- -
- 100%
- +
— Я ничего не сказал.
— Именно поэтому я заметил.
Шульц вёл записи аккуратно, хотя своеобразно. В одних случаях указывал фамилии заказчиков, в других — только инициалы. На нескольких строках стояло одно и то же сокращение:
«В. С.»
— Второй Счёт? — спросил Корсаков.
— Возможно. Пока это две буквы.
— Но Шульц пытался уничтожить именно эти страницы, — заметил Бестужев.
— А вот это уже факт. Что удалось узнать об Одоевском?
Бестужев открыл записи.
— Сергей Николаевич Одоевский. Тридцать восемь лет. В отставке, прежде служил в гвардии. Несколько лет назад заказывал у Шульца ремонт дуэльных пистолетов. И сам участвовал в дуэли.
— С кем?
— С Александром Петровичем Салтыковым. Тот был ранен и через несколько дней умер.
Корсаков добавил:
— Официально — несчастный случай на охоте.
— Удобная охота.
Сначала Архаров и Беклемишев, теперь Одоевский и Салтыков: две старые дуэли, две смерти спустя годы. Линия возникала слишком легко.
— Секунданты?
— Один умер. Второго устанавливаю.
Ратников поднялся.
— Поедем к Одоевскому.
Одоевский жил в хорошем доме без показной роскоши. В передней стояли две трости, на стене висела давно не употреблявшаяся шпага, латунь на дверях была начищена до блеска.
Сергей Николаевич оказался худощавым мужчиной с правильным лицом и внимательными серыми глазами.
При появлении Корсакова он удивился.
При виде Ратникова — насторожился.
— Павел Андреевич. Александр Сергеевич.
Ратников поклонился.
— Мы знакомы?
— Лично нет. Но в Петербурге трудно не знать Александра Ратникова.
— Последние пятнадцать лет я старался это исправить.
— Видимо, недостаточно.
— Уже начинаю подозревать.
Они сели.
Корсаков сообщил о книге Шульца.
— Я был его клиентом, — ответил Одоевский.
— Ремонтировали дуэльные пистолеты, — сказал Ратников.
— Да.
— После дуэли с Александром Салтыковым?
Лицо Одоевского изменилось.
— Откуда вы знаете?
— Значит, была.
— Салтыков умер.
— Знаю.
Вместо следующего вопроса Ратников достал бумажный свёрток и положил на стол медный жетон.
Одоевский побледнел.
— Где вы это взяли?
— Возле убитого Петра Архарова.
— Уберите.
— Знаете знак?
— Видел.
— Второй Счёт?
Одоевский резко поднял глаза.
Этой реакции было достаточно.
— Кто вам сказал это название?
— Шульц. Вы состояли в Обществе?
— Нет.
— Но знали его.
— Я слышал название.
— И видели знак.
— Да.
— Где?
Одоевский помолчал.
— Не помню.
Ратников завернул жетон.
— Память у вас портится только в удобных местах.
— Вы приехали обвинять меня?
— Нет. Пока только советовать. Не выходите из дома один.
— Это приказ?
— Нет.
— Тогда я могу не послушаться.
— В этом недостаток советов.
На улице их ждал Бестужев.
— Второго секунданта Салтыкова нашли. Граф Лев Воронцов.
— Жив?
— Да. Сейчас за городом.
Корсаков посмотрел на Ратникова.
— Старые дуэли, Второй Счёт, Воронцов...
— Именно.
— Что именно?
— Слишком удобно. Не люблю, когда расследование старается понравиться мне раньше времени.
Позднее Одоевский сам прислал за ними.
На столе лежало письмо.
— Принёс мальчишка. Неизвестный дал ему монету на улице.
Ратников развернул лист.
«Сергей.
Одиннадцать лет назад вы оставили наш разговор незаконченным.
Я ждал достаточно.
Завтра вечером, старая дорога к Пороховым.
Приезжайте один.
На этот раз не просите меня снова надеть левую перчатку.
Александр Салтыков».
— Почерк?
— Его.
— А перчатка?
Одоевский медленно сел.
— Перед дуэлью Салтыков снял левую перчатку. Было холодно. Я сказал ему: «Наденьте. Не хочу потом слышать, что победил вас мороз».
— Кто слышал?
— Секунданты. Возможно, слуга.
— Воронцов?
Одоевский слишком быстро посмотрел на него.
— Вы уже нашли его?
— Только имя.
Ратников отложил письмо.
— Расскажите о дуэли.
— Мы были друзьями. Поссорились из-за женщины. Теперь даже смешно объяснять.
— Кто стрелял первым?
