- -
- 100%
- +
— Вы уверены?
— В чём?
— Что он начнёт жечь бумаги.
— Нет.
— Тогда зачем сказали?
— Теперь узнаем.
Они отошли к противоположной стороне улицы.
Свет быстро уходил. Лавочник напротив уже собирал товар. В нескольких окнах зажглись свечи.
— Если он ничего не сделает? — спросил Корсаков.
— Вернёмся с квартальным и посмотрим комнату.
— А если сделает?
— Значит, сам объяснит нам, где лежит самое интересное.
— Вы ему помогли.
— Только советом.
— Именно этого я и опасаюсь.
Прошло несколько минут.
Из трубы мастерской повалил густой дым.
Ратников посмотрел вверх.
— Вот теперь интереснее.
— Может, просто подбросил угля.
— Может.
Они подошли ближе.
Через дверь уже чувствовался запах горелой бумаги.
Корсаков постучал.
— Шульц!
Ответа не было.
Ударил сильнее.
— Фридрих Карлович!
Тишина.
Ратников прислушался.
В глубине что-то стукнуло.
— Он там.
— Ломать?
Ратников покачал головой.
— Сам потребовал квартального. Подождём человека, которого так хотел увидеть.
Ждать пришлось недолго.
Из-за угла показался Бестужев.
С ним шли двое.
Первым — плотный мужчина лет пятидесяти в форменном кафтане и треугольной шляпе, за ним городской служитель.
— Квартальный надзиратель Савелий Петрович Рогов, — представил Бестужев.
Рогов коротко поклонился.
— Где хозяин?
Корсаков показал на дверь.
— Внутри. Заперся. Пахнет горящей бумагой.
Рогов подошёл.
Постучал рукоятью трости.
— Фридрих Карлович Шульц! Квартальный надзиратель Рогов. Отворите!
Тишина.
Он постучал снова.
— Шульц! Отворите дверь!
Изнутри донёсся приглушённый удар.
Рогов принюхался.
— Бумага.
Он снова повернулся к двери.
— Фридрих Карлович! Последний раз требую открыть!
Ответа не последовало.
Надзиратель отступил.
— Ломайте.
Бестужев и городской служитель навалились на дверь.
С первого удара замок выдержал, со второго дерево треснуло и дверь распахнулась. Мастерская оказалась пустой; дым тянулся из задней комнаты.
Рогов вошёл первым.
— Никому ничего не трогать.
Они прошли следом.
Шульц сидел перед железной печью на корточках.
В руках держал толстую книгу.
Увидев людей, он рванул несколько страниц и бросил их в огонь.
— Стой! — крикнул Рогов.
Шульц захлопнул дверцу.
Ратников оказался рядом раньше городового служителя.
Схватил кочергу.
Распахнул дверцу.
Жар ударил в лицо.
Бумага уже чернела и скручивалась.
— Воды!
Бестужев схватил ведро.
— Не в печь!
Ратников кочергой вытащил горящие листы на каменный пол.
Бестужев плеснул немного воды.
Поднялся пар.
Запахло мокрой золой.
Рогов вырвал оставшуюся книгу из рук Шульца.
— Вы что делаете?
Оружейник тяжело дышал.
— Это мои записи.
— Теперь разберёмся.
Рогов передал книгу своему служителю.
— Держи. Не раскрывай.
Повернулся к Бестужеву:
— Запишите: книга взята у хозяина в задней комнате возле печи. Несколько листов вырваны им при нас и брошены в огонь.
Бестужев достал бумагу.
Ратников присел возле обугленных страниц.
— Можно?
Рогов посмотрел на Корсакова.
Тот сказал:
— Именно из-за этих записей мы сюда и пришли.
— Смотрите. Только с места не уносите.
Большая часть верхних листов превратилась в чёрные лоскуты.
Середина пачки уцелела.
Ратников осторожно разделил мокрую бумагу.
Чернила местами расплылись.
На одном листе сохранилось несколько фамилий.
На другом — даты и суммы.
Третий обгорел по краям, но середина читалась.
«...латунная трубка длиною...
...спуск посредством тонкой тяги...
...без прикосновения к замку...
...пружина усиленная...
Заказ В. С.
Без имени.
Оплачено».
Ниже стояла дата.
Пять лет назад.
— Фридрих Карлович, — сказал Ратников.
Шульц молчал.
— Что это?
— Старый заказ.
— Это я вижу.
— Механизм.
— Для чего?
Шульц вытер лицо ладонью.
— Не знаю.
— Вы его изготовили.
