- -
- 100%
- +
— Вы знали, что нотариус вам звонил? — спросил он.
— Знала.
— Значит, разговор о завещании всё-таки был.
Она посмотрела прямо на него.
— Да.
В комнате стало слышно, как дождь ударяет по наружному подоконнику.
Гущин ничего не сказал.
Берест тоже не торопился.
Ирина провела ладонью по краю чашки.
— Вы довольны?
— Нет.
— Но я солгала.
— Да.
— Разве вы не этого добивались?
— Я хотел понять, почему.
Она усмехнулась без веселья.
— Какая разница? Для вас ведь теперь всё просто. Муж хотел оставить жене меньше денег. Жена об этом знала. Мужа убили. Очень удобно.
— Именно поэтому мне и не нравится.
Ирина подняла глаза.
— Не понимаю.
— Удобная версия слишком быстро отвечает на вопрос, который мы ещё толком не задали.
Гущин посмотрел на Береста, но на этот раз не вмешался.
— Почему вы сказали, что ничего не знали? — продолжил Игнат. — Не почему вы были недовольны решением мужа. Это понятно. Почему после его смерти решили скрыть сам разговор?
Ирина долго молчала.
Потом встала и подошла к окну.
За стеклом виднелся мокрый сад. На тёмной земле ещё оставались редкие белые островки утреннего снега.
— Потому что я знала, как это будет выглядеть.
— Как?
— Именно так, как выглядит сейчас.
Она повернулась.
— Вадим собирался изменить завещание. Я была против. Мы поссорились. Через неделю его убили. Если я скажу вам всё это сразу, что вы подумаете?
Гущин ответил раньше Береста:
— То, что обязаны подумать следователи.
— Вот видите.
Берест посмотрел на неё.
— А что именно вы боялись потерять?
— Простите?
— Вы сказали, что были против. Почему?
— Потому что это наша жизнь. Наше имущество. То, что мы создавали больше двадцати лет.
— Вместе?
Вопрос прозвучал спокойно, но Ирина сразу его услышала.
— Да, вместе.
— Тогда почему имущество юридически принадлежало в основном мужу?
Гущин слегка нахмурился, но Ирина ответила:
— Потому что бизнесом занимался Вадим. Недвижимость покупалась на разные структуры, доли оформлялись так, как советовали юристы. Я никогда не считала, что должна каждый раз проверять, на кого записан очередной актив.
— До разговора о завещании.
— До разговора о завещании.
Она вернулась к креслу.
— Он хотел создать фонд. Передать туда часть имущества и капитал. Говорил, что денег нам всё равно хватит.
— Вам и Павлу?
— Да.
— Вы были с этим не согласны.
— Я сказала, что он распоряжается не только своей жизнью. Павел вложился в проект, который сейчас в тяжёлом положении. У него долги. Я считала, что сначала надо помочь сыну.
— А Вадим Сергеевич?
— Отказался.
— Почему?
На этот раз ответ последовал не сразу.
— Он сказал, что уже один раз заплатил слишком дорого за чужую жадность и больше этого делать не будет.
Берест поднял взгляд.
— Именно так?
Ирина задумалась.
— Не дословно. Что-то близкое.
— Тогда не будем делать из этого цитату. Вы поняли смысл именно так?
— Да.
— О чьей жадности он говорил?
— Я решила, что о Павле.
— Решили или знали?
Она раздражённо посмотрела на него.
— Я не спрашивала.
— Почему?
— Потому что мы уже кричали друг на друга.
Берест впервые взял ручку.
Записал несколько слов.
Ирина заметила.
— Что там?
— То, чего вы не спросили.
— И это важно?
— Пока не знаю.
Гущин вмешался:
— Когда произошла эта ссора?
— В тот вечер. Примерно неделю назад.
— После неё вы ещё обсуждали завещание?
— Нет. Вадим пытался. Я не хотела.
— В день убийства?
Ирина помедлила.
— Да.
Берест положил ручку.
Вот теперь они подошли к тому, что вчера она оставила за пределами разговора.
— Когда?
— До ужина. Незадолго до приезда остальных.
— Что он сказал?
— Что после разговора со всеми мы поговорим отдельно.
— О завещании?
— Я решила, что о нём.
— А он произнёс это слово?
Ирина закрыла глаза, вспоминая.
