- -
- 100%
- +
— Я вообще не сказал, что был в кабинете.
— Именно. Поэтому сейчас нам приходится отделять то, что вы действительно вспоминаете, от того, что могли достроить позже. Папка лежала где?
— Справа от лампы.
— Открытая?
— Нет.
— Вы её открыли.
Павел посмотрел на него.
— Да.
— Почему?
— Искал расписку.
— То есть вы допускали, что отец мог положить её туда.
— Конечно.
— Что увидели?
— Бумаги.
— Какие?
— Не знаю. Старые договоры, копии, выписки. Я пролистал несколько листов.
— Насколько внимательно?
— Недостаточно, чтобы сейчас назвать хоть одну фамилию.
Берест не стал подсказывать ему ни «Северный квартал», ни какое-либо другое название.
— Расписки не было?
— Нет.
— После этого?
— Закрыл папку и полез в ящик.
— В какой?
— Верхний.
— Там ваши отпечатки и обнаружили.
— Значит, всё сходится.
Берест посмотрел на него.
— Не спешите радоваться. Пока сходится только то, что вы действительно открывали ящик. Причина, по которой вы это делали, существует лишь в вашем рассказе.
Павел опустил взгляд.
— Справедливо.
— Расписку нашли?
— Нет.
— Проверили другие ящики?
— Второй. Потом понял, что отец может вернуться, и ушёл.
— Папка осталась на столе?
— Да.
Ответ прозвучал сразу.
Берест не записал его.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
— Почему именно здесь такая уверенность?
Павел нахмурился.
— Потому что я её положил обратно.
— Вы говорили, что закрыли её.
— Закрыл и положил.
— Она до этого была не на столе?
Павел замолчал.
Берест тоже.
Несколько секунд спустя Павел произнёс:
— Нет. Была на столе.
— Тогда зачем понадобилось класть её обратно?
Павел раздражённо провёл рукой по волосам.
— Я неправильно выразился. Открыл, посмотрел, закрыл. Она всё время лежала там.
Берест кивнул.
— Вот теперь лучше. Не потому, что второй вариант обязательно правдивее. Просто он точнее соответствует тому, что вы действительно помните.
Гущин спросил:
— Вы ничего из папки не брали?
— Нет.
— Ни одного листа?
— Нет.
— Саму папку?
Павел резко посмотрел на него.
— Я только что сказал: она осталась на столе.
— А мы нашли кабинет после убийства без неё, — сказал Гущин.
Павел замер.
Берест повернулся к Гущину.
Это была именно та формулировка, которой он хотел избежать.
— Лев Борисович, пока осторожнее.
— Почему? Двое уже говорят об одной и той же папке. Среди изъятого её нет.
— Это позволяет сказать, что мы её пока не нашли. Не больше.
Павел переводил взгляд с одного на другого.
— Подождите. Как это — не нашли?
Берест посмотрел на него.
— Папки, которую описываете вы и ваша мать, среди документов кабинета сейчас нет.
— Мать тоже её видела?
— Да.
— Когда?
— Несколько дней назад.
Павел медленно сел.
— Значит, её забрали.
— Возможно.
— Что значит «возможно»? Если она была там, а теперь её нет...
— Между этими двумя событиями прошло время. Ваш отец мог сам её убрать. Мог передать кому-нибудь. Мог перенести в другое место. Мы пока этого не знаем.
Павел молчал.
Потом спросил:
— Вы думаете, её взял убийца?
— Я думаю, что это одна из версий.
— А вы думаете, что её взял я?
Вопрос прозвучал иначе.
Без прежней раздражённости.
Берест заметил страх.
— А вот это уже интереснее.
— Что именно?
— Вы сами связали исчезновение папки с собой раньше, чем я это сделал.
Павел побледнел.
— Потому что я был в кабинете.
— Именно.
Берест снова открыл первое показание.
— И вот теперь ваша вчерашняя ложь выглядит серьёзнее. До этого мы могли сказать: Павел Звягин тайно вошёл в кабинет отца, чтобы найти долговую расписку, испугался, что это станет известно, и поэтому соврал. Неприятно, но логично.
Он положил палец на лист.