— Изготовил части.
— Какие?
— Трубку. Тягу. Пружину.
— Кто заказал?
— Не помню.
Ратников посмотрел на него.
— Вы снова начали плохо лгать.
Шульц опустился на стул.
Прежняя раздражённость исчезла.
Остался страх.
— Я не знал, что они будут убивать людей.
Рогов поднял голову.
— Кто?
Шульц молчал.
Ратников достал медный жетон.
— Второй Счёт?
Шульц закрыл глаза.
— Иногда вместе с заказом приносили такой знак.
— Кто?
— Разные люди.
— Назовите.
— Я не знал имён.
— Всех?
— Некоторых знал в лицо. Фамилий не спрашивал.
— Вы хотите убедить меня, что годами выполняли заказы неизвестных людей?
— Они платили.
— Вот это уже похоже на правду.
Ратников показал на обгоревший лист.
— Что позволял делать этот механизм?
Шульц долго смотрел на бумагу.
— Привести спуск в действие на расстоянии.
Бестужев перестал писать.
— Каким образом?
— Тягой.
— Верёвкой?
— Нитью. Тонкой проволокой. Через кольца или направляющие.
Ратников спросил:
— То есть пистолет может выстрелить, когда возле него никого нет?
— Может.
— Вы собирали устройство целиком?
— Нет.
— Кто собирал?
— Не знаю.
— Кому передали детали?
— Человеку с жетоном.
— Как выглядел?
— Это было пять лет назад.
— У вас хорошая память на оружие.
— На оружие, Александр Сергеевич. Не на людей.
Ратников не стал повторять вопрос.
Рогов указал на книгу.
— Забираем.
Шульц вскочил.
— Нет!
— Сядьте.
— Там частные заказы!
— А несколько страниц вы только что пытались сжечь у меня на глазах.
— Вы ворвались в мою мастерскую!
Рогов посмотрел на сломанный замок.
— После того как я назвал себя и потребовал открыть. Хотите жаловаться — жалуйтесь.
Он показал на обгоревшие листы.
— Это собрать отдельно.
Бестужев спросил:
— Все?
— Все. И записать, сколько удалось сохранить.
Корсаков сказал:
— Мне понадобится посмотреть книгу сегодня.
— У меня, — ответил Рогов.
— Разумеется.
Ратников поднял обгоревший фрагмент.
— С этого нужна копия.
Рогов посмотрел на него.
— Вам?
— Мне.
— А вы при каком месте?
— Ни при каком.
— Тогда зачем?
— Если бы я умел отвечать на этот вопрос, моя жизнь была бы значительно проще.
Корсаков вмешался:
— Сделайте выписку для меня. Я передам Александру Сергеевичу.
Рогов подумал.
— Только то, что читается. Без догадок.
— Именно.
Ратников положил лист обратно.
— Благодарю.
Он подошёл к Шульцу.
— Почему «Второй Счёт»?
— Не знаю.
— Вы двадцать лет видите знак и ни разу не спросили?
— Один раз спросил.
— И что вам ответили?
Шульц помолчал.
— Что первый счёт человек сводит сам.
— А второй?
— Я спросил то же самое.
— И?
Шульц поднял глаза.
— Мне сказали: если понадобится, узнаете.
В комнате стало тихо.
Ратников посмотрел на медный жетон.
— Понадобилось?
Шульц отвернулся.
Больше он ничего не сказал.
Когда Ратников и Корсаков вышли из мастерской, день уже почти исчез.
Фонари зажигали один за другим, окна светились жёлтым, по улице двигались сани, и полозья мягко шуршали по снегу.
Бестужев остался с Роговым заканчивать запись.
Корсаков задержался возле дверей.
— Довольны?
— Чем?
— Получили книгу.
— Книгу получил Савелий Петрович.
— Не придирайтесь.
— Это вы только что следили, чтобы всё происходило правильно.
— Потому что рядом были вы.
— Я благотворно влияю на государственную службу.
— Особенно когда советуете подозреваемым не сжигать бумаги таким голосом, что они немедленно бегут их сжигать.
— Я не отвечаю за чужую впечатлительность.
Они направились к карете.
И тут Ратников увидел человека.
На противоположной стороне улицы возле закрывавшейся лавки стоял мужчина в тёмном пальто и меховой шапке.
Ничего примечательного.
Таких в Петербурге были тысячи.
Он не смотрел на мастерскую.
Именно это Ратникову не понравилось.
Человек слишком долго стоял на одном месте, ничего не покупал, ни с кем не разговаривал и старательно интересовался всем, кроме людей, выходивших от Шульца.
