- -
- 100%
- +
Бестужев нахмурился.
— Тогда это не порядок?
— Может быть порядком. Может быть чем угодно. Но мне кажется, здесь записаны не пять одинаковых людей.
— А что?
Ратников ещё раз посмотрел на лист.
— Пять разных состояний.
Корсаков поднял бровь.
— Состояний чего?
— Если узнаю, обязательно вам скажу.
— Великодушно.
Ратников коснулся пальцем числа возле фамилии Тучкова.
— Вот это особенно интересно.
— Двадцать два?
— Буква может быть сокращением. Но двадцать два — уже количество чего-то.
— Денег?
— Возможно.
— Лет?
— Возможно.
— Номер?
— И это возможно.
Корсаков вздохнул.
— Иногда разговаривать с вами утомительно.
— Зато я редко заставляю вас поверить в то, чего не знаю сам.
Рогов кашлянул.
— Господа, пока вы устанавливаете природу мироздания, могу я узнать, что делать с бумагами?
— Хранить, — сказал Корсаков.
Рогов посмотрел на него.
— Благодарю. Без вас сжёг бы.
Ратников усмехнулся.
— Савелий Петрович, вы начинаете мне нравиться.
— Это пройдёт.
Корсаков попросил его подготовить точную копию сохранившегося текста и проверить, встречаются ли в книге Шульца остальные четыре фамилии.
На улице Бестужев снова достал записную книжку.
— Что теперь?
— Узнаём, кто эти люди.
— Воронцов уже известен.
— Поэтому начнём с него.
Граф Лев Воронцов жил на Английской набережной.
Дом был богатый, но без показной роскоши. Хорошие вещи вообще редко нуждались в том, чтобы о себе кричать.
Лакей принял пальто с таким достоинством, словно оказывал государственную услугу.
— Хороший дом, — заметил Ратников.
— Уже подозреваете хозяина? — спросил Корсаков.
— Пока завидую.
— Это ещё хуже.
Воронцов принял их в библиотеке.
Высокий сухощавый мужчина лет пятидесяти с седыми волосами и спокойным, несколько усталым лицом.
— Павел Андреевич. Александр Сергеевич. Чем обязан?
Корсаков ответил без предисловий:
— Сергей Одоевский убит.
Пальцы Воронцова на подлокотнике сжались.
— Когда?
— Вчера.
— Как?
Ратников сказал:
— Он приехал на встречу с Александром Салтыковым.
Воронцов медленно поднял глаза.
— Салтыков умер.
— Поэтому мы здесь.
Граф помолчал.
— Я был секундантом Сергея.
— Знаем. Перед той дуэлью Салтыков снял левую перчатку.
Воронцов едва заметно напрягся.
— Возможно.
— Одоевский попросил его надеть её. Кто ещё слышал?
— Второй секундант. Возможно, слуга Салтыкова.
— Второй секундант умер.
— Да.
— Слугу помните?
— Нет.
Ратников достал медный жетон и положил на стол.
— А это?
Воронцов бросил на него слишком короткий взгляд.
— Нет.
— Даже не спросите, что это?
— Хорошо. Что это?
— Поздно.
Воронцов откинулся в кресле.
— Александр Сергеевич, если вы намерены ловить меня на движении бровей, разговор будет долгим.
— Второй Счёт.
Пальцы графа перестали двигаться.
Лицо осталось спокойным.
— Не знаю такого.
Ратников убрал жетон.
— Теперь разговор действительно становится интереснее.
— Почему?
— Вы уже второй человек, который не знает слишком быстро.
Корсаков достал копию списка.
— Посмотрите.
Воронцов прочитал.
На фамилии Сабурова его взгляд задержался.
Потом — на Тучкове.
— Знакомы? — спросил Ратников.
— С некоторыми.
— С кем?
— С Сабуровым встречался по службе. Тучкова видел в обществе. Верещагина знаю по имени.
— А список?
— Никогда.
