не успела понравиться ему больше остальных.
Потом вернулся к первому вопросу:
ПОЧЕМУ ИМЕННО ЭТИ ПЯТЕРО?
Вчера в доме Звягина он смотрел на пятерых прежде всего как на возможных убийц.
Теперь это казалось преждевременным.
До убийства они были пятью людьми, которых сам Звягин решил собрать за одним столом.
Ирина — жена.
Павел — сын.
Вершинина — человек, связанный с его финансовыми делами.
Карташ — человек из прошлого, имевший основания ненавидеть его.
Ремез — давний партнёр.
Состав ужина выглядел странно, пока его считали обычным приглашением.
Но Звягин не собирал друзей.
Он собирал людей, которым хотел что-то сказать после кофе, причём заранее позаботился, чтобы прислуги в доме уже не было.
Значит, начинать следовало не с вопроса, кто из них хотел убить Звягина.
Начинать следовало с самого Звягина.
Берест медленно провёл линию под фамилиями и написал:
КТО ЗНАЛ ДО ПРИЕЗДА, ЧТО ИМЕННО ЗВЯГИН СОБИРАЕТСЯ ЗАКОНЧИТЬ?
Он перечитал вопрос.
Теперь тот был поставлен правильно.
Он не обвинял Ремеза.
Не превращал воспоминание секретаря в доказательство.
Не утверждал даже, что все пятеро были связаны одним событием.
Но вопрос уже можно было проверять.
А проверяемый вопрос стоил десятка красивых версий.
Берест закрыл блокнот, надел пальто и задержался у двери.
На руке снова были часы, которые спешили на семь минут.
Эту ошибку он знал.
Поэтому она не могла заставить его поверить в неправильное время.
В показаниях пятерых гостей тоже существовала ошибка. Возможно, всего одна.
Но там было хуже.
Никто пока не знал, где она находится.
Когда Берест вышел во двор, мокрый снег уже ложился на плечи пальто и не сразу таял. Он сел в машину, завёл двигатель и несколько секунд ждал, пока тёплый воздух очистит запотевшее стекло.
Перед ним была обычная московская улица: медленный поток машин, прохожие под зонтами, белая каша вдоль бордюра.
Игнат включил передачу.
И снова услышал в памяти слова секретаря:
«Если приедет, значит, понял».
Фраза была слишком удобной.
Именно поэтому доверять ей пока не следовало.
Сначала надо было установить, что Звягин сказал остальным. Потом — что сказал Ремезу. И только после этого решать, было ли вообще что-то, что Александр Ремез должен был понять.
Берест выехал со двора.
Через несколько минут вопрос всё ещё оставался с ним.
Четверым Звягин хотя бы обозначил причину, по которой хотел видеть их за своим столом.
Ремезу, возможно, объяснять её не понадобилось.
Если это действительно было так, оставалось выяснить одно:
что именно Александр Ремез знал ещё до того, как приехал в дом, где через несколько часов убили Вадима Звягина?
ГЛАВА V
Ирина
«Ты видел мир, но всё, что видел ты, — ничто.
Всё то, что говорил и слышал ты, — ничто».
Омар Хайям
К дому Звягина Берест приехал, когда мокрый снег окончательно превратился в дождь.
Белые пятна, ещё утром державшиеся на крышах машин, исчезли. Дорога блестела, по краям газона стояла вода, а голые ветви яблонь за оградой казались почти чёрными. Дом выглядел иначе, чем вчера. Не потому, что в нём что-то изменилось, — просто теперь здесь не было суеты первых часов после убийства.
У ворот дежурила машина.
В холле пахло влажной одеждой и кофе.
Гущин встретил Береста возле лестницы. Пиджак он снял, галстук ослабил и выглядел человеком, который уже успел прожить половину рабочего дня.
— Вы всё-таки приехали вовремя.
— Не доверяйте внешнему впечатлению. Мои часы утверждают обратное.
— Я уже понял, что с вашими часами лучше не спорить. Есть новости.
Берест снял пальто и повесил его на свободный крючок.
— Хорошие?
— Для следствия — да. Для семейного спокойствия Звягиных не очень.
Они прошли в небольшую комнату на первом этаже, где временно устроился Гущин. На столе лежали папки, ноутбук, несколько пластиковых пакетов с опечатанными документами.
Гущин закрыл дверь.
— Мы получили подтверждение, что примерно месяц назад Звягин начал менять завещание.
Берест сел напротив.
— Начал или изменил?
— Пока начал. Новый вариант готовил его нотариус. Подписать окончательно не успел.
— Что менялось?
— Существенная часть имущества, которая раньше переходила Ирине, должна была уйти в отдельную структуру. Что-то вроде фонда. Детали ещё уточняем. Павлу тоже доставалось меньше, чем по прежнему варианту.
Берест некоторое время молчал.
— Кто об этом знал?
— Нотариус. Звягин. И, судя по всему, Ирина.
— Почему «судя по всему»?
Гущин придвинул к нему лист.
— Потому что вчера она сказала Чернову, что ничего о новом завещании не слышала.
Берест прочитал несколько строк.
Вопрос был задан прямо.
Известно ли вам о намерении мужа изменить завещание?
Ответ:
Нет. Вадим не обсуждал со мной такие вопросы.
Он вернул лист.
— А откуда известно, что слышала?
