- -
- 100%
- +
Вот платье — льняное, лёгкое — валяется на полу у кровати. Скомканное, грязное, с прилипшими листьями и травинками. Рядом — трусы, тоже грязные, и одна босоножка. Второй нигде не видно.
Эйва посмотрела на свои ноги. Босая. Значит, вторую потеряла где-то в лесу. Она попыталась вспомнить дорогу домой — и не смогла. Провал. Чёрная дыра между лесом и этим утром.
— Дошла на автопилоте, — сказала она вслух. Голос прозвучал хрипло, как после долгого крика. — Просто устала и отключилась. Поэтому ничего не помню.
Объяснение звучало разумно. Вполне разумно. Она пошевелилась, собираясь встать, и замерла.
Простыня под ней была чистой. Сухой. Никаких следов. Ни её собственной влаги, ни того, чем, по версии сна, её заливали всю ночь. Тело чистое — она принюхалась, — пахло мылом. Тем самым, бабушкиным, с лавандой, что стояла в душевой кабинке.
Эйва нахмурилась.
Она что, мылась? Когда? Она не помнила, чтобы мылась. Последнее воспоминание — поляна, луна, этот невозможный взгляд жёлтых глаз... Она помотала головой, отгоняя видение.
Хватит. Сон. Просто сон.
Она поднялась с кровати, постанывая от боли в каждой мышце. Ноги дрожали, колени подгибались. Пройти до ванной — отдельный марафон. Зеркало над раковиной встретило её знакомым лицом — но с синяками под глазами, с опухшими губами, с диким взглядом. Она вгляделась в своё отражение.
Губы припухшие, чуть искусаны. И на шее... она повернула голову. На шее, чуть ниже уха, темнело пятно. Настоящий, отчётливый, с отпечатками зубов по краям засос. Эйва тронула его пальцем. Следы укуса. Если присмотреться, зубы слишком длинные для человека. Точно клыки.
— Да твою ж мать, — выдохнула она и уставилась на себя в зеркало.
Там, за её спиной, мелькнула тень. Эйва резко обернулась — никого. Пустая комната, залитая утренним солнцем.
Сердце колотилось где-то в горле.
— Спокойно, — сказала она зеркалу. — Ты просто натерла шею веткой. Или ударилась. Или присосался комар. Мало ли.
Но комары не оставляют следов клыков.
Она выпила воды прямо из-под крана, жадно, давясь. Вода стекала по подбородку, капала на грудь. Эйва смотрела на своё отражение и пыталась дышать ровно.
Сон. Всё это сон. Секс с оборотнем в лесу — это просто фантазия переутомлённого мозга. Царапины — от веток. Синяки — от того, что падала, когда шла пешком. Засос... Мало ли что бывает в припадке лунатизма. Она вспомнила, как однажды в детстве бабушка рассказывала, что некоторые люди во сне ходят и даже едят.
Эйва улыбнулась своему отражению жалкой, нервной улыбкой.
— Ты просто перегрелась, — сказала она себе. — Овуляция, усталость, стресс. Мозг выдал тебе порно с монстрами. Бывает.
Она включила душ, встала под горячие струи и стояла так долго, пока пар не заполнил всю кабинку. Вода не смывала странное, тягучее чувство внизу живота. Чувство, что внутри всё ещё кто-то есть. Что её заполнили и оставили открытой.
Глупости. Она выключила воду, закуталась в полотенце и вернулась в комнату.
Платье и бельё валялись на полу. Она подняла их, поморщившись от запаха — лес, пот, что-то ещё, дикое и острое. Надо постирать. Надо позвонить в автосервис, чтобы забрали машину. Надо жить дальше. Она уже собиралась бросить вещи в корзину, когда пальцы нащупали что-то в кармане платья.
Маленький камешек. Гладкий, тёплый, с одной стороны запачканный чем-то тёмным.
Эйва поднесла его к лицу. Засохшая кровь. Не её? Или её?
Она сжала камешек в кулаке и посмотрела в окно. Там, за стеклом, зеленел лес. Тот самый лес, через который она шла прошлой ночью. Спокойный, безмятежный, совершенно обычный.
Где-то вдалеке завыла собака. Эйва вздрогнула. Прислушалась и выдохнула, рассмеялась собственной мнительности, разжала кулак и положила камешек на подоконник.
— Просто камень, — сказала она пустой комнате. — Просто лес. Просто сон.