Ратников не изменил шага.
— Павел Андреевич.
— Что?
— Садитесь в карету.
— Почему?
— Потому что я сейчас не сяду.
Корсаков начал оглядываться.
— Не смотрите.
— Куда?
— Теперь уже никуда.
Мужчина возле лавки двинулся.
— Чёрт, — сказал Ратников.
Он пошёл следом.
Наблюдатель не бежал.
Шёл быстро, не оборачиваясь.
Ратников держался шагах в тридцати.
Вечерний Петербург помогал обоим.
По мостовой двигались сани. Возчики перекрикивались. Из лавок выходили последние покупатели. У перекрёстка торговка собирала корзины.
Человек свернул.
Ратников ускорил шаг.
На следующей улице расстояние сократилось.
Наблюдатель оглянулся.
Лицо мелькнуло всего на секунду: широкое, с тёмными бакенбардами, лет сорока пяти.
Он понял, что за ним идут.
Теперь побежал.
Ратников тоже.
Сапоги скользили по утоптанному снегу.
Мужчина нырнул между санями.
Ратников едва не попал под лошадь.
— Куда прёшь! — заорал возчик.
— Вперёд.
— Чего?
— Уже ничего.
Ратников обогнул сани.
Человек исчез за углом.
Дальше начинался небольшой рынок.
Торговцы закрывали лавки. Между рядами толкались покупатели, слуги и мальчишки. Пахло рыбой, мокрой шерстью, хлебом и дымом.
Ратников увидел тёмную меховую шапку.
Пошёл туда.
Не тот.
Другой мужчина обернулся.
— Чего вам?
— Ошибся.
— Глаз нет?
— Сегодня есть. Завтра не обещаю.
Он двинулся дальше.
У противоположного выхода стояли сани.
Кучер курил.
— Только что кто-нибудь садился?
— Все садятся.
Ратников достал монету.
— За последние две минуты.
Монета исчезла в рукавице.
— Мужик был. В тёмном.
— Куда поехал?
— Туда.
Кучер показал вдоль улицы.
— На своих санях?
— Извозчика взял.
— Какого?
— А я им счёт веду?
Ратников посмотрел вперёд.
Три экипажа уже удалялись в разных направлениях.
Можно было выбрать любой.
И почти наверняка ошибиться.
Он не стал.
Когда Ратников вернулся к мастерской, Корсаков всё ещё ждал возле кареты.
— Потеряли? — спросил он.
— Решил дать ему почувствовать себя победителем. Если вам от этого легче, можете считать, что потерял.
— Лицо запомнили достаточно, чтобы узнать?
— Думаю, да. Но кем он приходится Шульцу, Второму Счёту или Архарову, я пока не знаю.
Ратников посмотрел на него.
— Павел Андреевич, если мы будем давать каждому неизвестному человеку фамилию и занятие сразу после знакомства, расследования станут значительно короче и совершенно бесполезны.
Корсаков улыбнулся.
— Утром посмотрим книгу.
— И копию обгоревшего листа.
— Если Рогов позволит.
— Убедите.
— Почему я?
— Потому что у вас государственная должность.
— А у вас?
— Характер.
Корсаков сел в карету.
— Вас куда?
Ратников хотел ответить: домой.
Вспомнил Елизавету.
Несколько дней назад он обещал заглянуть вечером, если освободится.
Разумеется, расследование давало безупречный повод не ехать.
Архаров убит.
Появился Второй Счёт.
Шульц сжигал бумаги.
Неизвестный следил за мастерской.
Любой разумный человек признал бы, что визит можно отложить.
Именно поэтому Ратников сказал:
— На Сергиевскую.
К тому времени, когда он вышел из кареты у дома Елизаветы, Петербург уже окончательно погрузился в зимнюю темноту.
Снова пошёл мелкий сухой снег. В окнах горел тёплый свет. По улице медленно прошли сани, колокольчик коротко звякнул и стих.
Ратников несколько секунд стоял перед дверью.
Он действительно мог не приезжать.
Это было бы просто и привычно: отложить визит на потом, на завтра, на время после дела, на тот свободный вечер, когда наконец перестанут убивать людей.
Он поднялся на крыльцо.
Дверь открыла горничная.
— Александр Сергеевич.
— Добрый вечер, Дуняша.
— Елизавета Андреевна дома.
— Я на это рассчитывал.
— Она тоже.
Последние два слова прозвучали с лёгким осуждением.
Ратников снял пальто.
