Песнь драуга. Сага о Гарда-Кеттиле — 2

— От старосты, — ответил мальчишка, а мгновением позже я увидел и самого Вышеслава.

Он подъехал ко мне верхом на жеребце. Вооруженный мечом, облаченный в кольчугу, смотря на меня сверху вниз, староста выглядел внушительно, и его бочкообразное тело дышало мощью и силой.

— Киевляне! — он натянул уздечку, и скакун, всхрапнув, ударил воздух передними копытами, едва не угодив мне в голову. — Их больше, чем мы думали! Нужна помощь!

— Воробей, седлай коня! — велел я, и, когда мальчонка умчался, сверкая голыми пятками, посмотрел на старосту.

— Вернулся один из моих людей, — пояснил Вышеслав, поняв, что жду от него пояснений. — Он весь в крови. Время не терпит! Ты идешь со мной, ярл Кеттиль?

Конь, будто горя желанием броситься вдогонку ветру, прял ушами и переминался с ноги на ногу. Староста успокаивал его, похлопывая по шее и придерживая уздечку.

Отец Власий громким шепотом призывал Господа вразумить настырных киевлян, хотя, по мне, куда сподручней было бы убедить Тора нанести удар Мьельниром и обрушить на головы налетчиков гром и молнии.

Вышеслав ждал, и я кивнул, пусть даже червь сомнений точил душу изнутри. Что могло меня насторожить, не знаю. Обычный налет, коих случалось несчетное количество раз. Да, сейчас киевлян прибыло настолько больше, что посланный отразить нападение отряд не смог с ними справиться. Ну так для того я здесь и находился — чтобы самому обнажать меч и очищать землю новгородскую от нападок противника. Мне неоднократно приходилось это делать, и стычки уже вошли в привычку. В конце концов, за умение сражаться мне и платили эйрир серебра. И все же сатана, как говорил отец Власий, или Локи, как считал я, вкрадчиво нашептывал на ухо, что от этого похода не стоит ждать добра.

Чтобы отогнать дурные предчувствия прикоснулся к деревянной фигурке лебедя, и все же кивнул:

— Иду.

Приготовления были недолгими. Нас оставалось в Мокром не так много, потому к выбору воинов следовало подойти с умом. Я велел седлать коней почти двум десяткам людей, оставив для защиты поселения пятнадцать мечей под управлением Аскеля.

— Этого будет достаточно, чтобы отразить нападение, — огрызнулся я, когда брат попытался вразумить меня, приводя кучу доводов в пользу того, что при нем должно находиться больше воинов. — У тебя есть частокол, лук со стрелами и молитвы отца Власия.

Монах услышал эти слова и испуганно охнул. Слуге Господа следовало любить каждую тварь божью, даже такую скверную, как Аскель, но у отца Власия это плохо получалось. Он избегал с ним встреч и заводил разговор только в крайней нужде. Неприязнь была взаимной, и брат общался со святошей сквозь зубы. По мне, так оба друг друга стоили.

Аскелю мои слова так же не пришлись по нраву, и он предпринял еще одну попытку в надежде все же убедить меня. Но уступать брату я не собирался. При нем оставалось шесть новгородцев и с десяток людей Вышеслава — более чем достаточно! За Мокрое волноваться не стоило. Куда больше меня беспокоил неизвестный отряд киевлян. Потому я махнул рукой, чтобы прекратить лишние споры, и Аскель, бросив рассерженный взгляд на монаха, зашагал прочь. Губы отца Власия зашевелились в тихой молитве, в поисках защиты у Христа от гнева брата. Вдобавок к этому он открыл книгу, пролистал несколько страниц и, словно прочитав забытую фразу, неожиданно сказал:

— Ты не обязан это делать, господин.

— Чего? — уговоры порядком мне надоели. Как бы Аскель с монахом ни чурались друг друга, в умении вывести из себя одним взглядом или словом они были очень схожи. Чтобы не сказать лишнего, о чем после придется жалеть, обнажил меч и внимательно его осмотрел. Жизнь воина целиком зависит от остроты клинка, и своему я уделял время каждый день. Кровь тут же проступила на пальце, стоило прикоснуться к лезвию, и это не могло не радовать.

— Останься здесь, — напомнил отец Власий о себе. — Пусть Вышеслав разберется с ворогом. А ты должен защищать поселение. Такова воля князя.