— Салтыков. Промахнулся. Я попал.
— Вы виделись потом?
— Перед смертью. Он сказал, что я не виноват.
— Поверили?
Одоевский посмотрел на огонь.
— Нет. Иногда умирающий прощает человека не потому, что тот невиновен, а потому, что больше не хочет его мучить.
— Вы поедете?
— Нет.
— Хорошо. Тогда оставайтесь дома. Если придёт ещё что-нибудь — сразу сообщите.
На следующий день Одоевский повторил, что ехать не собирается.
— Тогда попробуем заставить двигаться другую сторону, — сказал Ратников.
Он предложил распространить слух, будто Одоевский испугался и намерен покинуть Петербург.
— Куда именно?
— В Москву.
— Почему?
— Достаточно далеко, чтобы это обеспокоило тех, кому вы нужны здесь.
Одоевский понял первым.
— Вы хотите использовать меня как приманку.
— Да.
— Опасно?
— Да.
— Хорошо. Делайте.
Ратников внимательно посмотрел на него.
— Можете отказаться.
— Не отказываюсь.
— Тогда одно условие: сами никуда не едете. Если с вами свяжутся — сразу сообщаете нам.
Слух пустили осторожно.
Одоевский испугался.
Одоевский собирается уехать.
Возможно, в Москву.
За домом установили наблюдение.
Ратников и Корсаков ждали в трактире через улицу.
Время тянулось медленно.
Корсаков принёс только одну новость:
— Воронцов вернулся в Петербург. Примет нас завтра.
— Хорошо.
— Думаете, он причастен?
— Думаю, Одоевскому не понравилось его имя. Этого пока достаточно.
Позже слуга принёс записку:
«Ничего не произошло. Думаю, вы ошиблись».
Ратников велел передать, чтобы хозяин оставался дома.
Снег усилился.
Улица постепенно опустела.
И тогда дверь трактира распахнулась.
Вошёл человек Корсакова.
— Одоевский уехал.
Ратников поставил чашку.
— Как?
— Через соседний двор. Заметили поздно.
Через несколько минут они уже были в доме.
На столе лежала записка:
«Не следуйте за мной».
Одного пистолета не было.
— После нашей записки что-нибудь произошло? — спросил Ратников у слуги.
Тот замялся.
— Было ещё письмо. Горничная нашла возле задней двери.
— Где оно?
— Не знаю.
В камине среди свежего пепла белел обгоревший угол бумаги.
Ратников достал его щипцами.
Ни одного слова не сохранилось.
— Что хозяин делал после письма?
— Закрылся здесь. Потом открыл бюро и взял старый сложенный лист.
— Что-нибудь сказал?
— «Поздно было брать чужое».
После этого Одоевский взял пистолет и ушёл через соседний двор.
Ратников посмотрел на пепел.
Первое письмо Одоевский показал им сам.
Второе уничтожил.
— Куда он поехал?
— Не сказал.
Ратников взял первое письмо.
— Тогда у нас есть только одно место.
Сани понеслись к старой дороге на Пороховые.
Город остался позади.
Снег бил в лицо.
— Если это ловушка? — спросил Корсаков.
— Это ловушка.
— Я имею в виду для нас.
— Тогда наконец познакомимся.
— Вы иногда говорите так, будто бессмертны.
— Это было бы крайне неудобно.
— Почему?
— Пришлось бы слишком долго вас слушать.
За городом они нашли следы полозьев.
Потом — пустые сани.
От дороги к деревьям уходили следы.
Впереди открылась поляна.
Раздался выстрел.
— Быстрее.
Они побежали.
— Едут! — крикнул кто-то впереди.
— Оставь!
Хлестнул кнут.
Между деревьями мелькнули две фигуры.
Через мгновение сани исчезли на боковой дороге.
У дерева лежал Одоевский.
Полы пальто были распахнуты.
Один карман вывернут.
Ратников опустился рядом.
— Сергей Николаевич.
Одоевский открыл глаза.
— Поздно...
— Кто был здесь?
— Салтыков.
— Кто стрелял?
— Я.
— А он?
Слабое движение головы.
— Нет...
— Кто вас ранил?
— Сзади...
Под пальто оставался застёгнутым внутренний карман.
Одоевский схватил Ратникова за запястье.
— Лист...
Ратников достал сложенную бумагу.
— Его искали?
Кивок.
— Второе письмо было из-за него?
Кивок.
— Почему сейчас?
— Москва... решили... что увезу...
Ратников замер.
Его слух дошёл.
— Требовали вернуть?
— Да...
— А если нет?
— Расскажут... тем... с кого брал...
— Деньги?