— Нет.
— Что именно он сказал?
— Что вечером многое станет понятнее. А потом нам надо будет закончить наш разговор.
Берест посмотрел на Гущина.
Тот ничего не записывал. Просто слушал.
— Как он это сказал? — спросил Игнат.
— Спокойно. В этом и была проблема.
— Почему?
Ирина медленно выдохнула.
— Когда Вадим кричал, с ним можно было спорить. Когда говорил таким голосом, он уже всё решил.
— Вы решили, что он окончательно изменит завещание.
— Да.
— И после его смерти скрыли это, потому что понимали, какой мотив получите в глазах следствия.
— Именно.
Берест некоторое время смотрел на неё.
— Вчера вы сказали, что не знаете, о чём муж хотел говорить с вами после общего разговора.
— Я не знала наверняка.
— Но предполагали.
— Да.
— И решили не сообщать даже предположение.
Ирина отвела взгляд.
— Вы сейчас хотите, чтобы я призналась ещё в одной лжи?
— Нет. Я хочу, чтобы мы правильно её назвали.
Она снова посмотрела на него.
— И как же?
Берест закрыл блокнот.
— Вы скрыли не факт убийства. Вы скрыли обстоятельство, которое, как вам казалось, сделает вас подозреваемой.
— Большая разница?
— Иногда огромная.
Гущин нахмурился.
— Игнат...
— Я не говорю, что это её оправдывает, Лев Борисович. Я говорю, что ложь сама по себе не отвечает на вопрос о виновности.
Он повернулся к Ирине.
— Ложь говорит не о виновности. Она говорит о том, чего человек боится.
Ирина устало улыбнулась.
— Красиво.
— Не особенно. Просто полезно.
— И чего, по-вашему, боюсь я?
— Что после смерти мужа ваша ссора из-за денег станет объяснением всего остального.
Она ничего не ответила.
Берест встал.
Разговор можно было заканчивать.
У двери Ирина окликнула его:
— Игнат...
Он обернулся.
Впервые она назвала его по имени.
— Есть ещё кое-что. Вчера я об этом не сказала. Тогда мне казалось, что это не имеет отношения к случившемуся.
Берест не вернулся в кресло, но и к двери больше не двигался.
— Расскажите сейчас. Отношение будем определять потом.
Ирина сидела, глядя на свои руки.
— В последние дни Вадим несколько раз открывал сейф в кабинете.
— В этом было что-то необычное?
— Само по себе — нет. Он хранил там документы, деньги, какие-то бумаги по недвижимости. Но примерно неделю назад я вошла к нему и увидела на столе старую папку. Толстую, тёмную, с потёртыми углами. Не такую, какими он пользовался обычно.
Берест вспомнил слова Павла. Тот тоже говорил о толстой папке, которую видел в кабинете незадолго до убийства.
— Вы раньше её видели?
— Не помню. Возможно, когда-то. У Вадима было огромное количество старых документов.
— Что он делал с ней?
— Читал. Там лежали бумаги, некоторые совсем старые. Один лист был сложен в несколько раз. Когда я вошла, Вадим закрыл папку.
— Именно закрыл?
Ирина задумалась.
— Да. Но не так, будто хотел что-то от меня спрятать. Скорее закончил читать.
— Вы спросили, что это?
— Спросила.
Берест ждал.
Ирина посмотрела на него.
— Он сказал: «Старые долги иногда приходится платить дважды».
Гущин, до этого молчавший, слегка повернул голову.
Берест спросил:
— Вы уверены в формулировке?
— Почти. Эту фразу я запомнила.
— Почему?
— Потому что спросила, кому он задолжал.
— Что ответил Вадим Сергеевич?
— «Не я».
Берест нахмурился.
— Именно так?
— Да. Я тоже не поняла и переспросила. Тогда он сказал: «Потом, Ира. Скоро всё равно придётся рассказать».
Несколько секунд никто не говорил.
— Когда это было? — спросил Берест.
— За несколько дней до ужина. Может быть, за четыре. Может, за пять. Точно не скажу.
— И не надо.
— Тогда я решила, что это связано с завещанием. После нашей ссоры мне всё казалось связанным с завещанием.
— А сейчас?
Ирина покачала головой.
— Сейчас я уже ничего не понимаю.