— Теперь появляется ещё одно обстоятельство. Вы были одним из последних известных нам людей, кто видел папку в кабинете до убийства. Вы открывали её. Вы искали документы. А в первом показании скрыли сам факт своего присутствия там.
Павел несколько секунд молчал.
— Я не брал её.
— Хорошо.
— Вы мне не верите.
— Сейчас вопрос не в вере.
— А в чём?
— В проверке.
Берест закрыл папку.
— Если найдём вашу расписку там, где отец обычно хранил личные бумаги, это подтвердит часть вашего рассказа. Если установим, куда после вашего ухода делась старая папка, проверим другую часть. Пока обе существуют только с ваших слов.
— Но мать её видела.
— Мать подтверждает существование папки несколькими днями раньше. Она не подтверждает, что после вашего посещения папка осталась на столе.
Павел понял.
На этот раз по-настоящему.
— То есть последним её видел я.
— Последним из тех, о ком нам сейчас известно.
— И я соврал, что вообще заходил в кабинет.
— Да.
Павел отвернулся.
За окном ветер прижал мокрый лист к стеклу. Тот несколько секунд держался, потом медленно сполз вниз.
— Отлично, — сказал Павел. — Просто отлично.
Берест не стал его успокаивать.
Иногда человеку было полезно услышать собственную ситуацию без смягчающих слов.
Через некоторое время он спросил:
— После того как вышли из кабинета, куда пошли?
— Вниз.
— Кого встретили?
— Не помню.
— В первом показании вы сказали, что почти всё время до ужина были внизу.
Павел усмехнулся.
— Теперь вы знаете, чего стоит эта часть показаний.
— Нет. Мы знаем только, что одна её часть ложная. Остальное надо проверять отдельно.
— Вы всегда так разделяете?
— Стараюсь.
— Зачем?
— Потому что человек, совравший в одном, не обязан лгать во всём. Иначе расследование становится слишком простым. А простые расследования обычно дорого обходятся.
После ужина, по словам Павла, он некоторое время находился в гостиной, затем вышел в холл, видел Карташа и позже ушёл в бильярдную.
Берест попросил рассказать это ещё раз, но не повторять вчерашнюю последовательность.
— Просто вспомните комнату.
Павел закрыл глаза на несколько секунд.
— Я вошёл в бильярдную. Свет там был включён только возле стола. Потом подошёл к окну.
Берест не пошевелился.
— Зачем?
— Не знаю. Хотел позвонить, потом передумал. На улице шёл дождь. Я стоял и смотрел.
— Кого-нибудь видели?
— Нет.
— Лестницу?
Павел открыл глаза.
— Из того места её почти не видно.
— Хорошо.
— Почему вы спросили?
— Проверяю расположение комнат.
Это было правдой.
И пока её было достаточно.
В одном из первых показаний Ремеза уже существовала фраза о том, что Павел, кажется, стоял у окна в бильярдной. Берест её помнил.
Но сейчас не стал доставать лист.
Не спросил, говорил ли Павел кому-нибудь про окно.
Не спросил, видел ли там Ремеза.
Для этого было рано.
Сначала следовало установить порядок первых разговоров после обнаружения тела. Кто что успел рассказать до того, как появились письменные показания. И только потом решать, имеет ли эта деталь хоть какое-нибудь значение.
— Кто вошёл в бильярдную после вас? — спросил Берест.
— Карташ. Мы немного поговорили.
— О чём?
— Отец. Ужин. В основном ни о чём.
— Карташ видел вас у окна?
— Не знаю. Когда он вошёл, я, кажется, уже отошёл.
— Оставим «кажется».
Павел устало кивнул.
Разговор закончился через несколько минут.
У двери он снова спросил:
— Если найдёте папку, это что-нибудь изменит?
Берест надел пальто.
— Смотря где найдём.
— А если у меня?
Гущин посмотрел на него.
Берест задержался.
— Есть причина, по которой мы можем найти её у вас?
— Нет.
— Тогда зачем спросили?
Павел усмехнулся, но получилось плохо.
— Потому что теперь я уже понимаю, как всё выглядит.
— Это полезно. Только не начинайте из-за этого придумывать объяснения заранее.
— Вы считаете, я способен подбросить себе папку?
— Я считаю, что испуганные люди иногда делают вещи хуже тех, которых испугались.