Одоевский закрыл глаза.
— Вы сами взяли лист?
Кивок.
— Зачем?
— Сначала... защита...
Ратников не стал продолжать.
— Воронцов?
Одоевский сжал его руку.
— Он знает...
Пальцы разжались.
Корсаков проверил пульс.
— Жив.
— За лекарем.
Корсаков побежал к дороге.
Ратников снова наклонился к Одоевскому.
— Тот, кто изображал Салтыкова, говорил?
— Да...
— Что?
— Спросил... не холодно ли мне теперь.
— А потом?
— Сзади...
Одоевский потерял сознание.
Ратников поднялся.
Напротив места, где стрелял Одоевский, остались следы второго человека.
Сбоку, за деревьями, — третьего.
На снегу лежал разряженный пистолет.
Человек напротив почти не двигался.
Третий ждал в стороне.
Ратников вернулся к Одоевскому.
Расстёгнутое пальто.
Вывернутый карман.
Спрятанный внутри лист.
Этого было достаточно.
Корсаков вернулся.
— За лекарем послал.
Ратников указал на следы.
— Их было двое.
— Один изображал Салтыкова?
— Да.
Корсаков посмотрел на бумагу.
— Второй искал это.
Ратников кивнул.
Они прошли к старой хозяйственной дороге.
Следы саней уходили в темноту.
Ни жетона, ни записки.
— Возле Архарова знак могли оставить намеренно, — сказал Ратников.
— Зачем?
— Пока не знаю.
Лекарь приехал слишком поздно.
Одоевский умер.
Когда тело укладывали в сани, Корсаков остановился рядом.
— Ваш слух дошёл.
— Да.
— И заставил их поспешить.
Ратников смотрел на мёртвого Одоевского.
— Не только их.
Больше они об этом не говорили.
На обратном пути Ратников почти всё время молчал.
Бумага Одоевского лежала у него во внутреннем кармане.
В городе они расстались.
— Завтра у меня, — сказал Корсаков. — И бумагу принесите.
— Если не съем.
— Александр Сергеевич.
— Принесу.
Корсаков уже садился в карету, когда обернулся.
— Куда теперь?
— Домой.
— Неправда.
— Вы становитесь назойливы.
— К Елизавете Андреевне?
Ратников закрыл дверцу кареты.
— Спокойной ночи.
У Елизаветы ещё горел свет.
Он несколько секунд стоял перед дверью.
Вчера он думал, стоит ли входить, потому что был занят.
Сегодня — потому что не хотел говорить.
Второе оказалось труднее.
Он постучал.
Елизавета была в гостиной.
Увидев его, закрыла книгу.
— Что случилось?
— Убили Одоевского.
— И вы считаете себя виноватым?
Ратников усмехнулся.
— Вы сегодня решили сэкономить мне половину разговора.
— По вашему лицу она не нужна.
Он подошёл к окну.
— Я пустил слух, чтобы заставить тех людей действовать. Они действовали.
— Вы могли знать, чем это закончится?
— Нет.
— Но риск был.
— Да.
— Значит, вы ошиблись.
— Человек умер.
— Да.
Она сказала это спокойно.
— Для него разница между ошибкой и преступлением уже невелика.
— Для него уже вообще ничего нет.
— Вот именно.
— Нет, Александр Сергеевич. Не «вот именно».
Она поставила перед ним воду.
— Вы ошиблись. Не превращайте ошибку ни в подвиг, ни в трагедию. Просто запомните её цену.
Ратников молчал.
— Если ошиблись — исправляйте. Но не делайте из собственной вины ещё один способ думать только о себе.
— Это жестоко.
— Да.
— Спасибо.
— Не благодарите. Вы наверняка снова сделаете что-нибудь опасное.
— Очень вероятно.
— Тогда хотя бы сделайте это умнее.
Он улыбнулся.
— Теперь узнаю вас.
— Я никуда не уходила.
Фраза почему-то осталась с ним.
Дома Степан встретил его в передней.
— Поздно.
— Я заметил.
— Ужин?
— Нет. Чай.
Степан посмотрел на его рукав.
— Кровь.
— Не моя.
— От этого она чище не стала.
— Тогда ещё и горячей воды.
В кабинете Ратников вымыл руки и достал бумагу Одоевского.
При хорошем свете стало видно: это был не целый лист.
Край был неровным, словно бумагу вырвали из сшитой тетради. В левом поле сохранились отверстия и остаток тонкой нити.
Края затёрлись.
Сгибы побелели.
Одоевский хранил лист давно.
На нём уцелели пять строк.
«Воронцов — С.»
