Песнь драуга. Сага о Гарда-Кеттиле — 2

— Ярл Кеттиль! Господин!

Меч лежал рядом, ладонь тут же нашла рукоять. Ее тяжесть вселила уверенность, сна как не бывало.

Темнота уже отступила, небо окрасилось серым, поэтому, когда я встал в ряд с воинами, без труда увидел, из-за кого подняли шум дозорные.

Перед нами стоял отряд, не больше нашего, но у него было преимущество. Около двух десятков стрел угрожало в любой момент сорваться с тетив, а мои люди только строились в стену, прикрываясь щитами. При желании неизвестные уже могли вывести из строя с дюжину противников, а потом уж покончить с остальными, однако они не торопились. И это вселяло надежду.

За спинами стрельцов я заметил всадников. Их было двое. Шлем одного из них украшал черный волчий хвост, шею защищал кольчужный тыльник, а нащечные пластины прикрывали лицо. Руки его были свободны, но сомнений не возникало — дай мы повод, и в них мигом окажется оружие. Воин не двигался, но от его неподвижности так и веяло угрозой. Второй всадник не прятал лицо под шлемом, подозрительно смотря на строящуюся стену щитов. Он показался мне главным в неизвестном отряде, и именно к нему я обратился:

— Кто вы? — сделал пару шагов из стены и развел руки в стороны, показывая мирные намерения.

Несколько тетив натянулись сильнее прежнего, заставив меня обратиться к Богам за помощью. Долго держать натянутым боевой лук невозможно. Сорвись стрела, и можно прощаться с жизнью — расстояние слишком мало, чтобы увернуться. Но всадник что-то сказал, похоже, успокаивая людей, и луки опустились. Стрельцы разошлись в стороны, а главарь выехал вперед.

— — Это моя земля, и я в праве сам задать такой вопрос. Кто вы? — с вызовом бросил он.

Я с интересом взглянул на него. Это был тучный мужчина, мало похожий на воина, важности которому добавлял только высокий конь и блестящая кольчуга. На поясе его висел меч, но представить сверкающий клинок в руках всадника получалось с трудом. И все же он вел за собой внушительный отряд, поэтому я не сомневался, кто именно стоял передо мной, и почувствовал себя увереннее. К тому же нас явно не собирались убивать. Иначе, зачем давать выстроить стену щитов?

— Мы не угрожаем вам, — я велел своим людям спрятать мечи, и те нехотя подчинились. — Уберите оружие, и я отвечу на все твои вопросы.

Мирный жест пришелся по нраву всаднику, и он указал рукой на стрельцов.

— Луки опущены, так что тебе не о чем беспокоиться. Можешь говорить.

Стрелы оставались лежать на тетивах, хоть и не смотрели в нашу сторону. Немного, но большего уже не добиться, и мне оставалось только представиться:

— Меня зовут ярлом Кеттилем. И я пришел из Новгорода.

На губах всадника мелькнула ухмылка. Всего мгновение, и лицо вновь стало серьезным, но я успел ее заметить. Всадник определенно не вызывал доверия.

— Вышеслав, — назвался он в свою очередь и для важности добавил: — Староста этого и соседних с ним поселений. Это ваших рук дело? — рука старосты указала на разоренные дома.

— Нет. Я опоздал, и не видел, кто это сделал. Но не сомневайся, я узнаю.

Толстые губы Вышеслава расплылись в улыбке, и на этот раз он и не думал скрывать ее.

— Ты для этого пришел из Новгорода?

В голосе старосты сквозили презрение и насмешка, но я сдержался, чтобы не ответить подобно ему.

— Прими нас в своем доме. Дай кров, накорми нас и наших лошадей. И тогда я скажу, что мне здесь нужно, и чего желает от тебя князь Ярослав.

Упоминание имени князя остудило пыл Вышеслава. Он развернул лошадь и бросил через плечо:

— Что ж, ярл Кеттиль. Идите за мной, будете гостями.

* * *

— Их было восемь, — словно невзначай изрек я и вонзил зубы в кусок сочного жареного поросенка.