— Князь велел мне следить за этими местами. Хорошо же я выполняю его волю, коли у меня под носом жгут дома и режут людей и скот.

— Но староста…

Отец Власий осекся, когда я, словно разминая плечо и руку, в нетерпении взмахнул мечом у его длинного носа.

— Выполняй староста то, что должно, меня бы здесь не было. — Клинок юркнул в ножны, а я повернулся к коню, проверяя, как закреплен к седлу щит. — Но я здесь. И своей рукой убью того, кто дерзнул обагрить эту землю новгородской кровью.

— Но ведь они могут появиться здесь, — дрожащим голосом выдавил из себя монах.

— Боишься за свою шкуру? — не смог я сдержать улыбку. — Не переживай, киевляне такие же христиане, как и ты. Тебя не тронут.

Шутка была грубой, и отец Власий скривился, будто раскусил неспелую ягоду крыжовника, и мне стало его жаль. Он отважно поступил в лесах Кирьялаланда, рискнув с отрядом мертвецов, но, видимо, то был единственный его храбрый поступок.

— Перестань, — я похлопал его по плечу. — Мы вернемся, едва ты успеешь дочитать до конца пару страниц своей чудесной книги. Только отправим киевлян в христианский Ад, а ты помоги нам. Хорошенько помолись за нас своему Богу. Ты можешь, я знаю, — и вскочил в седло и поддал пятками коню в бока, оставив за спиной расстроенного монаха, коему надлежало весь оставшийся день разговаривать с Христом.

Похоже, в этот раз отец Власий молился из рук вон плохо.

* * *

Мы прибыли к поселению на закате. Оно называлось Грибное, и, увидев его, я понял почему. Десяток изб, не больше, словно разбросанные грибы, ютились на маленькой опушке. Узкий рукав реки разрезал ее на равные половины, а дорога, виляя между заборами и пробегая по хлипкому мосту, делила еще на две части.

Малоприметное место, но, что удивительно, даже здесь стояла небольшая кузня. И как раз у ее распахнутых настежь, так что виднелись наковальня и печь, врат творился ужас.

Дюжина всадников, держа наготове копья, кружили средь избушек, пока мы, осматриваясь, скрывались за деревьями. Пятеро воинов, что-то крича, размахивали обнаженными мечами перед лицами нескольких несчастных жителей поселения. Стоя на коленях, те истекали кровью, а один из них едва не валился на бок от боли, и я заметил в бедре у него обломок копья. Подле них лежали мертвецы. Я успел насчитать четверых, пока взгляд не упал на бледные ноги, торчащие из-под задранного подола, и остановился. Пощады не дождались даже женщины.

— Твари, — прошептал я.

Пятерка воинов продолжала измываться над пленным, находя забавным, как тот стонет и корчится от боли, когда дергаешь обломок копья в ране. Всадники перестали кружить и наблюдали за происходящим, еще двое хватали мертвецов за ноги и оттаскивали их в кузню.

Хорошее время для атаки, решил я. Не видно было ни одного воина, отправленного с Бьерном и Эгилем рано утром, и это беспокоило. Но враг уступал нам численностью и был увлечен кровавой забавой, мало заботясь о происходящем вокруг. Упустить такой случай никак нельзя! И в тот момент, когда призыв к бою, готовый сорваться, висел уже на краю моего языка, из врат кузни вышел воин. Он прикрывал голову шлемом, но я сразу узнал его. Подобные шлем и кольчуга могли принадлежать только одному человеку.

— Волчий Хвост!

Да, это был он! Волчий Хвост спокойно расхаживал среди врагов и даже указывал им, что делать. Более того, его беспрекословно слушались. Я отказывался верить глазам, но тени волков на кольчуге, хорошо видимые в лучах заходящего солнца, и черный мех на шлеме говорили убедительнее любых слов.

— Этого не может быть!

Я обернулся к Вышеславу и заметил, как исказилось от гнева его лицо. Похоже, и он не ожидал удара в спину.

— Волчий Хвост, — начал я и тут понял, что разъяренный взгляд старосты был направлен не на предателя, а на меня. В замешательстве осекся, и того краткого мгновения хватило, чтобы Вышеслав размахнулся и, издав звериный рык, нанес удар чем-то тяжелым мне по лицу.

В глазах потемнело, и я рухнул с лошади.