«Сабуров — Д.»
«Верещагин — О.»
«Тучков — 22.»
«Ратников — Н.»
Ратников перечитал их.
Это был не список.
По крайней мере, не список в обычном смысле.
Это был обрывок чего-то большего.
Степан вошёл с чаем.
Посмотрел через плечо.
— Воронцов уже знаком.
— Да.
— Остальные?
— Завтра узнаем.
— Ратникова можно не искать.
— Одной заботой меньше.
Степан ткнул пальцем в последнюю строку.
— «Н»?
— Не знаю.
— «Негодяй»?
— Возможно.
— Тогда расследование окончено.
— Вы сегодня дерзки.
— Поздно уже бояться увольнения.
Степан налил чай.
Ратников продолжал смотреть на лист.
Пять фамилий.
Пять разных пометок.
Если бы это был простой перечень будущих жертв, обозначения не имели смысла.
Значит, людей объединяло что-то другое.
— Завтра найдём остальных.
— Думаете, они в опасности?
— Не знаю. Пока даже не знаю, жертвы они или совсем наоборот.
Степан направился к двери.
У порога остановился.
— А вы?
— Что я?
— Вы тоже в этом списке.
Ратников посмотрел на последнюю строку.
«Ратников — Н.»
Четыре другие фамилии принадлежали людям, которых можно было разыскать, расспросить, проверить.
Пятая принадлежала ему.
— Спокойной ночи, Степан.
— Не будет она спокойной.
— Почему?
— Потому что вы сейчас начнёте думать.
Дверь закрылась.
За окном падал снег.
На столе лежал обрывок чужой ведомости.
Воронцов — С.
Сабуров — Д.
Верещагин — О.
Тучков — 22.
Ратников — Н.
Четыре строки вели к другим людям.
Пятая вела к нему.
Что означало «Н» напротив фамилии Ратникова?
ГЛАВА V. ДВАДЦАТЬ ШАГОВ
«Человек охотнее верит глазам, когда заранее знает, что должен увидеть».
Утром Карл Рейнер был зол.
Обычно это выражалось в том, что он становился особенно вежлив.
— Александр Сергеевич, если вы ещё раз привезёте мне покойника ночью, я буду вынужден изменить условия нашего знакомства.
— У нас были условия?
— Теперь есть. Вы совершаете глупости днём. Я исследую последствия утром.
— А если человека убьют вечером?
— Попросите убийцу подождать.
— Передам при случае.
Рейнер снял очки и протёр их платком.
За окном стоял серый зимний день. Света было мало, поэтому на столе горели две свечи.
— Вы хотели знать, как умер Одоевский.
Ратников перестал улыбаться.
— Хотел.
— Теперь знаю.
Тело находилось в соседней комнате.
Рейнер откинул край простыни и показал повреждение на спине.
— Пуля вошла сзади, немного сбоку. Это вы и сами заметили. Но вчера я не мог сказать главного.
Он указал на отверстие в одежде.
— Посмотрите.
Ратников наклонился.
Края ткани потемнели.
— Порох?
— И следы ожога.
— Стреляли близко.
— Очень близко.
— Насколько?
Рейнер посмотрел на него с раздражением.
— Не заставляйте меня выдумывать точное расстояние. Я врач, а не гадатель. Но одно скажу уверенно: не с обычной дуэльной дистанции.
Ратников выпрямился.
Двадцать шагов.
Примерно столько отделяло бы противников на привычной дуэли.
На поляне всё выглядело именно так: два человека напротив друг друга, пистолет Одоевского, выстрел.
Но смертельная пуля пришла не оттуда.
— Пулю извлекли?
Рейнер показал небольшой свёрток.
Внутри лежал сплющенный кусок свинца.
— Оружие определить можно?
— Нет.
— Совсем?
— Если хотите, назову мастера, владельца и улицу, где тот живёт. Но тогда платить мне придётся как шарлатану.
Ратников завернул пулю обратно.
— Значит, Одоевский выстрелил в человека перед собой, а убили его почти в упор с другой стороны.
— Это я готов подтвердить.
— Человек напротив не стрелял.
— По крайней мере, смертельной пулей.
Ратников накрыл тело.
Картина, увиденная вчера на поляне, получила единственное существенное дополнение.
Тот, кто стоял напротив Одоевского, был нужен не для убийства.
Он был нужен для изображения дуэли.
— Одоевский утверждал, что видел Салтыкова.
— Утверждал.
— Он знал его.
— Одиннадцать лет назад.
— Можно настолько изменить чужое лицо?
Рейнер пожал плечами.
— В театре делают и не такое.