Капля жира по губам стекла на подбородок, где затерялась в черной как безлунная ночь бороде. А я бегло взглянул на собеседников. И без того малооживленная беседа совсем прекратилась, и вокруг наступило долгое, словно полет стрелы, молчание. Только из-за соседнего стола у противоположной стены длинной залы, где сидела большая часть моих воинов, доносились смех и разговоры. Да пара дряхлых старцев грелась на скамье у разведенного очага, и один из них перебирал пальцами струны неизвестного мне инструмента, тихо что-то напевая. Несколько огромных собак, способных завалить медведя, крутились у ног и ловили брошенные кости, сопровождая еду громким рычанием.

А люди за нашим столом молчали.

Рядом со мной сидели Аскель, отец Власий и хускарлы Эгиль и Бьёрн. Последние двое были заложниками, коих отправил с телом Сваны Эйнар Брюхотряс. После того, как разбитое войско короля Свейна покинуло пределы Гардарики, я должен был отпустить их. Но оба воина отказались возвращаться.

— Мы давали слово верности Толстому Свейну, — объяснил Эгиль.

— Толстый Свейн мертв, — не отставал от него Бьёрн.

— Мы свободны от клятв, — продолжил Эгиль.

— Нам нужен более удачливый господин, — подвел итог Бьёрн.

Более удачливым господином они посчитали меня. Немудрено. Особенно после того, как они увидели, какими силами мы остановили короля Свейна. Помню, Эгиль, старший из них, рассмеялся в голос. Бьёрн, молодой, но уже покрытый шрамами, воин, с нескрываемым восхищением воззрился на мертвых всадников и погладил небольшие косицы, в которые была заплетена его борода.

Они мне нравились. Эгиль и Бьёрн не были братьями, и даже не скрепляли дружбу кровавыми клятвами. Но их никогда не видели порознь. К тому же любое оружие в их руках превращалось в неизбежную смерть для всякого, кто дерзнет встать у них на пути. Не зря все-таки они были хускарлами при короле. Только глупый господин откажется иметь подле себя подобных стражей. Толстый Свейн глупцом не был, но пущенное Остромиром бревно переломало не только кости опальному королю Норега, но и раздавило, словно яичную скорлупу, доверие Эйнара к тем, кто обязан был оберегать господина. Не спас короля, иди в в заложники, рассудил Брюхотряс. Я же от этого только выиграл. Эгиль и Бьёрн поклялись мне в верности, и сидели сейчас — в забытом Богами поселении Мокром, — рядом со мной. Возникшее молчание не заставило хускарлов оторваться от еды, но я не сомневался — они пристально наблюдают за людьми, сидящими напротив нас.

Правды ради, из полудюжины едоков следить стоило лишь за двумя. За Вышеславом и воином, что сопровождал старосту прошлой ночью. Как и при первой нашей встрече, он был немногословен. От немого его отличали только редкие односложные ответы. Шлем не скрывал теперь лицо, и я хорошо его рассмотрел. Передо мною был человек возрастом чуть более тридцати лет, с умным, все подмечающим взглядом, волевым, заросшим щетиной, подбородком и тонкими, крепко сжатыми, губами. Грудь воина прикрывала кольчуга с медными пластинами, на которых отчетливо просматривались выбитые умелой рукой тени волков. Эти звери, чтимые и северянами, определенно были по нраву хмурому воину, и то, как обращался к нему Вышеслав, только подтверждало это. Староста называл его Волчьим Хвостом, чем еще больше подогрел мой интерес. Чувство угрозы, что охватило меня прошлой ночью, никуда не делось. Волчий Хвост, по-прежнему, выглядел опасным, готовым, словно хищник, в любой момент броситься на обидчика, и невольно заставлял следить за каждым своим словом, каждым движением. Боязни я не испытывал, но этот человек вызывал уважение. Чего при всем желании я бы не сказал о старосте.

Вышеслав как раз смеялся над собственной шуткой, вспоминая незадачливого кузнеца, что на днях получил в грудь копытом при попытке подковать ретивого жеребца, когда я вставил слово.

Рука с кружкой медовухи остановилась на полпути ко рту.

— Что?

Я посмаковал кость, кинул ее собаке — та, не моргнув, проглотила лакомство, — и окунул жирные пальцы в блюдо с водой, что стояло рядом на столе.

— Те несчастные, которых убили. В селении, где мы встретились. Их было восемь.

Кружка опустилась на стол, пролив через край ценный напиток.

— Мужчины. Женщины, — продолжил я, словно не заметив замешательства старосты. — Может, дети. Не знаю. Их заперли в избе и спалили заживо.