Но когда она отворачивалась, ей показалось, или на стекле действительно мелькнуло отражение жёлтых глаз?
Она резко обернулась.
Никого.
Только солнце, только деревья, только тишина.
Эйва провела рукой по животу, где всё ещё ныло после сна, и улыбнулась. Странная улыбка получилась — растерянная, но счастливая. Как будто внутри поселилось что-то тёплое и важное.
— С ума схожу, — констатировала она. — Надо есть. Кофе. И звонить эвакуатору.
Она накинула халат и вышла из комнаты.
А на подоконнике, залитый солнцем, лежал маленький камешек. И кровь на нём уже высохла настолько, что превратилась в тёмно-коричневую корку, похожую на... след укуса.
Или поцелуя.
Эйва так и стояла, прижавшись лбом к прохладному дереву двери, когда в тишине раздался стук.
Она вздрогнула. Сердце подпрыгнуло к горлу и забилось там испуганной птицей. Стук повторился — настойчивый, но негромкий, и следом — голос:
— Эйва? Деточка, ты там?
Голос был женский, с хрипотцой, с той особенной интонацией коренных жителей этих мест, которые говорят по-английски чуть иначе — мягче, певучее, растягивая гласные.
Эйва выдохнула. Соседи. Конечно, соседи. Кто ещё может прийти в восемь утра в дом посреди леса?
Она оглядела себя в прихожей — толстовка на голое тело, мокрые волосы, синяки под глазами. Пригладила волосы рукой, одёрнула толстовку пониже, прикрывая бёдра, и открыла дверь.
На пороге стояли они.
Мэри и Джозеф Стоунвотер. Коренные американцы, из племени мохок, жившие здесь всю жизнь. Их дом был в полумиле вниз по дороге, у самого въезда в лес — тот самый, мимо которого Эйва проезжала вчера, думая о своём, не замечая ничего.
Джозеф высокий, сухой, с лицом, похожим на кору старого дуба. Он был одет в клетчатую рубашку и выцветшие джинсы. Из-под бейсболки с логотипом заправки смотрели глаза — тёмные, глубоко посаженные, с сеткой морщин вокруг, — смотрели пристально, изучающе, будто видели чуть больше, чем обычные люди.
Мэри — полная противоположность мужу. Кругленькая, мягкая, с седыми косами, уложенными вокруг головы короной. В руках она держала что-то, завёрнутое в кухонное полотенце, — и от этого свёртка пахло так, что у Эйвы свело скулы: яблоками, корицей, маслом, — домом.
— Ой, господи, — всплеснула руками Мэри, едва увидев Эйву. Глаза её вспыхнули тёплым светом. — Ах ты ж моя красавица! Да ты совсем взрослая стала!
Она всплеснула руками так энергично, что пирог в полотенце качнулся, и запах корицы ударил в ноздри с новой силой.
— А помню, вот такусенькую, — Мэри опустила ладонь почти к самому полу, — бегала тут босиком, лягушек ловила. Вся в бабушку свою, царствие ей небесное. А теперь — невеста!
Эйва выдавила улыбку, но внутри от слова «невеста» всё перевернулось и сжалось в тугой узел. Перед глазами мелькнуло — жёлтые глаза, шерсть, руки на её талии.
— Здравствуйте, миссис Стоунвотер. Мистер Стоунвотер. — Голос прозвучал хрипло, пришлось откашляться. — Проходите, пожалуйста.
— Да мы на минуту, — Джозеф переминался с ноги на ногу, держа в руках ключи от своего старого пикапа. Ключи позвякивали — нервно, хотя сам он казался абсолютно спокойным. — Я тут твою машину пригнал.
Эйва моргнула.
— Стоит у развилки, прямо у леса. Дверца открыта, ключи в замке. Ночью, что ли, бросила? Я ее заберу, посмотреть, что стряслось, потом заберешь.
Машина. Она забыла про машину. Совершенно. Последние часы — или это были сутки? — она думала о чём угодно, только не о «Бьюике», брошенном на обочине. Вчера, когда побежала в лес... а потом...
Потом было не до машины.
— Я... да, спасибо большое, — пробормотала она, чувствуя, как щёки заливает краска. — Я вчера так устала с дороги, решила пройтись пешком, подышать воздухом, а утром хотела вызвать эвакуатор, но...
— Ночью, значит, решила пройтись, — перебил Джозеф. Спокойно, без осуждения, но с какой-то странной интонацией.