— Нотариус утверждает: Звягин говорил ему, что уже сообщил жене. Кроме того, нашли переписку. Не электронную — записку самого Звягина. Чернов обнаружил её в ящике стола в спальне. Там написано: «Ира, мы всё равно должны закончить разговор о завещании. Не хочу снова откладывать».
— Дата?
— Неделя назад.
— Она могла не получить записку?
— Теоретически.
— Значит, пока у нас не ложь, а противоречие.
Гущин посмотрел на него с лёгкой усмешкой.
— Я уже начинаю заранее слышать ваши ответы.
— Это плохо. Скоро перестанете задавать вопросы.
— Не дождётесь. Ирина сейчас наверху. Я хотел поговорить с ней ещё раз.
— Тогда поговорите.
— Вместе.
Берест покачал головой.
— Начните вы.
— Почему?
— Потому что дело ведёте вы. А я послушаю.
Гущин задержал на нём взгляд, потом кивнул.
— Хорошо. Только если услышите что-нибудь интересное, не сидите с таким видом, будто вам всё давно известно.
— У меня есть такой вид?
— Постоянно.
— Надо будет спросить у дочери.
Ирина ждала в небольшой гостиной второго этажа.
Вчера Берест видел её почти сразу после обнаружения тела — бледную, собранную каким-то последним усилием, словно любое лишнее движение могло разрушить то немногое, что ещё держало её на ногах.
Сегодня она выглядела иначе.
На ней были тёмные брюки и серый свитер. Волосы собраны. На столе стояла чашка нетронутого чая.
Увидев вошедших, Ирина поднялась.
— Нашли что-нибудь?
Гущин предложил ей сесть.
— Мы продолжаем проверять всё, что происходило в последние недели жизни вашего мужа. Поэтому некоторые вопросы придётся повторить.
— Я уже отвечала.
— Знаю. Но сейчас у нас появились новые сведения.
Она посмотрела сначала на Гущина, потом на Береста.
— Какие?
Берест ничего не сказал.
Гущин сел напротив.
— Вадим Сергеевич собирался изменить завещание.
Ирина не вздрогнула.
Не отвела взгляд.
Только пальцы, лежавшие на коленях, медленно сомкнулись.
— Мне об этом ничего не известно.
Гущин не торопился.
— Вчера вы сказали то же самое.
— Потому что это правда.
— Мы разговаривали с нотариусом вашего мужа.
Теперь она посмотрела в сторону окна.
— Вадим мог обсуждать с нотариусом что угодно.
— Мог. Но он утверждал, что уже говорил об изменениях с вами.
— Значит, нотариус ошибается.
Гущин достал прозрачный пакет с запиской и положил на стол.
Ирина увидела почерк мужа.
На этот раз перемена была заметнее.
Она не потянулась к записке.
— Где вы это нашли?
— В спальне. В ящике письменного стола.
— Значит, вы обыскали наши вещи.
— Был проведён осмотр в установленном порядке.
Она отвернулась.
За окном дождь стекал по стеклу длинными прозрачными полосами.
Гущин выдержал паузу.
— Ирина Викторовна, нам важно понять не только то, что вы знали, но и почему вчера решили сказать обратное.
— Я ничего не решила.
— Тогда объясните записку.
— Вадим постоянно что-нибудь писал. Оставлял бумаги, напоминания, записки. Это ничего не доказывает.
Берест впервые вмешался:
— Конечно.
Ирина повернулась к нему.
Вероятно, она ожидала другого.
— Что «конечно»?
— Записка действительно не доказывает, что разговор состоялся.
Гущин бросил на него быстрый взгляд, но промолчал.
Берест продолжил спокойно:
— Она доказывает только то, что ваш муж считал разговор о завещании незавершённым. Это не одно и то же.
Ирина немного расслабила пальцы.
— Вот именно.
— Поэтому я хотел бы спросить не о завещании.
Она насторожилась снова.
— А о чём?
— О том дне, когда он оставил записку.
— Я не помню.
— Не надо вспоминать записку. Вспомните день.
Берест откинулся на спинку кресла.
— Где вы завтракали?
Гущин едва заметно повернул голову.
Ирина тоже явно не ожидала вопроса.
— Здесь. Дома.
— Вместе?
— Да.
— Вадим Сергеевич обычно завтракал дома?
— Если не уезжал рано.
— В тот день торопился?
Она задумалась.
— Нет. Кажется, нет.
— Читал что-нибудь?
— Газеты. Он всегда просматривал новости за завтраком.
— Вы разговаривали?
— Наверное.
— О чём?
Ирина нахмурилась.
— Господин Берест, прошла неделя. Я не могу вспомнить каждый разговор за завтраком.
— И не нужно. Если не помните — так и оставим.
Он не записывал.
Это, кажется, беспокоило её больше, чем блокнот Гущина.
— После завтрака муж уехал?
— Да. В Москву.
— А вы?
— Осталась здесь. Потом ездила в салон, заезжала к сестре.
— Вечером он вернулся?
— Около семи.
— В каком был настроении?
Ирина пожала плечами.
— Обычном.
Берест посмотрел на неё.
— Это удобное слово.
— Что вы хотите от меня услышать?
— Ничего определённого. Поэтому и спрашиваю.
Она взяла чашку, но пить не стала.
— Он был раздражён.
— На вас?
— Сначала я не понимала.
— А потом?
Ирина поставила чашку обратно.
— Он спросил, почему я не ответила нотариусу.
Гущин слегка подался вперёд.
Берест остался неподвижен.