Вышеслав сверлил меня взглядом, но молчал, чувствуя, что я не закончил.

— Ты находился совсем рядом, менее дня пути. Хорошая дорога, которую свежие лошади пройдут и не вспотеют. Но ты ничем им не помог. Убийцы ушли, и сейчас, возможно, жгут очередной дом, набитый людьми, пока мы тут обсуждаем незадачливого кузнеца.

Староста усмехнулся.

— Ты не в Новгороде, ярл Кеттиль. Там все проще. Там тысяча верных мечей и высокие, неприступные стены. Какой глупец дерзнет бросить им вызов? Сейчас ты здесь. У тебя всего два десятка воинов. И враги, коих не счесть. Сегодня они у твоего дома. А в следующий миг уже в каком-нибудь соседнем селении, режут людей и скот. Ты с людьми несешься туда, но никого не находишь. Возвращаешься, а на собственном пороге слышишь плач, стенания, и чувствуешь запах смерти. Здесь не говорят о войне, ярл Кеттиль. Здесь воюют, — он поднял кружку с медовухой и отправил напиток в глотку. Часть пролилась по подбородку на шитый узором ворот рубахи. После чего Вышеслав вытер усы ладонью и продолжил: — Я не хочу, чтобы люди погибали, и сделаю все, дабы защитить эти земли. Так и передай князю Ярославу.

Я потянулся к запеченному гусю и оторвал крылышко.

— Я не гонец, и пришел не для того, чтобы выслушивать объяснения.

Староста насторожился.

— Тогда для чего?

— Отец Власий? — я повернулся к монаху.

— Да, господин.

— Письмо при тебе?

— Конечно, господин, — тот полез в суму, в которой хранился томик со священным писанием, и достал сверток.

Вышеслав взял протянутое письмо и в полной тишине — даже старик у очага перестал перебирать пальцами струны инструмента, — сломал печать. Бегло пробежал глазами по строкам, взглянул на меня, после чего еще раз прочитал послание князя.

Гусиное крыло, так и не тронутое полетело в ненасытную пасть псине, а я сказал:

— Мне поручено следить за дорогой на Новгород, господин. Твои люди подчиняются мне. Твои мечи — мои. И мы вместе, я и ты, господин, избавим эти земли от набегов киевлян.

Пламя в очаге было несильным, и староста сидел спиной к огню. Но даже такого тусклого света хватило, чтобы я рассмотрел, как побледнело лицо Вышеслава. Он положил письмо на стол, вперив взор в сломанную печать. Эгиль и Бьёрн перестали жевать, готовые в любой момент броситься в бой. Волчий Хвост не двигался, но одна его рука покоилась на поясе, где без сомнения, висел нож.

— Такова воля господина нашего, князя Ярослава, сына Владимира, — разорвал тишину голос отца Власия. — Да продлит Господь его леты!

Монах перекрестился, и старосте ничего не осталось, как последовать его примеру.

— Да будет так, — выдавил он и встал из-за стола.

— Тебе стоило убить его, — сказал Аскель этим же вечером.

Мы сидели в избе, отведенной нам для жилья. Скромное убранство, обязательная икона в углу, свеча на столе. Я стянул сапог и кинул его под лавку, на которой собрался спать.

— Князь велел оставить его в живых.

— Это глупо, — не унимался брат. Он расположился на соседней лавке, но предпочел остаться одетым. Не иначе, ожидал от старосты предательства.

— Почему? Мы видим Вышеслава впервые. Князь знает его не в пример лучше.

— Ты тоже знал Рагнара хорошо.

Напоминание о ярле больно укололо в сердце. Аскель знал, что я не люблю разговоров о прошлой осени, но и злости в его словах не было. Он просто напомнил о человеческой подлости. Но к словам брата я редко прислушивался. Не стал делать этого и на сей раз.

Беззаботно снял второй сапог и упрямо повторил:

— Вышеслав нужен князю. Не мне спорить с ним. И не тебе.

Аскель фыркнул и уставился в окно. На Мокрое опустилась ночь, мутное стекло не позволяло рассмотреть что-либо, находящееся на расстоянии дальше вытянутой руки, но брат не сдавался, словно надеялся доказать мне свою правоту. Неровное пламя свечи пускало причудливые тени на стены. Из-за двери, прикрытой шкурой медведя, доносился шепот. Отец Власий возносил молитвы Белому Богу.