Он посмотрел на неё долгим, тёмным взглядом. В его глазах, глубоко посаженных, мелькнуло что-то, будто он знает больше, чем говорит. Будто видит не только её лицо, но и то, что за ним.
— Ты это, осторожней, Эйва. — Голос низкий, ровный, без эмоций. — У нас тут лес... сам знаешь какой.
— Ой, да перестань ты! — Мэри пихнула мужа локтем с такой силой, что Джозеф качнулся. — Пугаешь девчонку своими россказнями. Ничего там нет, кроме оленей да енотов. Старые легенды, глупости.
Она повернулась к Эйве, и лицо её снова стало мягким, материнским.
— Ты вот лучше ешь, — она сунула Эйве в руки тёплый, тяжёлый свёрток. Пирог — Эйва чувствовала его вес, его тепло сквозь полотенце. — Яблочный пирог. Твоя бабушка мой рецепт знала, царствие ей небесное. Вкуснее ни у кого не выходит. Я тебе и молока принесла, домашнего, в банке. Вон, Джо, неси.
Джозеф протянул литровую банку из тёмного стекла с белой крышкой, внутри молоко отсвечивало желтизной.
— Спасибо, — у Эйвы защипало в носу. От запаха пирога, от этих людей, от бабушки, от всего сразу. — Я так тронута. Правда. Вы не представляете, как это вовремя. Я тут одна, ещё не успела в магазин...
— Да ладно, — отмахнулась Мэри. — Соседи же. Мы тут все друг за друга. Ты если что надо — сразу к нам. Мы вон там живём, у развилки, где и раньше. Джо тебе дрова наколет, если надо, печь затопить. А то бабка твоя старая печка, как бы чего не вышло зимой.
— Я справлюсь, спасибо. — Эйва прижала пирог к груди, как щит. — Правда, спасибо.
Мэри окинула её быстрым, цепким взглядом. Женщина есть женщина — она скользнула глазами по шее Эйвы, по тому месту, где под воротником толстовки прятался засос. По глазам — красным, опухшим. По тому, как Эйва держится за косяк, потому что ноги дрожат и готовы подогнуться в любой момент. Взгляд Мэри задержался на царапинах на руке — длинных, красных, похожих на следы веток. Или когтей.
— Ты отдохни, — мягко сказала она. Голос стал тише, интимнее. — Мы пойдём. А вечером если скучно станет — приходи чай пить. Мы всегда рады.
Джозеф уже повернулся уходить — широкая спина, клетчатая рубашка, бейсболка. Но на пороге задержался. Обернулся.
— Эйва, — позвал он негромко.
Она подняла глаза.
— Ты когда в лес пойдёшь — одна не ходи. Мало ли. Грибники теряются, туристы. Лес большой.
Он смотрел на неё в упор, и в этом взгляде было что-то тяжёлое, древнее.
— Поняла?
Она кивнула, сглатывая ком в горле. Кивнула, хотя понятия не имела, что он имел в виду. Или имела? Где-то глубоко внутри, там, где ещё жили обрывки ночных видений, ей казалось, что она понимает. Слишком хорошо понимает.
— Поняла, мистер Стоунвотер. Спасибо.
Дверь закрылась.
Эйва прислонилась к косяку лбом, прижимая к груди тёплый пирог. За окном взревел мотор старого пикапа — звук нарастал, потом стих, удаляясь.
Тишина.
Она стояла так долго, не двигаясь. Пирог грел руки. А в голове крутились слова Джозефа: «Лес большой. Одна не ходи». И ещё одно, что он не сказал вслух, но что читалось в его глазах: «Мы знаем, что там живёт».
Эйва оттолкнулась от косяка, прошла на кухню, поставила пирог на стол. Села. Обхватила голову руками.
— Это просто сон, — прошептала она в пустоту. — Просто сон, просто совпадение, просто усталость.
Но пальцы сами потянулись к шее, к засосу под воротником. К следам клыков, которые не могли оставить ветки, которые не могли присниться.
Она сидела на кухне в доме покойной бабушки, ела тёплый яблочный пирог, пила парное молоко и пыталась убедить себя, что всё в порядке. За окном стоял лес. Тот самый лес.
И где-то там, глубоко в чаще, кто-то с жёлтыми глазами ждал ночи.
Глава 3. Тот, кто ждёт
Ночью он не знал, как его зовут. Зверь внутри не знал имён. Он знал запахи, токи крови, вибрации земли под лапами и голод. Но человек, который спал глубоко внутри этой шкуры, всплывая только в минуты затишья, — человек знал.