— Бей их! — издалека, словно из тумана, донеслись крики старосты, и вслед за ними гулко застучали по щитам клинки. Послышались проклятия, вопли и хрипы. А затем я провалился во тьму.

Привело меня в чувство ведро холодной воды.

Я встряхнул головой, прогоняя боль, и попытался вытереть лицо. Руки оказались связаны, но, хвала Богам, их не удосужились скрутить за спиной, поэтому это удалось сделать без особых мучений. Однако тут же меня схватили и грубо поставили на колени.

— Ярл Кеттиль, — раздался сверху насмешливый голос, и я вынужден был поднять взгляд.

Передо мной верхом на коне, так же нетерпеливо переминающимся с ноги на ногу, возвышался староста. Рядом с ним восседал на скакуне Волчий Хвост. Он был как всегда спокоен, лишь слегка улыбался уголками губ. Похоже, предательство добавило ему настроения. Меня же переполняло желание броситься на них, пусть даже с голыми руками, но за спиной стояли киевляне, и краем глаза я видел сталь клинков. Бессмысленная смерть — не та цель, которую преследовал князь, отправляя нас в Мокрое, потому сдержал гневный порыв и отправил плевок, полный презрения, под ноги коню старосты.

Вышеслав ответил довольным смехом.

— Умерь свой гнев, ярл Кеттиль. Или ты хочешь быть на его месте? — он указал на лежащего подле меня мертвеца. Им оказался раненый в бедро бедняга, над которым измывались киевляне. Его мучения закончились, и теперь, как ранее других, его потянули за ноги внутрь кузни.

— Ты так же убил и моих людей? — спросил я, заранее понимая, каким будет ответ.

— Не всех, — неожиданно признался староста. — Один ушел. Шустрый сорванец. — Я первым делом подумал о Гриме. Юный северянин вызвался сопровождать нас, и кому, как не ему, удалось улизнуть из рук предателей. Грим отличался сообразительностью и обладал силой и храбростью, а, значит, для меня не все еще было потеряно. Но Вышеслав, подобно уставшим норнам-волшебницам, перерезающим нить жизни обреченного на погибель человека, бесстрастно изрёк: — Но это ему не поможет, в какую бы сторону он ни двинулся. До Новгорода не дойти, кругом волки Хвоста. А в Мокром беднягу ждет та же участь, что и остальных. К тому же несколько верных мечей уже идут по его следу.

Сердце сжалось, и я, стараясь говорить как можно уверенней, произнес:

— Какую же участь ты уготовил для меня?

Вышеслав улыбнулся, словно выпил ковш медовухи.

— Ярл Кеттиль, ты поверенный князя, и за тебя будет особый спрос. Потому руки у меня связаны, и просто перерезать твою глотку, как другим, я не могу. Новгород не так далеко, и весть о смерти ярла достигнет Ярослава очень быстро, как ни старайся я это скрыть, — он покачал головой с сожалением. — И все же, я уже решил, как поступлю с тобой. Хотя признаюсь, появись ты в Мокром прошлым летом, ярл Кеттиль, и я бы обнял тебя как родного брата…

— Зато теперь ты прижимаешь к сердцу совсем других родичей, — прервал его я, но староста пропустил язвительное замечание мимо ушей.

— С того лета столько воды утекло, ярл Кеттиль, — развел он руки в стороны, словно оправдываясь.- Многое изменилось. Уверен, ты поймешь меня.

— Никогда не пойму того, кто нарушает слово, — кровь вновь набежала на глаз, и я вытер лицо рукавом, после чего еще один презрительный плевок полетел коням под ноги.

Однако это только рассмешило Вышеслава.

— Ты чужак, ярл Кеттиль! И простой наемник! Что значит твое слово? И сколько тебе платит князь? И чем? Золотом? Серебром? Мехами? Может, и мне стоит нанять тебя?

— А ты попробуй.

Вышеслав помолчал, словно оценивая возможность сделки, после чего разочарованно вздохнул:

— Боюсь, у меня все же сейчас нет нужды в твоем мече.

— Потому что тебе самому платят из Киева?

Староста сощурился, на скулах забегали желваки, и я, решив, что тот в гневе обрушит на меня меч, приготовился встретить смерть, но он совладал с собой и неторопливо продолжил:

— Ты не жил здесь, ярл Кеттиль, и мало знаешь о том, что творится вокруг. Я свой выбор сделал, а ты нашел не то время, чтобы появиться в Мокром, и помешал мне. Очень сильно. Благодарю отца и его седую мудрость, он научил меня, как поступить с тобой.