— Что означает ваша «С»?
— Не знаю.
— «Д» возле Сабурова?
— Не знаю.
— Двадцать два возле Тучкова?
Воронцов посмотрел на Ратникова.
— Вы собираетесь перечислить весь лист?
— Если понадобится.
— Тогда сэкономлю вам время. Я не знаю, что означают эти пометки.
— Но фамилии знаете.
— Петербург не настолько велик.
Ратников наклонился вперёд.
— Вам угрожали?
— Мне много раз угрожали.
— Недавно?
— Нет.
— Письма от умерших получали?
Граф усмехнулся.
— Пока нет.
— Если получите, не ездите на встречу.
— Благодарю за заботу.
— Это не забота. Одоевскому я советовал то же самое.
Улыбка исчезла.
Ратников поднялся.
Уже возле двери Воронцов сказал:
— Александр Сергеевич.
— Да?
— Вы считаете это списком будущих жертв?
— Это одна из версий.
— Тогда у неё есть недостаток.
— Какой?
Граф указал на копию.
— Моё имя первое.
— Вижу.
— Я жив.
— Тоже вижу.
— И мне никто не угрожал.
Ратников вернулся на шаг.
— Что вы хотите этим сказать?
— Ничего. Просто советую не слишком любить собственные версии.
— Хороший совет.
— Пользуйтесь.
— Обязательно. Особенно когда узнаю, почему вы испугались жетона.
На улице Корсаков спросил:
— Лжёт?
— Да.
— Во всём?
— Нет.
— Откуда знаете?
— Если человек лжёт во всём, с ним гораздо проще.
Корсаков усмехнулся.
— Последняя фраза была разумной.
— Поэтому и неприятна.
У саней их ждал Бестужев.
— Нашёл Сабурова.
— Рассказывайте.
— Игнатий Павлович Сабуров. Майор в отставке. Живёт на Литейной стороне. Из Петербурга не уезжал. Дуэль в прошлом была.
— Противник?
— Умер несколько лет спустя. Не от раны.
— Хорошо.
— Что хорошего?
— Не приходится подгонять ещё одну смерть под нашу версию.
Бестужев убрал книжку.
— Но сегодня утром Сабуров получил письмо.
Корсаков повернулся.
— От кого?
— От человека, с которым когда-то стрелялся.
— Он жив?
— Нет.
Ратников посмотрел на него.
— Сабуров показал письмо?
— Пока нет. Я узнал от человека в его доме. Сабуров после письма заперся у себя и велел никого не принимать.
Корсаков медленно произнёс:
— Одоевский получил письмо от мёртвого противника. Теперь Сабуров.
— Да.
— И оба стоят здесь.
Он показал на копию.
Бестужев спросил:
— Значит, всё-таки список жертв?
Ратников посмотрел на пять строк.
— Возможно.
— Вы только что говорили о разных состояниях.
— Одно другому не мешает. Разные пометки могут означать разные причины, по которым эти люди оказались в одном документе.
— А что их объединяет?
— Вот это и надо узнать.
Он перевёл взгляд на Воронцова.
Первый в перечне.
Жив.
Письма не получал.
И лгал о Втором Счёте.
Второй — Сабуров.
Только что получил письмо от покойника.
Третий — Верещагин.
Четвёртый — Тучков с непонятным числом.
Последний — сам Ратников.
Нет, это не походило на простой перечень будущих убийств.
Слишком разные пометки.
Слишком разные люди.
Возможно, они искали ответ не на тот вопрос.
Не что собирались сделать с этими пятерыми.
А что уже произошло с каждым из них.
— Александр Сергеевич, — позвал Бестужев.
Ратников поднял голову.
— Что?
Бестужев смотрел на сиденье саней.
Там лежал небольшой сложенный лист.
Ратников медленно подошёл.
— Это ваше?
Корсаков покачал головой.
Кучер обернулся.
— Я ничего не клал, господа.