Берест подошёл к окну.
Внизу темнел мокрый сад. Снег окончательно исчез, только у дальнего забора ещё лежала узкая белая полоска.
— В день убийства вы видели эту папку?
— Нет.
— В кабинете после того, как нашли мужа?
— Я смотрела на Вадима, а не на бумаги.
В её голосе впервые появилась резкость, и Берест сразу отступил.
— Конечно.
Он помолчал, потом спросил уже иначе:
— До ужина муж что-нибудь носил с собой? Бумаги, папку?
— Я не заметила.
— А когда вернулся из Москвы?
Ирина задумалась.
— Кажется, у него что-то было.
Берест не пошевелился.
— Что именно?
— Я не уверена.
— Тогда не вспоминайте сильнее, чем помните.
Она посмотрела на него с недоумением.
— Что?
— Не пытайтесь сейчас дорисовать картину. Вы сказали, что, кажется, что-то было. На этом и остановимся.
Ирина медленно кивнула.
— Хорошо.
Берест закрыл блокнот.
— Если вспомните само — без попытки восстановить специально, скажете Гущину.
— Скажу.
Они вышли в коридор.
Гущин закрыл дверь и несколько шагов прошёл молча.
— Завещание, ссора, деньги, ложь, — произнёс он наконец. — Если бы мне сегодня пришлось выбирать самого удобного подозреваемого, я бы начал с неё.
— Именно поэтому не надо выбирать.
— Вы ей верите?
Берест остановился у лестницы.
С верхней площадки был виден кусок холла. Через открытую дверь бильярдной угадывалась дальняя часть комнаты. Вчера они уже смотрели на этот угол, но сейчас Игнат лишь скользнул по нему взглядом.
— В чём именно?
— Что она скрыла завещание только потому, что боялась стать подозреваемой.
— Не знаю. Но для её лжи уже существует объяснение, которому убийство не требуется.
Гущин нахмурился.
— Слишком аккуратно.
— Зато пока честно.
Они начали спускаться.
— А папка? — спросил Гущин.
— Вот она мне нравится меньше.
— Почему?
— Потому что о ней независимо говорят уже двое.
Гущин остановился на ступень ниже.
— Павел и Ирина.
— Да. Павел видел толстую папку в кабинете. Ирина видела старую папку за несколько дней до убийства. Мы пока даже не знаем, одна ли это папка.
— Но из кабинета после убийства папка пропала.
Берест посмотрел на него.
— Осторожнее. Мы знаем, что Павел видел папку до смерти отца и потом не увидел её среди изъятых бумаг. Это ещё не то же самое, что доказанное «убийца забрал папку».
— Опять предположение.
— Пока да.
Гущин усмехнулся.
— Когда-нибудь вы начнёте брать деньги за каждое произнесённое слово «предположение».
— Тогда наконец разбогатею.
Внизу их встретил Чернов. В руках у него было несколько распечатанных листов.
— Лев Борисович, пришёл ответ по звонкам Звягина за последние две недели.
Гущин взял бумаги.
— Что-нибудь интересное?
— Много всего. Но я отметил разговоры с теми, кто был на ужине.
Берест подошёл ближе.
Напротив пяти фамилий стояли даты.
С женой и сыном Звягин разговаривал постоянно. Вершининой звонил несколько раз по работе. Карташу — дважды за последнюю неделю.
Ремезу — один раз.
Накануне ужина.
Берест задержал взгляд на строке, но ничего не сказал.
Гущин заметил это.
— Та самая фраза секретаря?
— Возможно.
— «Если приедет, значит, понял».
— Именно поэтому я не хочу начинать с неё.
Берест взял лист и посмотрел на остальные звонки.
— Нам нужно другое.
— Что?
— Узнать, что Звягин делал в последние две недели. Не только кому звонил. Куда ездил, с кем встречался, какие документы запрашивал. Он готовил этот ужин заранее.
— Из-за папки?
— Мы пока не знаем, из-за чего.
Берест вернул распечатку.
— Но если человек достаёт старые бумаги, звонит людям, которых давно не собирал за одним столом, отпускает прислугу и обещает после кофе закончить старую историю, значит, искать надо не только среди последних событий его жизни.
Гущин задумался.
— Насколько далеко назад?
Берест вспомнил слова Ирины.