Павел открыл дверь.
— У меня её нет.
— Хорошо.
— И расписку я тоже не нашёл.
Берест остановился уже на пороге.
— А вот её мы поищем.
На улице Гущин некоторое время молчал.
Они дошли до машины. Ветер усилился, и Берест поднял воротник пальто.
— Теперь он мне нравится значительно больше, — сказал Гущин.
— Как человек?
— Как подозреваемый.
— Это я понял.
— Долги. Ссора. Отец отказывает. Павел тайно лезет в кабинет. Ищет финансовый документ. Находит другую папку. Потом отца убивают, папки нет, а Павел рассказывает, что вообще наверх не поднимался.
— Хорошая последовательность.
— Вы сейчас опять скажете, что слишком хорошая?
— Нет. Сейчас скажу, что её надо проверять.
Гущин открыл машину, но не сел.
— С чего?
Берест загнул один палец.
— Найти расписку.
Второй.
— Установить, видел ли кто-нибудь старую папку после того, как Павел вышел из кабинета.
Третий.
— Проверить, мог ли Звягин сам куда-нибудь её перенести.
— А если не мог?
— Тогда круг сузится.
— До Павла?
— До людей, имевших возможность попасть в кабинет после него.
Гущин посмотрел на дом.
— В том числе убийцы.
— Возможно.
— Или Павел забрал её ещё до ужина.
Берест кивнул.
— Именно поэтому его первое показание теперь важно вдвойне. Он скрыл не просто посещение кабинета. Он скрыл своё последнее известное нам соприкосновение с предметом, который после убийства мы не можем найти.
Они сели в машину.
Берест не заводил двигатель.
Он открыл блокнот.
Написал:
ПАВЕЛ — ДОЛГ.
Ниже:
РАСПИСКА — НАЙТИ.
Ещё ниже:
ПАПКА — ВИДЕЛ. ОТКРЫВАЛ. УТВЕРЖДАЕТ, ЧТО ОСТАВИЛ.
Последнюю фразу он подчеркнул один раз.
Не потому, что считал её ложью.
Потому что пока это были только слова Павла.
Гущин посмотрел через его плечо.
— Что дальше?
Берест закрыл блокнот.
— Дальше найдите мне человека, который видел эту папку после Павла.
— А если такого человека нет?
Берест наконец завёл двигатель.
— Тогда у нас впервые появится не просто пропавший предмет.
Он посмотрел на мокрое лобовое стекло.
— Появится человек, который солгал о том, что был последним возле него.
И это было уже значительно хуже, чем долг в пятнадцать миллионов.
ГЛАВА VII
Мокрый снег
«Коль можешь — не тужи о времени бегущем,
Не отравляй души ни прошлым, ни грядущим».
Омар Хайям
К вечеру снег снова пошёл.
Не тот лёгкий и сухой, который остаётся на крышах и делает город тише, а московский ноябрьский — тяжёлый, мокрый, почти дождь. Он летел косо, лип к пальто, таял на волосах и через несколько минут превращал тротуары в серую кашу.
Берест приехал раньше.
Ресторан находился в переулке недалеко от Патриарших — небольшой, без вывески на полфасада и без человека у входа, который считал своим долгом немедленно узнать постоянного гостя. Игнат выбрал его прежде всего потому, что музыка здесь звучала негромко.
В прошлый раз Марина действительно половину вечера наклонялась через стол, чтобы расслышать его.
Он тогда решил, что это не худший недостаток ресторана.
Сегодня решил не проверять теорию второй раз.
Стол был возле окна. Игнат сел так, чтобы видеть зал.
Официант принёс воду и меню.
Берест посмотрел на часы.
До семи оставалось пять минут.
По его часам — двенадцать.
Он улыбнулся.
Марина появилась через три минуты.
На ней было длинное тёмное пальто, на плечах уже растаяли снежинки. Волосы она собрала небрежно, несколько прядей намокли и прилипли к вискам.
Она остановилась возле стола и посмотрела сначала на него, потом на свободный стул.
— Я надеялась хотя бы однажды застать тебя опоздавшим.
Берест поднялся.
— Ты пришла раньше.
— На две минуты.
— По моим часам — на девять.
— Значит, технически я опоздала.