Упоминание Улеба Черного удивило. Неужели, старик до сей поры продолжал наставлять сына?

— И за что же я должен благодарить твоего отца?

— За скорую смерть, что забудется уже завтра, — с особым удовольствием проговорил Вышеслав.

— Ты не посмеешь убить меня, — я попытался говорить спокойно и уверенно, хотя сердце билось о грудь, как волна о берег во время бури. — Как ни крути, а за это придется отвечать перед князем.

— Я тоже так думал, и поэтому ты прожил лишние две недели. Но огонь, ярл Кеттиль. Он не оставляет следов, — Вышеслав смаковал слова, словно держал во рту свежий мед. — Вспомни, ты сам это говорил.

В голове промелькнул вид несчастных, погребенных в день приезда из Новгорода, и по спине пробежал мороз. Волчий Хвост, похоже, приметил мое волнение, так как довольная улыбка, уже не прячась, легла на его уста.

— Но исчезновение меня и целого отряда новгородцев как-то надобно будет объяснить, — не сдавался я.

Вышеслав кивнул и указал на снующих по поселению воинов.

— Ты попал в плен к киевлянам, а твои люди преследуют их, — пояснил он.

Замысел старосты был очень прост и наивен, но, с сожалением понимал я, именно из-за этого вполне мог сработать.

— И как долго ты будешь лгать? Вечно это не сможет продолжаться.

— Не сможет, — согласился староста. — Но совсем скоро здесь будет войско князя Бориса.

От удивления я на миг забыл о своем плачевном положении. Киевская рать на подступах к Новгороду?! А князь Ярослав даже не подозревает об этом!

— Но они сотрут Мокрое с лица земли, — кивнул я в сторону родного Вышеславу поселения.

— Они нас не тронут.

— Откуда такая вера?

Староста засмеялся.

— Я же говорил, ты — чужестранец, ярл Кеттиль, и много не знаешь. Мой отец сражался в одной стене щитов с князем Владимиром. Это было давно, но Киев по сей день помнит верного слугу. А Волчий Хвост — воевода Бориса, — тому порука.

Вышеслав выдавал вести одну за другой, и каждая была всё поразительней. Они не укладывались в голове, и если бы связанные руки позволили, я бы обхватил ее, чтобы остановить безумный бег мыслей.

Ругательство сорвалось с губ, что вызвало лишь ухмылки всадников, после чего Волчий Хвост, наконец, прервал молчание:

— Довольно! Ты не находишь? — не сводя с меня пылающих ненавистью глаз, обратился он к старосте. — У меня нет времени на препирательства. Князь ждет, да и тебе надо поторопиться в Мокрое.

Тот лишь кивнул, потянув лошадь за уздечку, но я его остановил:

— Что будет с моими людьми в Мокром?

Вышеслав замер, словно решаясь с ответом.

— Они мне не нужны, — изрек он. — Но и отпустить их я не могу. Однако могу тебя уверить, ярл Кеттиль, смерть новгородцев будет легче, чем твоя.

— Но монах? — не верил я своим ушам. — Неужели ты убьешь и его?

— Знаешь, отец и сейчас добрым словом вспоминает старых богов, — староста с задумчивым видом уставился в темнеющее небо, будто узрел в нем Высшие Силы, о которых говорил.

— Но ведь Власий одной с тобой веры. К тому же, он слуга Господа!

Вышеслав оторвал взгляд от созерцания Богов и мрачно произнес:

— Значит, на небесах появится еще один святой, — после чего махнул стоявшим за моей спиной воинам. — Вы, трое. Принесите мне добрую весть о кончине ярла Кеттиля.

Все было сделано очень быстро. Не успел я даже привстать, чтобы броситься на Вышеслава или попытаться бежать, как получил увесистый тычок в спину, опрокинувший меня на землю. Попытки сопротивляться выглядели жалкими. Я получил несколько ударов в лицо, носок чьего-то сапога воткнулся в живот, сбив дыхание, рукоять меча рассекла бровь, глаз тут же оплыл. Хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, пнул кого-то коленом в пах. Вскрик боли порадовал, но тут же на голову обрушилось древко копья, и меня, едва не потерявшего сознание, подхватили под руки и кинули внутрь кузни.