Старые долги иногда приходится платить дважды.
— Пока не знаю.
Он уже направился к выходу, когда остановился.
— Лев Борисович, папку пока никому из пятерых не называйте.
— Почему?
— Павел о ней уже говорил. Ирина — тоже. Остальные пока нет.
Гущин понял сразу.
— Хотите посмотреть, кто упомянет её сам?
— Не только.
Берест взял пальто.
— Я хочу узнать, кто вообще знал, что она существует.
Он застегнул пальто и посмотрел через стеклянную дверь на мокрый двор.
Утром вопрос звучал иначе: что Звягин собирался сказать каждому из пятерых?
Теперь к нему прибавился второй.
Звягин достал старые бумаги за несколько дней до смерти. После убийства одной из папок, возможно, не оказалось среди документов.
Если эти две вещи были связаны, убийца пришёл в кабинет не просто к человеку.
Он мог прийти за тем, что лежало у него на столе.
И тогда главным становился уже не вопрос, кто хотел смерти Вадима Звягина.
А другой: кто из пятерых заранее знал, что именно Звягин достал из прошлого?
ГЛАВА VI
Павел
«Не оплакивай, смертный, вчерашних потерь,
Дел сегодняшних завтрашней меркой не мерь».
Омар Хайям
Павел Звягин жил на Пресне, в доме, который изо всех сил старался выглядеть старше, чем был на самом деле.
Кирпичный фасад, тёмное дерево в подъезде, латунные номера квартир, тяжёлые двери. Только стеклянный лифт и электронная панель возле входа выдавали возраст здания.
Берест приехал вместе с Гущиным.
Дождь закончился, но Москва оставалась мокрой. По низкому небу быстро шли серые облака, и в лужах отражались окна домов. Ветер гонял вдоль тротуара последние жёлтые листья.
В лифте Гущин посмотрел на часы.
— На этот раз ваши показывают правильно?
— Они всегда показывают правильно.
— Вы вчера утверждали обратное.
— Они показывают то, что должны показывать. Просто это не совпадает с московским временем.
— Удобная философия.
— Для часов — вполне.
Гущин покачал головой.
— Иногда я понимаю вашу бывшую жену, хотя никогда её не видел.
Берест посмотрел на него.
— Вы быстро продвигаетесь по опасной территории, Лев Борисович.
— Я следователь. Работа такая.
Двери открылись.
Павел ждал их.
Он был похож на отца меньше, чем показалось Бересту в загородном доме. Там, за ужином и потом среди следователей, сходство создавали жесты: одинаковая манера слегка откидывать голову, когда слушаешь, одинаковое движение рукой перед возражением.
Сейчас сходство исчезло.
Павел выглядел моложе своих тридцати одного года и одновременно значительно более уставшим. Небритый, в тёмной футболке и домашних брюках. На столе в гостиной стояли две пустые кофейные чашки, хотя был ещё только полдень.
— Проходите.
Квартира была дорогой, но необжитой. Большие окна, светлые стены, минимум мебели. На полу возле дивана лежала коробка с какими-то бумагами.
Павел заметил взгляд Береста.
— Я разбираю документы.
— Соболезнования ещё раз, — сказал Гущин.
— Спасибо.
Он предложил им кофе.
Гущин отказался.
Берест тоже.
— Тогда давайте сразу, — сказал Павел. — Я всё равно понимаю, зачем вы пришли.
Он сел напротив.
Гущин достал блокнот.
— И зачем?
— Из-за денег.
— Почему вы так решили?
Павел усмехнулся.
— Потому что вчера вы спрашивали про отношения с отцом, сегодня утром звонили из банка, а час назад мой бухгалтер сообщил, что у него запросили документы компании. Надо быть совсем идиотом, чтобы не сложить два и два.
Берест снял пальто и положил его рядом.
— А что получается?
Павел посмотрел на него.
— Что у меня проблемы.
— Это мы уже знаем.
— Тогда зачем спрашиваете?
— Интересно, как вы сами их называете.
Павел несколько секунд изучал его лицо.
— Долги.
— Большие?
— Достаточно.
— Это не сумма.
— Около сорока миллионов.
Гущин поднял глаза.
Вчера Павел говорил о «временных трудностях бизнеса».
— Рублей? — уточнил он.