— Очень.
Он помог ей снять пальто.
Марина села и огляделась.
— Музыку слышно.
— Но разговаривать можно.
— Уже достижение.
— Я старался.
Она посмотрела на него внимательнее.
— Ты действительно старался?
— Не разрушай хороший вечер подозрениями.
— Это говоришь ты?
— Сегодня у меня выходной.
— Не верю.
— Правильно.
Марина рассмеялась и взяла меню.
— Тогда хотя бы сделаем вид.
Некоторое время они выбирали еду.
Берест заказал мясо.
Марина посмотрела на него поверх меню.
— Предсказуемо.
— Почему?
— Потому что в прошлый раз ты тоже заказал мясо.
— Два наблюдения — ещё не статистика.
— Для некоторых научных статей почти достаточно.
— Теперь я начинаю бояться за нейробиологию.
— Поздно. Она как-нибудь переживёт.
Марина выбрала рыбу и закрыла меню.
Официант ушёл.
За окном снег становился плотнее. Люди шли под зонтами, хотя зонт от такого снега почти не помогал. Машины медленно ползли по переулку, размазывая фарами воду по асфальту.
Несколько секунд они просто смотрели наружу.
— Люблю такой снег, — сказала Марина.
— Этот?
— Именно этот.
— Он мокрый, грязный и через час превратится в лёд.
— Вот поэтому.
Берест повернулся к ней.
— Очень убедительно.
— Нормальный снег слишком старается быть красивым. А этот никому ничего не обещает.
— Ты сейчас говоришь о погоде?
Марина улыбнулась.
— Уже не уверена.
Принесли вино.
Берест попробовал и кивнул официанту.
Марина наблюдала за ним.
— Ты ведь всё равно не понимаешь разницу между этим и бутылкой в три раза дешевле.
— Понимаю.
— Какую?
— Это стоит в три раза дороже.
— Наконец честный ответ.
— Я вообще честный человек.
— Вот это уже требует доказательств.
Она сделала глоток.
— Хорошее.
— Видишь.
— Я не сказала, что в три раза лучше.
— Не порть мне экономическую теорию.
Марина поставила бокал.
— Как Анна?
Вопрос прозвучал естественно, без той осторожности, которую люди иногда проявляли, спрашивая о его семье.
— Приедет завтра.
— Одна?
Берест посмотрел на неё.
Марина сразу улыбнулась.
— Что?
— Ничего.
— Нет, скажи.
— Сегодня утром она задала мне примерно такой же вопрос наоборот.
— И?
— И я решил не выяснять, кого она приведёт.
— Очень на тебя не похоже.
— Анна утверждает то же самое.
— Значит, девочка хорошо тебя знает.
— Ей двадцать.
— Для отца это ничего не меняет.
— С её точки зрения меняет всё.
— Естественно.
Марина отпила ещё вина.
— И кого она приведёт?
— Не знаю.
— Правда не знаешь?
— Правда.
— И не попытался выяснить?
— Нет.
— Игнат, я начинаю волноваться. Может быть, у тебя температура?
Он протянул руку к бокалу.
— Я стараюсь не задавать вопросы, на которые человек пока не хочет отвечать.
— В работе тоже?
— Там хуже получается.
— Потому что платят именно за вопросы?
— Иногда потому, что молчание обходится слишком дорого.
Она немного помолчала.
— А с Анной?
— С Анной у меня нет права требовать ответ только потому, что я умею его получать.
Марина посмотрела на него уже без улыбки.
— Это хорошее правило.
— Поздно выученное.
— Большинство хороших правил выучены поздно.
— Ты сейчас как учёный говоришь?
— Как человек, которому иногда тоже приходится звонить матери.
Берест усмехнулся.
— У вас сложные отношения?
— Нет. Именно поэтому сложные.
Он рассмеялся.
Марина продолжила:
— Мама считает, что если у нас хорошие отношения, то я обязана рассказывать ей всё. Где была, что ела, почему устала, кто звонил, с кем ужинаю.
— И ты рассказываешь?
— Разумеется.
— Всё?
— Разумеется, нет.
— Тогда ты лжёшь матери.
— Нет. Я дозирую информацию.
— Очень научный термин.
— В моей профессии всё неприятное можно назвать красиво.