Я упал на чье-то тело, липкое от крови, развернулся, чтобы встретить убийц, но врата быстро захлопнулись. Раздались глухие удары молота, которые говорили об одном — выход заколачивали, оставляя меня наедине с мертвецами. И им оставалось только позавидовать.

Потому что сразу после этого я увидел языки пламени.

Глава 3

Видят Боги, я боялся огня.

Он согревал, разгонял тьму и диких зверей, дарил спокойствие. Но я все равно его боялся — до дрожи в пальцах и кома в горле. Вид тех ужасных останков, в которые превратило пламя моих повешенных родителей, до сих пор стоял перед глазами. Огонь был убийцей, беспощадным и неуязвимым. И теперь он пришел за мной.

Языки пламени с пробирающим до костей звуком лизали стены, сухое дерево с легкостью занималось. Дым ядовитыми змеями пополз по земляному полу.

Я торопливо оглянулся. Безропотно сдаваться на милость победителя не было никакого желания, умирать в мучениях — тоже. А потому необходимо было найти хотя бы призрачный способ спастись. Кузня оказалась небольшой, с одним, затянутым бычьим пузырем, окном. Пустые, ощетинившиеся крючьями, стены добавляли отчаяния — мерзавцы озаботились забрать все молоты, дабы у меня не возникло желания сломать врата изнутри. В центре стояла наковальня, подле которой в страшную кучу были свалены мертвые тела поселян. Ледяной взгляд одного из убитых сверлил потолок. В углу ютилась печь, и рядом с ней я заметил бочку, полную воды, но от этого не становилось легче. Намочил волосы и плечи для призрачной защиты — и это всё, чем она смогла помочь.

Я кинулся к затянутому бычьим пузырем окну. В дыму мелькали силуэты всадников. Сквозь треск и гул слышались радостные крики и свист. Пламя лизнуло стену за окном, заставив меня отпрянуть. Резкий хлопок, казалось, пронзил самое сердце. Присел, ожидая, что горящая балка вот-вот рухнет на голову, но нет, это всего лишь лопнул бычий пузырь. Свежий воздух ворвался в кузню, и огонь, радостно завывая, с жадностью голодного хищника набросился на потолок и стены, отчего вниз пылающим дождем полетела пакля и мох. Я прикрыл голову руками и отступил к печи, где была хоть какая-то надежда укрыться от них. Споткнулся, упал. С губ сорвалось ругательство, и я успел заметить, как до неузнаваемости изменился голос — хриплый, дрожащий, полный ужаса и отчаяния.

Вскочил на ноги и тут увидел, за что зацепился. Весь пол кузни, как и в большинстве изб, виденных мною до этого, был земляным. И только у печи и под нею его выложили огромными камнями, один из которых и стал невольным виновником падения. Край его торчал из земли, и, не успел я подумать, как уже знал, что стоит сделать. Мысль была мимолетной и едва различимой в заполняющем пространство дыму, но пока она не сгорела дотла, схватился за нее крепче, чем кормчий за рулевое весло посреди шторма.

Я подбежал к камню, вцепился в торчащий край и потянул на себя. Тот прочно сидел в земле, но всё нарастающий гул придавал ярости моему напору, а жар — добавлял силы. С потолка что-то сорвалось, опрокинув бочку в углу. Вода пролилась на пол и с

громким шипением устремилась паром вверх.

— Проклятье! — заорал я, и камень поддался. Оттолкнул его в сторону и ступил в получившуюся яму, глубиной почти по колено. Дальше было легче. Присел, поддел снизу следующий валун, заскрипел зубами. — Ну же, давай!

Жар становился невыносимым, пот лил ручьями, а в нос бил стойкий запах горящей плоти — на одном из мертвых тел занялась одежда. Дым клубами заволакивал кузню, оставляя все меньше воздуха. Я торопился, в кровь разбивая пальцы, языки пламени перед глазами рисовали ужасные картины, видимые как-то в книжонке отца Власия.

— Преисподняя, — говорил он тогда, сочно описывая муки грешников, изображенных на странице, а мне, как в тот раз, так и сейчас, представлялись огненные всадники Муспельхейма — Мира Огня, во главе которых скакала сама Хель. И на прием к царице Смерти я не торопился.