— Там зритель знает, что перед ним актёр.
— Именно поэтому здесь легче.
Ратников посмотрел на него.
— Почему?
— Человеку присылают письмо почерком покойного. Напоминают подробность старой дуэли. Он приезжает туда, где ожидает увидеть мертвеца. Темно, снег, расстояние. Перед ним знакомая фигура. Потом она произносит ещё одну фразу из прошлого. В такой момент человек не рассматривает форму носа.
— Он узнаёт того, кого уже ждёт.
— Именно.
Ратников задумался.
— Значит, воскресение пока отменяется.
— Я ничего не отменял. Я дал вам возможность обойтись без него.
— Пока достаточно.
Они вернулись в кабинет.
Рейнер налил себе воды.
— Что теперь?
— Пять фамилий.
— Чьих?
— Пока не знаю. Одна моя.
Рейнер посмотрел на него поверх очков.
— Вы нашли свою фамилию в бумагах убитого?
— Да.
— И всё ещё шутите.
— Уже из принципа.
— Когда-нибудь этот принцип вас убьёт.
— Тогда вы получите последнее слово.
— Ради этого я и продолжаю наше знакомство.
На улице мороз хватал за лицо.
Петербург жил своей обычной жизнью.
Дворник отбрасывал снег от крыльца. У булочной две женщины спорили из-за очереди. Мальчишка тащил санки с мешком угля. Из открывшейся двери лавки пахнуло горячим хлебом.
Ратников задержался на несколько секунд.
Вчера Одоевский тоже видел эти улицы.
Наверняка думал о делах, деньгах, людях, которых собирался встретить, о Москве, куда на самом деле не собирался.
Человек почти всегда умирает посреди чего-нибудь.
Недописанного письма.
Неоконченного разговора.
Обещания, которое намеревался выполнить завтра.
Смерть редко приходит вовремя.
Впрочем, для неё самой время, вероятно, всегда подходящее.
— Александр Сергеевич!
Бестужев почти бежал через улицу.
— Вы откуда?
— От Рогова.
— И почему такой счастливый?
— Я не счастливый.
— Тогда у вас странный способ страдать.
Бестужев перевёл дыхание.
— Нашли ещё кусок бумаги.
Ратников перестал улыбаться.
— Где?
— В книге Шульца. Обгоревший фрагмент прилип к внутренней стороне переплёта. Рогов утром снова разбирал остатки.
— Что на нём?
— Ваша фамилия.
У Рогова уже сидел Корсаков.
Квартальный надзиратель встретил Ратникова хмуро.
— Опять вы.
— И я рад вас видеть.
— Не сомневаюсь.
На столе лежал лист, найденный у Одоевского.
Рядом — маленький почерневший клочок.
— Смотрите, — сказал Корсаков.
Рогов осторожно придвинул фрагмент к верхнему краю листа.
Разрыв совпал не полностью — часть бумаги сгорела, — но линия волокон продолжалась, а отверстия от сшивки шли одно над другим.
— Один лист? — спросил Ратников.
— По всей видимости, — ответил Рогов. — Бумага одинакова, край подходит, отверстия совпадают. Большего я вам не обещаю.
— Вы становитесь похожи на меня.
— Не дай бог.
Корсаков указал на сохранившиеся слова.
На обгоревшем фрагменте читалось:
«...к 21 декабря».
Ниже уцелело продолжение последней строки:
«...Ратников — Н. — последний».
Ратников положил рядом основную часть листа.
Теперь запись выглядела так:
«Воронцов — С.»
«Сабуров — Д.»
«Верещагин — О.»
«Тучков — 22.»
«Ратников — Н. — последний».
Выше отдельно оставалось:
«...к 21 декабря».
— Последний, — произнёс Корсаков.
— Вижу.
— И дата.
— Вижу и её.
— Вас трудно удивить.
— Напротив. Я просто не люблю показывать это незнакомым бумагам.
Бестужев спросил:
— Значит, Ратников последний в списке?
— Последний в чём? — спросил Ратников.
— Этого я не знаю.
— Вот и я не знаю.
Корсаков провёл пальцем вдоль строк.
— Пять фамилий. Дата. Возле вашей — «последний». После двух убийств естественно предположить, что перед нами перечень следующих целей.
— Естественно.
— Но вы не согласны.
— Я не сказал этого.
Ратников указал на пометки.
— Посмотрите внимательнее. Возле Воронцова буква. Возле Сабурова другая. Возле Верещагина третья. Возле Тучкова число. Возле меня буква и отдельное слово.
— И?
— Если это просто пять людей, которых собираются убить, зачем описывать их пятью разными способами?