Официант принёс закуски.
На некоторое время разговор ушёл в сторону — книги, работа, городской шум, новый фильм, который Марина посмотрела и теперь пыталась убедить Игната, что два часа медленного кино иногда полезнее двадцати минут хорошего детектива.
— В хорошем детективе хотя бы кто-нибудь отвечает за потраченное время, — сказал Берест.
— В жизни тоже далеко не всегда есть развязка.
— Поэтому люди и читают детективы.
— Чтобы хотя бы где-то получить ответ?
— Чтобы хотя бы где-то автор не сказал в конце: «Каждый решает сам».
Марина засмеялась.
— Я знала, что ты ненавидишь открытые финалы.
— Я ненавижу, когда отсутствие ответа продают как глубину.
— А если ответа действительно нет?
— Тогда это другое.
— Какая разница?
Берест задумался.
— Если автор честно говорит: «Я не знаю», я могу это принять. Если он знает, но заставляет читателя придумывать концовку вместо него — это лень.
— Сурово.
— Я сегодня мягкий.
— Боюсь представить тебя в плохом настроении.
Принесли горячее.
Они некоторое время ели молча.
Молчание не было неловким.
Берест заметил это ещё в прошлую встречу. С некоторыми людьми тишина между фразами требовала немедленно чем-то её заполнить. С Мариной — нет.
Она могла смотреть в окно.
Он мог спокойно есть.
И никто не чувствовал себя обязанным спасать разговор.
Марина первой нарушила молчание.
— Я сегодня опять рассказывала студентам, почему память не похожа на запись камеры.
Берест поднял взгляд.
— И они поверили?
— Нет.
— Хорошие студенты.
— Упрямые. Один сказал: «Но я же точно помню свой выпускной».
— Что ты ответила?
— Что человек может быть совершенно уверен в воспоминании и всё равно ошибаться.
— Он обиделся?
— Немного.
— Значит, дошло.
Марина улыбнулась.
— Ты невыносим.
— Мне говорили.
— Кто?
— Разные надёжные источники.
— Бывшая жена?
Берест посмотрел на неё.
Вопрос был прямой, но без любопытства ради любопытства.
— В том числе.
— Я сейчас зашла на опасную территорию?
— Нет.
— Тогда почему ты так посмотрел?
— Проверял, хочешь ты понять или просто спрашиваешь.
Марина отложила вилку.
— А если хочу понять?
— Тогда спрашивай.
Она немного подумала.
— Вы давно развелись?
— Достаточно.
— Это не число.
— Ты быстро учишься.
— Я работаю с людьми.
Берест сделал глоток воды.
— Несколько лет.
— Нормально общаетесь?
— Да.
— Это редкость?
— Не знаю. Я не веду статистику разводов.
— Я не об этом.
Он понял.
— Мы не воевали. Просто однажды оказалось, что можно жить в одной квартире и почти не встречаться.
— Ты много работал?
— Я всегда много работал.
— Это звучит как оправдание.
Берест кивнул.
— Возможно.
— И всё?
— Нет.
Он посмотрел в окно.
Снег густо ложился на тёмные крыши машин и тут же стекал водой.
— Наталья однажды сказала, что я прихожу домой каждый вечер, но она не уверена, что вместе со мной приходит Игнат.
Марина не ответила сразу.
— Хорошая фраза.
— Плохой вечер.
— Верю.
— Она была права.
Марина не стала говорить, что ему следовало поступить иначе.
Не спросила, почему он не изменился.
Просто сказала:
— Теперь ты работаешь меньше?
Берест усмехнулся.
— Нет.
— Тогда что изменилось?
Вопрос оказался точнее, чем ему хотелось.
— Теперь я хотя бы замечаю, когда ухожу из разговора раньше, чем из комнаты.
— И часто возвращаешься?
— Учусь.
— Это уже что-то.
— Ты опять говоришь как учёный?
— Нет. Как человек, который пока не решил, насколько ему это важно.
Берест задержал на ней взгляд.
Марина спокойно отпила вина.
Он не стал превращать её фразу в шутку.
Через некоторое время она сама сменила тему.
— Ты ведь всё равно думаешь о своём деле.
— Иногда.
— Сейчас тоже.