— От саней отходили? — спросил Корсаков.
— К лошади подходил. На минуту, не больше.
На внешней стороне было написано:
«Ратникову».
Ни печати.
Ни знака.
Ратников развернул лист.
Одна строка:
«Сабуров не дождётся утра».
Бестужев побледнел.
— Они знают, что мы его нашли.
Ратников оглядел улицу.
Двое лакеев разговаривали у ворот. Извозчик медленно правил лошадью. Женщина вела ребёнка. Торговец поправлял корзину на плече.
Никто не спешил.
Никто не оглядывался.
Тот, кто положил письмо, мог уже исчезнуть.
А мог стоять рядом.
— К Сабурову, — сказал Корсаков.
Они сели.
— На Литейную сторону! — крикнул Бестужев кучеру.
Лошадь пошла быстро.
Корсаков посмотрел на записку, оставшуюся в руке Ратникова.
— Если верить этому, до утра они что-то предпримут.
— Уже предприняли.
— Письмо?
— Они знают, что мы были у Воронцова. Знают, что нашли Сабурова. И подошли к нашим саням посреди улицы.
Ратников спрятал записку.
— Значит, ждать ночи им незачем.
Больше они не разговаривали.
Когда свернули на улицу Сабурова, уже начинало темнеть.
Бестужев привстал.
— Каменный дом впереди. С воротами.
Ратников увидел его.
Обычный петербургский дом.
Свет в нескольких окнах.
Сани возле ворот.
Дворник сгребал снег к краю мостовой.
До дома оставалось шагов сорок, когда раздался выстрел.
Короткий.
Сухой.
Лошадь шарахнулась.
Кучер выругался и натянул вожжи.
Корсаков сразу повернулся к домам.
— Слева?
Ратников прислушался.
Звук метнулся между каменными стенами и исчез.
— Не уверен.
— Я тоже.
Сани прошли ещё несколько саженей.
Дворник у дома Сабурова перестал мести и смотрел в подворотню.
— Стой, — одновременно сказали Ратников и Корсаков.
Кучер осадил лошадь.
Из подворотни вышел человек.
Он не бежал.
Шёл быстро, но без суеты, придерживая шляпу одной рукой.
Тёмное пальто.
Меховой воротник.
Лица с такого расстояния не разобрать.
Человек свернул за угол.
— Артемий Николаевич, за ним, — приказал Корсаков.
Бестужев спрыгнул в снег и бросился следом.
Ратников уже шёл к воротам.
Корсаков догнал его.
— Мы ещё не знаем, стреляли ли здесь.
— Сейчас узнаем.
Дворник растерянно смотрел вслед Бестужеву.
— Кто вышел? — спросил Корсаков.
— Не знаю, господа.
— Из этого дома?
— Со двора.
— Выстрел слышали?
— Слышал.
— Откуда?
Дворник показал в подворотню.
— Будто отсюда. Только тут меж стенами не разберёшь.
Ратников и Корсаков переглянулись.
Они вошли под арку.
Дверь чёрного хода была приоткрыта.
На снегу перед ней виднелись свежие следы.
Ратников достал пистолет.
Корсаков сделал то же самое.
— Я первым, — сказал Корсаков.
— Почему?
— Потому что вы почему-то уверены, что только вы умеете входить в двери, за которыми стреляют.
— Никогда такого не говорил.
— Вы предпочитаете показывать.
Корсаков толкнул дверь.
За ней начиналась тёмная лестница.
На первой ступени лежала свеча.
Она ещё горела.
Рядом темнело небольшое пятно крови.
Корсаков присел, посмотрел, но не прикоснулся.
— Свежее.
Ратников поднял голову.
Где-то наверху едва слышно скрипнула половица.
Оба одновременно подняли пистолеты.
— Сабуров! — крикнул Корсаков.
Тишина.
Потом сверху донёсся мужской голос:
— Если это вы, господа, поднимайтесь.
Ратников и Корсаков переглянулись.