Я вытянулся на лавке. Сон не шел, и я сверлил взглядом низкие потолочные балки, черные от копоти.

Свеча медленно догорала, где-то во дворах залаяла собака. Отец Власий продолжал переговариваться с Христом. А брат сгорбился у окна в ожидании предательства.

Долго ждать не пришлось.

Глава 2

Все началось с мальчишки лет десяти, сына хозяина дома, в котором нас поселили. Первак, как звала сына мать, или Воробей, как окликал его я, стал тем маленьким комком снега, что, падая со склона горы, увлекает за собой целую лавину. Его появление тогда оказалось первым звеном в цепи быстро сменяющих друг друга событий.

Однако поначалу я и подумать об этом не мог, так как тот день не отличался от любого другого так же, как походили друг на друга и любые наставления и уроки отца Власия.

— Ну же, господин, вспоминай! Только вчера об этом говорили.

Отец Власий настойчиво указывал срезанной ветвью орешника в книгу. В голосе его сквозило раздражение. Рука нервно дрожала. Мне было жаль монаха, и я не хотел его расстраивать. Но странные символы, бегущие по строчкам, никак не желали превращаться в буквы.

Мы сидели на берегу тихо несущей воды реки. Томик, так бережно хранимый отцом Власием, лежал на пне. Легкий ветер шевелил его страницы, и я, подражая монаху, аккуратно придерживал их за уголок. Жест с моей стороны верный — пусть знает, что его ученик, хоть и плохо понимает речи наставника, но внимает им со всем старанием.

— О чем я твердил весь день вчерашний? — отец Власий, словно невзначай, дернул шнурок на шее, на котором висел маленький крест.

Намек более чем понятный.

Я взглянул на буквицу.

— «Твердо»?

— Ну конечно! — монах радостно всплеснул руками, будто мною была прочитана страница целиком. Перекрестился и взялся за распятие, чуть не тыча им мне в лицо. — «Твердо», будь она благословенна! «Твердо»! — нараспев повторил он. — Похожа на крест, господин. Все верно! Так и запоминай. Любая буква на что-нибудь да схожа. «Твердо» — на крест!

Безумец! Он даже в бабе с коромыслом рассмотрел бы распятого Христа. Смех распирал меня, но я сдержался. Радость монаха была такой искренней, что омрачать ее не хотелось. Не уверен, что он с пониманием бы отнесся к тому, что в буквице, состоящей из палки с лежащей сверху поперечиной, я углядел вовсе не крест, а молот Тора. А в остальном отец Власий был прав — все эти забавные рисунки на что-нибудь да были схожи. «Слово» — на золотые браслеты, что носят воины на руках; «Шта» — на великое древо Иггдрасиль; а «Глаголи» — на виселицу. Но об этом я молчал, а просто называл буквы. Монах же приходил в восторг каждый раз, когда слышал верный ответ.

Обучение проходило трудно, и будь мы в Новгороде, я давно спровадил бы настырного святошу. Но здесь, в Мокром, мне некуда было деваться. К тому же, появилась веская причина пойти князю навстречу и познать-таки грамоту. Ею оказался староста Вышеслав. Меня удивило, что в такой дали от града, среди лесов и рек, кто-то мог свободно читать. Я отлично помнил, как письмо Ярослава перекочевало из рук монаха в руки старосты, и тот, не моргнув глазом, прочел послание. Именно это, но никак не повеление князя, и сподвигло меня сесть за томик с писанием.

Отец Власий, вдохновленный моим рвением, продолжил указывать ветвью в книгу и упорно что-то твердить. Я в ответ лишь кивал, изрядно устав, и появление Воробья оказалось сродни спасению. Никогда ранее так не радовался при виде маленького вихрастого сорванца!

— Что надобно, Первак? — нахмурил брови отец Власий. Он не любил, когда нам мешали, и от пары ударов ветвью по спине мальчишку оградило только мое присутствие.

— Господин, дозволь сказать, — тот, и глазом не моргнув, обратился ко мне. Он проявлял не больно много уважения к монаху, как его отец к христианам в целом, что, впрочем, как я заметил, было не в диковинку в этой глуши. Здесь, конечно, молились и Христу, но не забывали и о старых Богах. Одним этим мальчонка мне нравился.