— Немного.
— И как ты это определяешь? По внутреннему счётчику?
— По тому, что перестаю слышать собеседника.
— Очень удобно.
— Не для собеседника.
Марина посмотрела на него чуть внимательнее.
— И что там?
Берест покачал головой.
— Не хочу превращать ужин в разбор убийства.
— Я не просила разбор.
— Тогда лучше не начинать.
— Игнат, я не собираюсь решать твоё дело. Мне достаточно своих студентов.
Он улыбнулся.
— Это одна из причин, почему я здесь.
— Всего одна?
— Остальные пока не подлежат разглашению.
— Опять профессиональная деформация.
— Возможно.
Она не настаивала.
Но через минуту сказала:
— Я всё же спрошу одну вещь. Не о деле. О людях.
— Это опаснее.
— Почему?
— Потому что про людей обычно сложнее отвечать.
Марина провела пальцем по ножке бокала.
— Когда человек собирает за одним столом несколько людей, которые друг друга не особенно любят, это почти никогда не бывает случайно.
Берест поднял глаза.
— Это уже очень похоже на консультацию.
— Нет. Это обычная жизнь. У нас в институте так проходят все заседания кафедры.
Он рассмеялся.
— Продолжай.
— Не буду. Ты сам только что сказал, что не хочешь обсуждать дело.
— Теперь уже поздно.
— Вот именно. Поэтому остановлюсь раньше, чем ты начнёшь приписывать мне соучастие в расследовании.
Берест сделал глоток вина, но мысль осталась.
Не потому, что Марина сказала что-то новое.
Он и сам знал, что состав ужина был необычным.
Но до сих пор смотрел на пятерых как на пять отдельных людей, каждого со своим мотивом.
Жена.
Сын.
Финансовый директор.
Бывший партнёр.
Человек, имевший основания ненавидеть Звягина.
Пять разных историй.
А если Звягин видел их иначе?
Не как пять отдельных проблем.
Как пять частей одной старой истории.
Берест поймал себя на том, что уже не слышит музыку.
Марина заметила.
— Всё. Ты ушёл.
Он вернулся взглядом к ней.
— На этот раз ненадолго.
— Я засекла.
— Сколько?
— Три секунды.
— Мои часы говорят семь.
— Не используй их в суде.
— Не собираюсь.
Она улыбнулась.
— Тогда оставим твоих пятерых людей до завтра.
Берест не спросил, откуда она решила, что их пятеро.
Он сам упомянул ужин несколько дней назад, почти вскользь.
И всё же отметил это.
Не как улику.
Как привычку.
Марина запоминала то, что считала важным.
После ужина они не сразу разошлись.
Снег не прекращался.
Марина застегнула пальто у выхода и посмотрела наружу.
— Такси будет ехать вечность.
— Я могу подвезти.
— А твоя машина умеет ездить по мокрому снегу?
— Лучше, чем я.
— Не слишком успокаивает.
— Тогда можем пройтись.
Она посмотрела на него.
— До моей машины минут пятнадцать.
— Прекрасно.
— Ты специально поставил далеко?
— Нет. Но теперь готов утверждать, что да.
Они вышли.
Холод оказался резче, чем ожидалось.
Снег сразу лёг Марине на волосы. Она натянула капюшон, потом передумала и снова сняла.
— Ненавижу капюшоны.
— Тогда зачем он?
— Производитель пальто считал иначе.
Они пошли вдоль переулка.
Людей стало меньше. Под ногами хлюпала вода, дворники сгребали мокрую кашу к бордюрам, хотя через десять минут всё выглядело так же.
Марина взяла Игната под руку, когда обходила большую лужу.
Не отпустила сразу.
Берест не сделал вид, что не заметил.
Но и не сказал ничего.
— Ты сейчас очень стараешься не анализировать ситуацию? — спросила Марина.
— Какую?
— Например, почему я всё ещё держу тебя под руку.
— Я решил собрать больше данных.
— Осторожный подход.
— Научный.
— Тогда сообщаю дополнительный факт: мне скользко.
— Это всё объясняет.
— Тебе полегчало?
— Значительно.
— Лжец.
— Ничего подобного. Я просто дозирую информацию.
Она рассмеялась.
— Плохое влияние.