Голос был спокойным.
И совершенно живым.
— Игнатий Павлович? — спросил Корсаков.
— Да.
— Вы ранены?
Короткая пауза.
— Нет.
Ратников посмотрел на пятно крови.
— Тогда чья кровь?
Сверху снова стало тихо.
А потом Сабуров ответил:
— Поднимайтесь, Ратников. Здесь человек, которого я убил двенадцать лет назад.
ГЛАВА VI. ПЯТЕРО
«Иногда труднее всего увидеть связь между вещами, которые нарочно положили рядом».
— Поднимайтесь, Ратников. Здесь человек, которого я убил двенадцать лет назад.
Ратников посмотрел на Корсакова.
— Вы сами вызвались идти первым. Не стану лишать вас удовольствия.
— Вы удивительно злопамятны, Александр Сергеевич.
— Зато последователен.
Они поднялись.
На втором этаже горели две свечи. Дверь кабинета была открыта.
Игнатий Павлович Сабуров стоял возле письменного стола с пистолетом в руке. Крепкий мужчина немного старше пятидесяти, широкоплечий, с тяжёлым лицом и коротко подстриженными седыми усами. Рубашка возле воротника была расстёгнута. На левой щеке виднелась свежая царапина.
На полу лежал человек.
Ратников несколько секунд смотрел на него, потом заметил едва заметное движение груди.
— Ваш покойник, кажется, не вполне согласен с собственным состоянием.
Сабуров опустил глаза.
— Когда он вошёл, я не был уверен ни в чём. Теперь вижу, что поспешил его хоронить.
Корсаков приблизился к лежащему. Мужчина был лет сорока. На виске запеклась кровь, рядом валялся пистолет.
— Судя по тому, что мы слышали на улице, стреляли вы. Если бы попали, положение этого господина было бы несколько хуже.
— Я и не попал. Он бросился к лестнице, поскользнулся и ударился головой о ступень. Я догнал его прежде, чем он успел выбраться во двор.
Ратников присел рядом.
Лицо было незнакомым.
Никакого чудесного возвращения из могилы.
Просто человек в хорошем тёмном сюртуке, которому не повезло с чужой ролью.
— Значит, это не тот человек, которого вы убили двенадцать лет назад. Расскажите о настоящем.
Сабуров поставил пистолет на стол.
— Пётр Лунин. Мы стрелялись. Он был ранен и умер через два дня.
— Но несколько минут назад вы приняли этого человека за Лунина.
Сабуров раздражённо провёл ладонью по лицу.
— Когда он появился в дверях — да. Теперь мне самому это кажется нелепым. Было темно, я ждал неизвестно чего после письма, а потом увидел знакомое лицо. Или решил, что увидел.
Корсаков заметил на столе раскрытый конверт.
— Покажите письмо. Если вас заранее готовили к этой встрече, начинать надо с него.
Сабуров протянул лист.
Текст был коротким:
«Игнатий.
Вы хорошо помните, чем закончился наш последний разговор.
Я тоже.
Сегодня я приду сам.
Пётр Лунин».
Ратников прочитал и вернул письмо Корсакову.
— Насколько похож почерк?
— Настолько, чтобы я его узнал. Теперь уже не поручусь, что сходство безупречное.
— Что произошло после получения письма?
— Я велел никого не принимать и остался здесь. Потом услышал шаги. Дверь открылась, вошёл этот человек и сказал: «Игнатий, вы всё-таки постарели».
Ратников взглянул на лежащего.
— Фраза что-нибудь для вас значила?
— Лунин сказал почти то же самое перед нашей дуэлью. Я был старше его, он любил этим меня задевать. Поэтому, когда услышал знакомые слова от человека с его лицом, на несколько секунд действительно поверил.
— Кто мог знать эту подробность?
— Секунданты слышали. Возможно, кто-нибудь из слуг. Ничего особенно тайного в ней не было.
Ратников снова наклонился над незнакомцем.