— Говори, Воробей.

— Киевляне. Их отряд замечен там.

Его рука указала в восточном направлении. От былого веселья не осталось и следа, и я, почувствовав, как внутри меня все сжалось от дурного предчувствия, прикоснулся к фигурке лебедя.

За те две недели, что мы провели в Мокром, я отлично изучил окрестности. Это поселение до боли в сердце напоминало Хрингарики. Здесь, так же, как и в далеком Нореге, раскиданные в беспорядке дома ютились вдоль берега реки, а к вспаханным полям подступал лес. Развешенные для просушки многочисленные сети и резкий запах рыбы указывали на тот же, что и у северян, основной промысел, а отсутствие церкви или даже небольшой часовенки только добавляло сходства. Чем Мокрое отличалось от Хрингарики — так это невысоким частоколом вокруг поселения. Заостренные бревна, кое-где даже прогнившие и не вплотную подогнанные друг к другу, обступали поселение со всех сторон, кроме реки, являя собой хоть какую-то защиту и даря драгоценное время воинам в случае нападения. Именно такой преграды не хватило моему отцу, чтобы отбить атаку Халльварда, с тоской подумал я, когда осматривал частокол.

После этого я несколько дней потратил, чтобы изучить близлежащий лес во всех направлениях и дорогу, что вела на Киев. Она меня интересовала в последнюю очередь. Я всего раз встречался с князем Борисом, но даже той недолгой беседы хватило, чтобы понять — он далеко не глупец. А на хорошо защищенную дорогу, которая змеёй ползла из Новгорода в Киев, мог сунуться только умалишенный. Тропы в лесной чаще заслуживали куда больше внимания. В каждый дозор помимо людей Вышеслава шли и мои воины. Волчий Хвост, как и староста, были этим недовольны. Плохо зная местность, мы задерживаем отряд, говорили они, чем вполне могут воспользоваться киевляне. Я давал им высказаться, а потом поступал, как желал сам. Им же ничего не оставалось, как подчиниться.

Вокруг Мокрого располагались с пол десятка таких же мелких поселений, которые, как уверял Вышеслав, находились под его защитой. Вся защита, по моему мнению, сводилась к сбору дани, не давая ничего взамен, и сожженные дотла дома в день нашего появления здесь лишь подтверждали это. Я посетил их все и пытался уверить людей, что отныне им ничего не угрожает, и наши мечи тому порука. Они благодарили, угощали хлебом и рыбой с мясом. Мы уходили, но меня не покидало ощущение, что в глазах поселян царил страх, когда рядом показывался староста или его волчий прихвостень. Я пытался себя убедить, что дело в снующих тут и там киевлянах, тем более, что появлялись они часто. Их набеги стали так же привычны, как и утренние молитвы отца Власия. Мы прогоняли их, нескольких даже убили, но они, подобно мошкаре, продолжали кружить вокруг.

Потому в вестях, принесенных Воробьем, не было ничего удивительного. И все же нутро свело от плохого предчувствия. Ибо вихрастый мальчонка в этот день уже произносил те же самые слова.

Ранним утром, едва запели петухи, он разбудил меня настойчивым стуком в дверь. Первое желание — отвесить мальцу оплеуху, — улетучилось, стоило взглянуть на его испуганное лицо. Взъерошенные волосы, круглые, без капли сна, глаза и учащенное дыхание — Воробей несся, сломя голову, и я, еще не услышав слов мальчишки, знал, что он скажет.

— Киевляне!

— Почем знаешь? — впопыхах натягивая рубаху, спросил я.

— Мы с отцом спускали лодку на воду, — затараторил Воробей. — Сети закинуть хотели. На рассвете — самое время! Отец всегда меня берет с собой.

— Это он тебя прислал ко мне? — перебил я его и достал из-под лавки меч. Клинок с приятным звуком заскользил по деревянным, оббитым овчинным мехом, ножнам, стоило проверить, свободно ли он ходит.

— Нет.

— Тогда кто же еще не спит в такую рань?

— Улеб Черный.

Слова Воробья застали меня в пороге дома, и я на мгновение замер.

— Старик, — поторопился объяснить мальчишка, наверняка, приняв мое замешательство за недоумение, — он никогда не спит. Отец говорит, в таких летах сон вреден. Ненароком можно и не проснуться.