— Пока ещё да.
— «Пока»?
— Не цепляйтесь к словам. Просто неудачно сказал.
Берест промолчал.
Павел заметил это.
— Вы сейчас специально ничего не говорите?
— Да.
— Почему?
— Вы сами попросили не цепляться к словам. Я стараюсь.
Павел впервые улыбнулся.
Совсем немного.
— Теперь понимаю, почему отец не любил следователей.
— Я больше не следователь.
— Это заметно?
— Иногда.
Гущин вернул разговор к делу.
— Сорок миллионов — ваши личные долги?
— Долги компании. Но я поручитель по части кредитов.
— Компания занимается чем?
— Девелопментом. Небольшие проекты, реконструкция, коммерческие помещения. Два года всё шло нормально. Потом один объект завис, по второму подрядчик сорвал сроки. Деньги закончились раньше, чем проблемы.
— Вы просили отца помочь?
Павел отвернулся к окну.
— Да.
— Когда последний раз?
— Недели две назад.
— Он отказал.
— Отказал.
— Почему?
— Потому что считал, что я должен сам отвечать за свои решения.
Гущин перелистнул страницу.
— Ваша мать говорит, что он отказался довольно жёстко.
Павел посмотрел на него.
— Мать много чего говорит.
— Например?
— Это неважно.
Берест вмешался:
— Вы сейчас защищаете мать или отца?
Павел нахмурился.
— Никого.
— Тогда кого?
— Себя, наверное.
Берест кивнул.
— Это понятнее.
Гущин отложил ручку.
— Павел Вадимович, нам всё равно придётся восстановить ваши финансовые отношения с отцом. Лучше, если часть информации мы получим от вас.
— Получайте. Я просил у него денег. Он отказал. Мы поссорились. Я сказал несколько вещей, которые сейчас предпочёл бы не говорить. Он ответил примерно тем же.
— Вы угрожали ему?
Павел поднял глаза.
— Нет.
— Говорили, что пожалеет?
— Нет.
— Что он вам обязан?
— Да.
— Почему?
Павел встал.
Прошёл к окну, потом вернулся.
Берест заметил, что тот не умеет сидеть спокойно, когда разговор касается отца.
— Потому что он всю жизнь повторял, что всё делает ради семьи. А когда семье действительно понадобилась помощь, выяснилось, что у него появились принципы.
— Какие?
— Не спасать взрослого сына от собственных ошибок.
— Звучит разумно.
Павел резко посмотрел на Береста.
— Со стороны всё звучит разумно.
— Обычно да.
— У вас есть дети?
— Дочь.
— И если она придёт к вам с проблемой?
— Сначала выясню, какая проблема.
— А потом?
— Не знаю. Она ещё не пришла.
Павел хотел что-то сказать, но передумал.
Сел обратно.
— Отец мог помочь, даже не заметив этих денег. Для него сорок миллионов не были катастрофой.
— Для вас были.
— Да.
Гущин снова взял ручку.
— Вы знали об изменении завещания?
Павел замер.
Всего на мгновение.
— Какого завещания?
— Вашего отца.
— Нет.
Берест смотрел на него.
Павел выдержал взгляд.
— Мать сказала?
— Мы задаём вопрос вам, — ответил Гущин.
— Я ничего не знал.
— Отец не говорил, что собирается уменьшить вашу долю?
— Нет.
— Что часть имущества может уйти в фонд?
Павел покачал головой.
— Впервые слышу.
Берест спросил:
— А если бы знали?
— Что?
— Что отец собирается оставить вам меньше, чем вы рассчитывали. Это что-нибудь изменило бы?
Павел усмехнулся.
— В чём? В том, убил бы я его или нет?
Гущин нахмурился.
— Никто этого не сказал.
— Но все об этом думают.
Берест ответил спокойно:
— Я пока думаю о другом.
— О чём?
— Почему вы вошли в кабинет отца до ужина.
Павел перестал улыбаться.
Гущин не повернул головы, но Берест увидел, как его пальцы остановились над блокнотом.
Несколько секунд никто не говорил.
— Я не входил, — произнёс Павел.
— Вчера вы сказали то же самое.
— Потому что это правда.
Берест посмотрел на него.
— Тогда у нас проблема.
— Какая?