Вслед за первым камнем покатился второй, за ним — третий. Рубаха стала мокрой от пота, кашель разрывал грудь. Огонь был совсем рядом, а, значит, стоило поспешить. Оглянулся. Подле опрокинутой бочки лежали несколько кусков кожи, заготовленной ковалем для мехов. Один из них мог мне помочь, и я быстро схватил его. Затем подбежал к мертвецам. Одежда лежащего сверху пылала, обнажив почерневшие куски плоти. Тошнотворный запах бил в нос. Дым лез в глаза, выдавливая слезы. Ногой оттолкнул тело и потянул за ворот другое. Однажды отряд мертвецов спас мою жизнь, и теперь, похоже, еще один попытается меня выручить.

Подтащив мертвеца к яме, я сел в нее, укрылся куском кожи, сверху уложил тело и лег. Расчет мой был прост. В горящей кузне смерть могла поразить меня или огнем, или дымом. Языков пламени я боялся больше, и, если уж суждено умереть, то пусть это будет удушье. Но кто знает, может, моя никчемная жизнь еще нужна богам? Ведь именно об этом и говорили Кнут Безногий и Свана, а им я верил.

Вспомнив о дорогой сердцу девушке, нащупал на поясе мошну с фигуркой лебедя, вырезанную ее рукой, крепко зажмурился и вцепился в оберег, будто от него зависела моя жизнь. С губ сами собой слетали слова молитв. Я обращался к богам отца, обещая им в случае избавления богатые дары и жертвоприношения. Умолял распятого Христа, клянясь быть почтительным к церквям и святошам. Хоть кто-нибудь, но должен же был услышать несчастного калеку?! Я повторял их одну за другой, пока дым разъедал глаза, а кашель разрывал грудь. Где-то всплывали обрывки фраз из «Отче наш», нашептываемые устами матери. Где-то — воззвания к Одину, повторяемые хриплым голосом Торира.

Сверху что-то упало, похоже, балка. Тело мертвеца защитило от удара, несколько искр попали в яму, тут же, однако, потухнув. Одна или две попали на скулу. Острая боль раскаленной иглой пронзила голову. Крик едва сорвался с лопнувших от жара губ и тут же затих. Не хватало воздуха даже вздохнуть, не то что вскрикнуть.

Казалось, безумие захватило мой разум. Десятки образов крутились перед глазами — плачущая мать, скорбный святоша Власий, хмурый Торир, ухмыляющийся Халльвард, расстроенный отец, оскалившийся епископ Зигфрид, самоуверенный Рагнар, милая Свана. Лица сменяли друг друга, исчезая в языках пламени. Успел, было, подумать — вот она, смерть, — и на мгновение даже пожалел, что так и не успел отомстить за родителей, что убийцы продолжат ходить по земле и смеяться, вспоминая незадачливого мстителя. Мимолетным видением мелькнула недоступная для меня теперь Вальхалла, ведь я умирал не в бою с мечом в руке, а запекался, как молочный поросенок, в тесной яме.

Обида, горечь, страх, сожаление переполняли, заставляя стиснуть зубы и крепче сжать фигурку лебедя, как в этот момент тело мертвеца сползло с меня. Затем в сторону слетел кусок кожи. Жар набросился с новой силой. Я не открывал зажмуренных глаз, чтобы не видеть торжествующего пламени. Но вместо удара стихии и жуткой боли, что-то схватило меня за ворот и выволокло из ямы, куда-то упорно потянув. Не иначе, сам Сурт — вождь огненных великанов, решил закончить мои мучения. Сил сопротивляться уже не было. Я просто отдался на волю богам.

И сразу вслед за этим почувствовал свежий воздух.

* * *

Первые мгновения мне просто не удавалось вздохнуть. Кашель не отступал, сжимал грудь тисками. Словно ярый христианин, я стоял на коленях и бился лбом о землю. Слезы, смешиваясь с пылью, превращались на черных от сажи щеках в дорожки грязи.

В это невозможно было поверить, но я выжил и не имел представления, кого благодарить в своем спасении. Язык пока не слушался, и слова не шли из измученного дымом горла, когда у самого лица мелькнул нож. У меня не было сил даже пошевелиться, поэтому я просто наблюдал, как остро наточенная сталь легко разрезает путы на моих руках. И лишь отметил, что лезвие, окровавленное и еще не вытертое, совсем недавно так же просто рассекало чью-то плоть.