— Вы сегодня все решили меня воспитывать?
Дуняша невинно посмотрела на него.
— Не знаю, Александр Сергеевич.
— Вот это особенно опасный ответ.
Елизавета ждала в гостиной.
На ней было тёмно-синее домашнее платье. Волосы собраны просто, без украшений.
На столе стояли чайник, две чашки и блюдо с пирожками.
Она посмотрела на Ратникова.
— Вы пришли.
— Звучит так, будто это неожиданность.
— Это наблюдение.
— Неприятное?
— Пока нет.
Он поцеловал ей руку.
— Простите.
— За что именно?
— На всякий случай.
— Очень предусмотрительно. Можно будет использовать позже.
Ратников сел.
Елизавета налила чай.
Несколько минут они говорили о вещах, не имевших никакого отношения к убийству.
О крыше его дома и человеке, который обещал починить её ещё до морозов, о цене дров и новой постановке, которую Елизавета собиралась посмотреть.
Ратников отвечал.
Иногда даже правильно.
Потом она сказала:
— Сколько их было?
— Минимум двое.
Елизавета поставила чашку.
— Вот.
— Что?
— Я ничего не спрашивала об убийстве.
Ратников понял.
— Простите.
— Вы уже простились заранее.
— Тогда это было предусмотрительно.
— Александр Сергеевич.
Он замолчал.
Елизавета смотрела спокойно.
Это было хуже раздражения.
— Можете уйти.
— Я только пришёл.
— Именно поэтому предложение особенно великодушное.
— Вы меня выгоняете?
— Нет. Если бы выгоняла, вы бы уже стояли в прихожей.
— У вас чрезвычайно высокое мнение о собственной власти.
— Нет. У меня довольно точное мнение о вашей совести.
Ратников взял чашку.
— И каково оно?
— Она существует. Но предпочитает не вмешиваться без крайней необходимости.
Он улыбнулся.
Елизавета не ответила.
— Я останусь, — сказал Ратников.
— Телом вы уже здесь.
— Постараюсь привести остальное.
— Это было бы удобно.
Он выпил чай.
Несколько секунд слушал, как потрескивают дрова в камине.
Потом сознательно отодвинул от себя Архарова, Шульца, перечёркнутую двойку, обгоревший лист и мужчину в тёмном пальто.
Получилось не сразу.
— Вы говорили о постановке.
Елизавета посмотрела на него внимательнее.
— Я говорила о ней семь минут назад.
— Я медленно возвращаюсь.
— Я заметила.
— Что ставят?
— Бомарше.
— Опасный человек.
— Почему?
— Заставляет людей смеяться над теми, кого они привыкли бояться.
— Вам должно нравиться.
— Поэтому и опасный.
Она наконец улыбнулась.
Ратников взял пирожок.
— Холодный.
— Вы опоздали.
— Это обвинение?
— Следствие.
— А приговор?
— Ешьте.
Он подчинился.
Разговор постепенно стал обычным.
Елизавета рассказала о соседке, решившей выдать дочь замуж за человека, которого дочь видела три раза и уже дважды не переносила.
Ратников предположил, что четвёртая встреча может всё исправить.
— Каким образом?
— Она привыкнет.
— К человеку?
— К тому, что не переносит его.
— У вас странные представления о браке.
— Поэтому я и не женат.
— Я думала, причина в другом.
— В чём?
Елизавета посмотрела на него поверх чашки.
— Вы всё оставляете на потом.
Ратников хотел ответить шуткой.
Почему-то не ответил.
— Возможно.
— Не «возможно».
Она сказала это без упрёка.
И именно поэтому слова остались.
За окном шёл снег.
По стеклу скользили тени проезжавших экипажей.
Ратников неожиданно вспомнил Архарова.
Тот тоже когда-то говорил ему нечто похожее.
Не о женщинах.
О жизни вообще.
Тогда Ратникову было тридцать с небольшим, и впереди действительно казалось слишком много времени, чтобы относиться к нему бережно.
Теперь ему было пятьдесят два.
А ощущение почему-то почти не изменилось.
— Вы опять ушли, — сказала Елизавета.
— Куда?
— Не знаю. Но явно не к Бомарше.
— На этот раз не к расследованию.
— Уже достижение.
Он посмотрел на неё.
— Елизавета Андреевна, а если человек действительно привык всё откладывать?
— Тогда однажды он обнаружит, что «потом» наступило без него.
— Это звучит как угроза.
— Это звучит как здравый смысл.
Ратников хотел сказать что-нибудь лёгкое.
Но снова не сказал.