— И то верно, — откликнулся я и шагнул за порог.

Улеб был тем стариком, что слушал песни скальда у очага в тот вечер, когда нас встречали в Мокром. Его длинная борода в белизне могла поспорить со свежевыпавшим снегом, а прозвище Черный, видимо, сохранилось с давних времен, когда волосы имели совсем другой цвет. Хитрый взгляд из-под нависших бровей не внушал доверия, тихое бормотание злило, а длинный, как у ворона, нос, который он совал везде, где придется — раздражал. Но с этим я ничего не мог поделать. Потому как Улеб Черный был отцом Вышеслава. И как мне показалось, староста с особым вниманием и почтением прислушивался к его словам. Правды ради, все это не имело ровно никакого отношения к тому, что старик первым увидел огненные всполохи на ночном небе.

И как раз таки с этим мне надобно было что-то делать. Киевляне объявились совсем рядом, и они убивали людей, которых я обещал защищать.

Навстречу мне выбежал Вышеслав, неуклюже передвигая грузное тело на толстых, как дубовые бревна, ногах. Воины так же высыпали из домов. Из конюшен доносилось конское ржание.

— Их заметил Волчий Хвост, — староста тяжело дышал. Бег, явно, давался ему с трудом, — но у него мало сил.

— Сколько с ним людей?

— Не больше пяти.

— А киевлян?

— Похоже, с десяток.

— Тогда хватит и дюжины для подмоги.

Я окинул воинов взглядом. Многие из них уже сидели верхом и только ждали дозволения выступить. Киевлянам несдобровать, подумалось мне при виде их мрачных, решительных лиц.

— Ты их поведешь, ярл Кеттиль? — полюбопытствовал Вышеслав.

Я и впрямь собирался это сделать, но заданный впопыхах вопрос остановил меня. В нем сквозила странная спешка, причина которой была непонятна.

— В этом нет нужды, — пожал плечами я и отметил, как нервно сжимал рукоять меча староста. Отчего-то именно этот вражеский отряд не давал ему покоя. — Там уже есть Волчий Хвост. Или ты ему не доверяешь?

Борода Вышеслава не могла скрыть кривую ухмылку, когда он издал едва слышный смешок, а в его глазах мне померещился недовольный огонек. Все это я отнес за беспокойство, хотя ранее он и не был замечен в излишней заботе о соседних поселениях.

— Отчего же? Доверяю.

— Тогда мы просто теряем время. Отряд поведут Бьерн и Эгиль, — сказал я и сделал жест хускарлам, которые уже стояли рядом. — Этого достаточно.

— Бьерн и Эгиль? — удивился Вышеслав, словно впервые их видел.

Мне не понравилось пренебрежение, которым сквозил вопрос старосты, но я оставил его без ответа и повернулся к хускарлам.

— Возьмете десяток людей.

— Да, господин.

— Никто из киевлян не должен уйти.

— Волчий Хвост? Ежели он будет против преследования?

Я махнул рукой. Мне было плевать на него, а единственным моим желанием было покончить с набегами киевлян. За все время нахождения в Мокром этот случай стал первым, когда нас удалось застать врасплох, и я не собирался закрывать на него глаза.

— Он может вернуться. А вы добейте врага.

— Да, господин, — ответили хускарлы, и в них я не сомневался.

Отряд ушел в сторону горящего поселения, а киевляне были обречены.

К полудню ни один из воинов еще не вернулся. Это не вызвало беспокойства. Небо резало глаза синевой, словно и не было на рассвете огненных всполохов. Легкий ветер гнал лишь редкие, похожие на рыбачью сеть, облака и нес запах рыбы и появившейся по берегам тины, но никак не гари и обожженной плоти. Время, проводимое с настырным монахом, тянулось медленно и нудно, точно на обряде крещения, который я ради любопытства однажды посетил в Новгороде. Тем удивительнее были слова Воробья о вновь появившихся на востоке киевлянах.

— Откуда вести? — резко вскочил я, и томик, сопровождаемый отчаянным взглядом отца Власия, упал с пня на траву у самой воды. Святоша охнул, всплеснул руками и, подняв книгу, бережно сдул с нее пыль и проверил, не попала ли на древние листы влага.