На щеках виднелись следы краски. У виска край тонкой накладки отошёл после падения. Он осторожно подцепил её ногтем.
Под ней открылась другая линия скулы.
Корсаков присел рядом.
— Вот и наш покойник. Немного краски, накладка, полумрак и человек, которого заранее убедили, что к нему должен явиться мертвец.
— Остальное Сабуров сделал сам, — сказал Ратников. — Память дорисовала то, чего не хватало.
Сабуров мрачно посмотрел на незнакомца.
— Очень утешительно знать, что меня одурачили столь нехитрым способом.
— Не слишком простым. Сначала письмо почерком Лунина, затем старая фраза, потом похожее лицо. Всё рассчитано на первые несколько секунд. Иногда этого достаточно.
— А если бы я не выстрелил?
Ратников посмотрел на пистолет возле лежащего.
— Тогда он, вероятно, сделал бы следующий ход. Когда очнётся, спросим.
Словно услышав его, человек на полу застонал и открыл глаза.
Он увидел Сабурова, потом Ратникова и попытался подняться.
Корсаков удержал его за плечо.
— Не торопитесь. После такого падения полезнее полежать. Заодно поговорим.
— Мне нечего вам сказать.
— Это редко выясняется в первую минуту.
Ратников поднял лежавший на полу пистолет.
— Вы его даже не разрядили. Значит, стреляли не вы. Оружие понадобилось только для роли?
Незнакомец некоторое время молчал, потом нехотя ответил:
— Чтобы он поверил.
— В то, что перед ним Лунин?
— В то, что видел.
— Тогда расскажите, кто заплатил вам за представление.
Человек усмехнулся и тут же поморщился от боли.
— Имени не знаю. И если бы знал, вам бы не сказал.
Корсаков спокойно поправил перчатку.
— Имя пока оставим. Расскажите, где встретились, как выглядел посредник и кто готовил вам лицо. Начните с того, что не требует от вас героизма.
Незнакомец понял, что впечатления его молчание не производит.
— Деньги передали в трактире. Мужчина в сером пальто. Я видел его дважды. Гримировал другой человек, в комнате возле Сенной. Мне показали портрет и велели запомнить несколько слов.
— Про возраст? — спросил Ратников.
— Да. Сказали произнести сразу, как войду.
— А потом?
— Вывести Сабурова из дома. Сказать, что остальное он узнает на улице. Если откажется — уйти.
Корсаков посмотрел на Ратникова.
— Значит, убивать Сабурова он не собирался.
— Во всяком случае, такой задачи ему не дали.
За спиной послышались шаги.
Вернулся Бестужев.
Один.
— Не догнал. На соседней улице его ждали сани. Успел увидеть только, как они свернули.
Он заметил человека на полу.
— А этот, значит, остался?
— Не по собственной воле, — ответил Корсаков. — Зато у него будет время вспомнить подробности.
Ратников взял письмо со стола.
— Его заберём. Сравним почерк и бумагу с прежними письмами.
Сабуров кивнул на пленника.
— А его?
— Павел Андреевич найдёт ему подходящее место.
— Найду, — сказал Корсаков. — А вас попрошу сегодня не выходить из дома. Мы пока не знаем, зачем вас пытались выманить.
Сабуров нахмурился.
— Мне уже второй раз за вечер предлагают сидеть дома ради собственной безопасности.
— Привыкайте, — сказал Ратников. — Ваше имя стоит на бумаге, происхождение которой мне не нравится. Причём рядом с фамилией имеется буква «Д».
На лице Сабурова что-то изменилось.
Всего на мгновение.
— Не понимаю, о чём вы.
— Возможно. Но вы ответили прежде, чем я успел спросить, значит ли эта буква для вас что-нибудь. Воронцов сегодня сделал почти то же самое.
Сабуров отвёл взгляд.
— Я рассказал вам всё, что знаю.