Логан. Сын вожака. Альфа.
Ночью человек был далеко, где-то на самом дне сознания, заглушённый пульсом крови в чреслах и вкусом самки на языке. Он вышел в ночь за этим. Луна звала, гнала, требовала. Стая чувствовала его напряжение, самки вились вокруг, подставляя шеи, виляя хвостами, но ни одна не зажигала того огня, который сейчас сжигал его изнутри. Он ушёл один в лес, подальше от запахов родни, от подчинённых, от всех, кто мог помешать охоте.
Он искал. Воздух был густым от ароматов: хвоя, мох, прелая листва, мыши, косули где-то далеко. Но один запах пробил всё это, как удар ножом. Сладкий, тягучий, тёплый, — запах течки. Только не звериной, а человеческой. Самка. Его самка где-то рядом. Он побежал. Лес мелькал тенями, лапы несли его бесшумно, сердце колотилось в такт бегу. Когда он увидел её — маленькую, беззащитную, дрожащую в лунном свете, — мир остановился. Стройные ноги, округлые бёдра, грудь, вздымающаяся от страха, и этот запах, заполнивший лёгкие, ударивший прямо в мозг, в пах, в каждую клетку тела.
Зверь хотел рвать. Человек хотел обладать. Он погнал её. Мог настигнуть сразу, сбить с ног, вонзить клыки в загривок и взять силой — как взял бы любую звериную самку. Но что-то останавливало. Заставляло смотреть, как мелькают её голые икры в кустах, как развеваются волосы, как подпрыгивает грудь на бегу.
Наслаждение. Предвкушение. На опушке она упала, и он накрыл её. Лёжа на ней, чувствуя, как его тяжесть вдавливает её тело в сырую землю, как бьётся её сердце где-то под его грудью, как вздрагивают мышцы, Логан не мог понять — кто он сейчас. Человек или зверь?
Он слизывал с её кожи солёную влагу и чувствовал себя богом. Она пахла страхом. Но под страхом — желанием. Тягучим, липким, горячим. Её тело отвечало ему. Соски затвердели под его языком, бёдра раздвигались в беззвучной мольбе, а когда он коснулся языком самого сокровенного — она закричала не от боли. От наслаждения. Это сломало в нём последний барьер. Он пил её. Буквально пил соки, текущие из неё, чувствуя на языке вкус жизни, вкус продолжения рода, вкус своей истинной пары. Истинной. Это слово вспыхнуло в мозгу, пробиваясь сквозь звериную пелену. Она не просто самка. Она — ЕГО самка. Та, которую он будет искать всю жизнь, если потеряет сейчас.
Когда она кончила под его языком — выгнувшись, закричав, — он понял: выбора нет. Только она. Навсегда. После он лежал на ней, всё ещё внутри, всё ещё связанный с ней узлом, не позволяющим разъединиться до окончания вязки. Он чувствовал, как пульсирует её лоно вокруг его члена, как постепенно спадают судороги, как выравнивается дыхание.
Он поднял морду и посмотрел в её глаза. В них больше не было страха. Было только удивление, усталость и... что-то ещё. То, что заставило его человеческую половину улыбнуться внутри звериной шкуры.
Она не убежит. Она останется. Она его.
Он лизнул её в губы — нежно, почти ласково, давая понять: всё будет хорошо. Он её не съест. Он будет её защищать. Любить. Иметь. Каждую ночь. Всегда.
Логан проснулся за час до рассвета — тело, привыкшее к ритмам леса, не нуждалось в будильниках. Но сегодня пробуждение было другим. Сегодня он сел в постели резко, с колотящимся сердцем, и первое, что ощутил — пустоту в руках.
Пустоту там, где несколько часов назад лежала она.
Логан провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. Вдох-выдох. Ещё вдох. Запахи поместья заполнили лёгкие — старое дерево, речная вода, лёгкая сырость каменных стен. И ни следа того сладкого, сводящего с ума аромата, который преследовал его всю ночь.
Он встал, прошёл босиком к окну, отдёрнул тяжёлую штору.
За окном только начинало сереть. Река Святого Лаврентия лежала внизу тяжёлым, свинцовым полотном, над водой поднимался туман. На том берегу сосны стояли чёрными стражами — лес, уходящий в бесконечность. Их лес, территория стаи Деверо.