— Ваши отпечатки нашли внутри верхнего ящика письменного стола.
Павел медленно выдохнул.
— Я заходил туда.
Гущин не изменил позы.
— Когда?
— До ужина. Я приехал раньше остальных.
Берест открыл папку с первыми показаниями.
— Тогда давайте сразу разберём одно противоречие. Вот ваш первый рассказ, записанный в ночь убийства.
Он не стал читать весь абзац, только нашёл нужное место.
— Вы сказали, что после приезда находились внизу, сначала в гостиной, потом в столовой, и до начала ужина наверх не поднимались.
Павел смотрел на лист.
— Значит, соврал.
— Да. Но сейчас важнее понять, почему именно об этом.
— Я уже сказал. Понимал, как будет выглядеть.
— Пока не сказали, что делали в кабинете.
Павел поднялся, прошёл к кухонной стойке, налил воды.
— Искал одну бумагу.
— Какую? — спросил Гущин.
Павел долго не отвечал.
Берест наблюдал за ним.
— Если вы сейчас решаете, как назвать эту бумагу, лучше не торопитесь.
Павел резко поставил стакан.
— Я не придумываю.
— Тогда почему молчите?
— Потому что это унизительно.
Берест кивнул.
— Это уже похоже на причину.
Павел вернулся к креслу.
— Расписку. Мою расписку отцу.
Гущин поднял глаза.
— О долге?
— Да.
— На какую сумму?
— Пятнадцать миллионов.
— Вы только что рассказывали, что отец отказался дать вам деньги.
— Отказался в этот раз. Полгода назад дал пятнадцать миллионов и заставил написать расписку. Сказал, что больше спасать меня не будет.
Берест спокойно заметил:
— То есть вчера вы скрыли не одну неприятную подробность. Вы скрыли целую часть ваших финансовых отношений с отцом.
— Да.
— Почему?
— Потому что сорок миллионов долгов звучат плохо. Сорок миллионов долгов плюс пятнадцать миллионов, которые я уже взял у отца, звучат ещё хуже.
— А если добавить возможное изменение завещания?
Павел посмотрел на него.
— Я о нём не знал.
— Это мы проверим отдельно.
Гущин спросил:
— Зачем вам понадобилась расписка именно в день ужина?
Павел потёр ладонью лицо.
— Отец позвонил утром и сказал, чтобы я обязательно приехал. Я спросил зачем. Он ответил что-то о старых долгах, с которыми пора разобраться. После нашей последней ссоры я решил, что речь обо мне.
Берест сразу уточнил:
— Вы помните слова или смысл?
— Скорее смысл.
— Тогда так и оставим.
— Я подумал, что он собирается предъявить расписку. Может быть, матери. Может быть, ещё кому-то. Не знаю.
— И решили забрать её раньше.
— Да.
— Без разрешения отца.
— Да.
Гущин спросил:
— То есть фактически украсть документ?
Павел поморщился.
— Если хотите назвать это так — называйте.
— А как называете вы?
— Моей распиской.
Берест впервые за несколько минут улыбнулся.
— Вот поэтому слова иногда полезны. Для вашего отца это была расписка должника. Для вас — собственная бумага, которую хотелось вернуть.
— Вы собираетесь читать мне лекцию?
— Нет. Пытаюсь понять, что вы тогда себе разрешили.
Павел нахмурился.
— В каком смысле?
— Человек редко говорит себе: «Сейчас я совершу кражу». Обычно он находит более удобное объяснение. «Заберу своё». «Верну бумагу». «Отец всё равно не станет ничего делать». Мне важно понимать, какое объяснение было у вас.
Павел посмотрел на него уже без раздражения.
— Наверное, именно такое. Я хотел забрать свою расписку.
— Хорошо. Вы поднялись наверх. Отец был где?
— Внизу.
— Вы это знали?
— Да.
— Дверь кабинета?
— Не заперта.
— Что сделали сначала?
— Подошёл к столу.
— Сразу открыли ящик?
Павел помедлил.
— Нет.
Берест заметил паузу.
— Что было до этого?
— На столе лежала папка.
Гущин положил ручку.
— Та самая тёмная папка, о которой вы уже упоминали?
Павел кивнул.
— Толстая. Старая. Потёртая по краям.
— В первом показании вы о ней не сказали, — заметил Берест.