— Нет, Игнатий Павлович. Вы рассказали всё, что сейчас готовы рассказать. Я не стану вытягивать остальное силой. Просто помните: иногда разница между этими двумя вещами стоит человеку жизни.
На следующий день Корсаков распорядился собрать всё, что можно было установить о пяти фамилиях без лишнего шума.
К полудню на его столе лежали четыре папки.
Пятой, как заметил Ратников, был он сам.
Корсаков разложил бумаги.
— Вчера мы пытались понять, что собираются сделать с этими людьми. Предлагаю начать сначала.
— Хорошая мысль. Особенно если на этот раз не предполагать заранее, что со всеми собираются сделать одно и то же.
— Именно. Пометки разные. Значит, и значение фамилий может быть разным.
Первым лежало дело Воронцова.
Корсаков раскрыл его.
— Лев Воронцов. Состояние значительное. Хорошие связи, знакомства при дворе и в нескольких ведомствах. Некоторое время служил, затем занялся имениями. Был секундантом Одоевского на дуэли с Салтыковым.
— И знает о Втором Счёте больше, чем признаёт.
— Это пока предположение.
— Очень хорошее предположение.
— Но есть важная подробность. Сам Воронцов в известной нам дуэли не участвовал. Он был секундантом.
Ратников кивнул.
— Значит, если ищем только людей, убивших противника на поединке, Воронцов сразу ломает схему.
Следующей была папка Сабурова.
— Здесь проще, — продолжил Корсаков. — Гвардейская служба, несколько дуэлей. Последняя значительная — с Петром Луниным. Лунин был ранен и умер через два дня.
— А двенадцать лет спустя кто-то начинает писать Сабурову от его имени.
— Причём для первой попытки использует сведения о старом поединке.
Ратников взял письмо.
— Пока сведения, которые можно было получить от живых людей. Секунданты, слуги, знакомые. Никакой мистики.
— Пока.
Третья папка оказалась толще.
— Николай Андреевич Верещагин, — сказал Корсаков. — Вот с ним интереснее. Несколько лет по дипломатической части, служба за границей, работа с перепиской. После возвращения ещё некоторое время оставался при ведомстве, затем ушёл по собственному прошению.
— Это мы знали.
— А вот этого — нет.
Корсаков протянул ему несколько выписок.
После ухода со службы Верещагин продолжал пользоваться старыми знакомствами. Он разыскивал частные письма, старые записки, сведения о людях, умерших много лет назад. Несколько раз обращался к бывшим офицерам и секундантам, расспрашивая о поединках, которые официально либо не происходили вовсе, либо проходили под другим названием.
Ратников перечитал одну из записей.
— Для чего?
— Никто не знает. Иногда говорил, что собирает материалы о нравах прежних лет. Иногда — что помогает знакомому привести в порядок семейные бумаги.
— Удобное занятие для человека, которому нужны чужие тайны.
— И ещё одно. Сам Верещагин несколько раз был секундантом. То есть знал, какие подробности дуэли остаются за пределами официальных бумаг.
Ратников положил выписку.
Теперь перед ним впервые появилась настоящая связь.
Не доказательство.
Но возможность.
— Архарову прислали письмо от Беклемишева, — сказал он. — В нём была подробность их дуэли, известная немногим.
— Да.
— Одоевскому написали от имени Салтыкова и напомнили о перчатке.
— Тоже верно.
— Теперь Сабурову напомнили фразу Лунина.
Корсаков понял первым.
— Верещагин мог собирать именно такие сведения.
— И старые письма. Значит, мог дать кому-то не только подробность, но и образец почерка.
Бестужев, сидевший у окна, повернулся.
— Тогда он и есть тот, кого мы ищем?
— Нет, — ответил Ратников. — Пока мы нашли человека, который мог снабжать того, кого ищем.
— Разница большая?
— Огромная. Не спешите превращать библиотекаря в автора всех книг, которые стоят у него на полках.
Корсаков взял четвёртую папку.