Вместо этого взял второй пирожок.
— Этот тоже холодный.
— Остальные будут такими же.
— Удивительное постоянство.
— Некоторые вещи всё-таки можно предвидеть.
Он пробыл у неё ещё некоторое время.
И почти не думал о Втором Счёте.
Почти.
Когда Ратников поднялся, Елизавета проводила его до прихожей.
— Завтра опять будете спасать государство?
— Государство пока справляется без меня.
— Тогда кого?
Он надел пальто.
— Себя, вероятно.
Елизавета посмотрела на него.
— Это уже интереснее.
— Я пошутил.
— Знаю.
— И?
— Иногда вы шутите именно тогда, когда не хотите отвечать.
Ратников взял перчатки.
— Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Александр Сергеевич.
Он уже открыл дверь.
— Елизавета Андреевна.
— Да?
— Спасибо, что не выгнали.
— Не благодарите. Предложение остаётся в силе.
— Тогда мне придётся прийти ещё раз.
— Когда?
Первым ответом было привычное: потом.
Он почти произнёс его.
— Скоро.
Елизавета улыбнулась.
— Это немного лучше.
На улице снег усилился.
Ратников пошёл пешком.
До дома было неблизко, но карету брать не хотелось.
Петербург к ночи становился другим.
Днём город принадлежал чиновникам, экипажам, торговцам, просителям, офицерам и людям, торопившимся по делам.
Ночью оставались фонари, редкие прохожие, снег и огромные тёмные дома.
Ратников любил это время.
Город меньше притворялся.
Домой он вернулся около восьми.
Степан встретил его в передней.
— Вы ужинали?
— Да.
— Хорошо?
— Холодные пирожки.
— Значит, опоздали.
— Сегодня все необычайно проницательны.
Степан помог снять пальто.
— Приносили записку.
— От кого?
— От Павла Андреевича.
— Посыльный давно ушёл?
— Недавно.
Ратников прошёл в кабинет.
На столе лежал сложенный вдвое лист.
Почерк Корсакова был крупным и неожиданно аккуратным.
«Рогов позволил сделать предварительную выписку. В уцелевшей части книги обнаружено несколько заказов, отмеченных тем же сокращением. Утром посмотрим всё вместе».
Ниже Корсаков приписал:
«Есть имя, которое следует проверить первым».
Ратников перевернул лист.
На обороте стояло:
«Сергей Николаевич Одоевский».
И дата заказа.
Пять лет назад.
Степан заглянул в кабинет.
— Ужин подать?
Ратников продолжал смотреть на фамилию.
— Подай.
— Горячий?
— Было бы необычно, но попробуем.
Степан ушёл.
Ратников положил записку рядом со свечой.
Пока это было только имя.
Один из клиентов оружейника.
Возможно, человек, заказавший обычный ремонт.
Возможно, человек, вообще не имевший отношения ни к Архарову, ни к медному жетону.
Додумывать раньше времени Ратников не любил.
Но одна подробность ему не нравилась.
Шульц не пытался уничтожить всю книгу.
Он вырывал определённые страницы.
Значит, опасными считал не свои записи вообще.
Опасными были конкретные заказы.
Ратников ещё раз посмотрел на фамилию.
Сергей Николаевич Одоевский.
Внизу оборота была ещё одна короткая строка:
«Одоевский когда-то стрелялся на дуэли. Имя противника выясняю».
Ратников задержал взгляд на этих словах.
Архаров был связан со старой дуэлью и мёртвым противником. Теперь рядом возник Одоевский — и снова дуэль.
Он не стал соединять две точки только потому, что они удобно лежали на одной линии.
Но утром следовало узнать, кто стоял напротив Одоевского у барьера.
И жив ли этот человек.
ГЛАВА IV. МЁРТВЫЙ ПИШЕТ ПИСЬМА
На следующее утро Сергей Николаевич Одоевский ещё не был ни подозреваемым, ни жертвой.
Он был фамилией.
Фамилией на странице книги, которую оружейник Шульц пытался бросить в печь.
И этого Ратникову пока хватало.
Он сидел напротив Корсакова за столом, на котором лежали выписки из книги Шульца. Саму книгу квартальный надзиратель Рогов оставил у себя.
— Савелий Петрович оказался человеком принципов, — сказал Корсаков. — Книгу не дал.
— Правильно сделал.
— Вчера вы были менее великодушны.
— Вчера она была мне нужна.
Бестужев усмехнулся.
Корсаков посмотрел на него.
— Артемий Николаевич, не поощряйте.