Поместье называли «Замком» — местные, туристы, даже некоторые свои. Огромный каменный дом в стиле американской готики, построенный ещё прапрадедом, когда семья только начинала подниматься на лесопилках и сталелитейных заводах. Сейчас у Деверо были заводы, недвижимость, акции, политические связи. И лес. Лес оставался главным — территория, где зверь внутри каждого члена стаи мог быть свободным.
За окном текла своей неторопливой жизнью река — широкая, спокойная, в этот час подернутая утренней дымкой. Солнце только поднялось, золотило верхушки сосен на том берегу, стелило дорожку по воде. Красиво. Спокойно.
Логан не видел ничего. Перед его глазами стояла она.
Запах. Чёрт бы побрал этот запах. Он впитался в ноздри, въелся в лёгкие, поселился где-то глубоко в мозгу и не желал уходить. Сладкий, тёплый, женский — и поверх него этот проклятый, сводящий с ума аромат готовности, который ударил в голову сильнее любого феромона.
Он помнил каждую секунду.
Как нёс её через лес — лёгкую, тёплую, без сознания, прижимая к груди так бережно, будто она была сделана из стекла. Как сполоснул в ручье, смывая с неё следы их ночи — свои следы, свой запах. Как уложил в постель в её доме — старом, пахнущем пылью и травами, таком беззащитном и хрупком, как и она сама. Как стоял над ней, рассматривая в тусклом свете луны черты лица, и не мог уйти.
Пришлось заставить себя.
Логан сжал пальцами подоконник так, что дерево жалобно скрипнуло. Надо сменить гнев на милость — подоконник был дубовый, но пальцы у него теперь тоже нечеловеческие. Хотя нет, сейчас он в человеческом облике. Просто напряжение зашкаливает.
— Логан? — голос матери донёсся из холла. — Завтрак готов. Ты спускаешься?
— Позже.
Он даже не обернулся. Мать знала этот тон — не сейчас, не трогай, я сам. Она вздохнула, но ушла.
Логан снова уставился на реку, но видел только поляну, залитую лунным светом. Видел её — раскинувшуюся на траве, мокрую, запрокинувшую голову. Слышал её крики — сначала от страха, потом от удовольствия. Чувствовал её вкус на языке — до сих пор, спустя часы, спустя утренний душ, спустя всё.
Он провёл рукой по лицу. Что это было?
Никогда. Ни разу за двадцать восемь лет жизни — двадцати восьми лет, из которых пятнадцать он контролировал трансформацию полностью, железно, как учили старшие, — никогда он не терял контроль. Даже в самое сильное полнолуние. Даже когда вокруг бесилась вся стая. Даже когда провоцировали намеренно.
Он был Логан Деверо Старший сын. Наследник. Тот, кто никогда не ошибается. Тот, у кого всё под контролем.
А вчера он сорвался.
Стоило только ветру донести этот запах — и мир перестал существовать. Осталась только потребность быть рядом, только желание — дикое, первобытное, нечеловеческое — сделать её своей.
Он не просто трахнул её. Он её... метил, пробовал на вкус, оставлял в ней своё семя. Вёл себя как самец во время гона, а не как разумный человек.
Логан зарычал сквозь зубы — глухо, зло. Сам на себя.
Но где-то глубоко внутри, под слоем стыда и злости, жило другое чувство. Тёплое и жадное, оно говорило: «Она твоя. Нашлась. Наконец-то нашлась».
Истинная пара.
Он слышал от отца, что есть те, кто создан друг для друга самой Луной, что их встреча неизбежна, что связь между ними сильнее любой магии. Логан никогда не верил. Считал сказками для щенков, которым нужна красивая романтика.
А теперь...
Он сжал переносицу пальцами. Боль отрезвляла.
Может, это просто место. Лес Адирондак — место силы стаи, их территория, где каждое полнолуние границы между человеком и зверем стираются чуть сильнее. Может, это просто запах самки в овуляцию — чистая биология, инстинкт, который пересилил разум. Может, она просто оказалась не в то время не в том месте.
Но тогда почему он до сих пор чувствует её на губах? Почему руки помнят тяжесть её тела? Почему внутри, под рёбрами, свернулось что-то тёплое и ноющее, когда он клал её в кровать?
— Ты влип, Деверо, — сказал он себе одними губами. — По самые уши.
Логан оделся быстро — джинсы, простая рубашка, натянул ботинки. Спать больше не хотелось. Хотелось двигаться, делать что-то, выплеснуть энергию, которая бурлила внутри с прошлой ночи.
Он спустился вниз по широкой лестнице, миновал холл с портретами предков — суровые лица, тёмные глаза, на всех одна и та же особенность: звериная настороженность во взгляде, даже когда художники пытались её затушевать. Вышел на заднюю веранду, вдохнул как можно глубже.
Речной воздух обжёг лёгкие свежестью. Где-то вдалеке крикнула птица. Тишина.
Логан спустился к воде, прошёлся по берегу. Ноги увязали в мокром песке, но он не замечал. Он видел только её.
Как она лежала на траве — раскинувшись, открытая, беззащитная. Как смотрела на него снизу вверх, когда он нависал над ней — сначала в зверином облике, потом в почти человеческом. Как кричала. Как её тело принимало его — сначала со страхом, потом с жадностью.
Он сжал кулаки так, что когти — уже начавшие выходить от напряжения — впились в ладони.
— Логан?
Голос донёсся сверху, от дома. Маркус, младший брат, стоял на веранде, курил, смотрел на него с ленивым любопытством.
— Ты чего в такую рань?
— Не спится.
— А, — Маркус понимающе хмыкнул. — Полнолуние. У всех бессонница. Отец уже на ногах, кого-то вызвал. Говорят, проблемы с охотниками.
Логан нахмурился. Охотники. Каждый год одно и то же — то туристы забредут не туда, то местные фермеры увидят следы и начинают паниковать. Но чтобы отец вызывал кого-то в такую рань... Он развернулся и быстро пошёл обратно к дому.
В кабинете отца действительно горел свет. Логан вошёл без стука — имел право. Чарльз Деверо сидел за массивным дубовым столом, перед ним стояли двое — Элис Тандер, бета стаи, высокая женщина с короткой стрижкой и вечно настороженным взглядом, и старый Джозеф Стоунвотер из племени мохок.
Логан замер на пороге.
Джозеф. Тот самый старик, который жил у леса. Он знал о них больше, чем любой охотник, и никогда не вмешивался, но всегда был рядом, когда случались проблемы.
— Логан, — отец поднял голову. Глаза у Чарльза были усталые, тёмные. — Садись. Есть разговор.
— Что случилось?
— Охотники, — коротко бросила Элис. — Группа из Канады. Профессионалы. Перешли границу два дня назад, идут по следам.
— Чьим следам?
Отец и Элис переглянулись. Джозеф молчал, смотрел в окно, но Логан чувствовал — старик здесь не просто так.
— По твоим, — сказал Чарльз жёстко. — Ты оставил запах. Сильный. На поляне, у ручья, вдоль всей тропы до дома старушки Хейз. Там сейчас гостит ее внучка.
Логан похолодел. Девушка. Её дом.
— Они знают про неё? — спросил он, и голос прозвучал ниже обычного, с рычащей ноткой.
— Пока нет, — Джозеф наконец повернулся. Глаза у старика были тёмные, древние, в них плескалась вода той самой реки, что текла здесь тысячу лет. — Но если пойдут по следу дальше — узнают. Ты вломился в её дом, Логан. Нёс её на руках через весь лес. Оставил запах везде, где прошёл.
— Я нёс её, потому что она была без сознания, — Логан старался, чтобы голос звучал ровно. Без эмоций. Без намёка на то, что случилось на самом деле. — Я нашёл её на поляне. Она отключилась. Я не мог оставить её там.
Он чувствовал взгляд отца — тяжёлый, пронизывающий. Чарльз знал его слишком хорошо. Знал, когда сын недоговаривает. Но Джозеф здесь, при нём не скажешь правду.
— Я просто отнёс её домой, — добавил Логан, глядя прямо в глаза отцу. — И всё.
Чарльз моргнул едва заметно. Кивнул. Понял.
— Ясно, — отец повернулся к Джозефу. — Сможешь запутать следы? Чтобы охотники вышли не к дому, а куда-нибудь в болото?
Старик хмыкнул сухо, без улыбки.
— Смогу. Лес мой, я в нём каждый камень знаю. Уведу их на запад, к топям. Там неделю блуждать будут, если вообще выберутся.
— Отлично.
Джозеф уже двинулся к двери, но на пороге остановился.
— К дому миссис Хейз, значит, нёс, — сказал он негромко, не оборачиваясь. — Внучка её вчера приехала. Эйва. Хорошая девочка, я её маленькой помню. Бабка её, царствие небесное, хорошая была женщина. Дом у них на отшибе, одна сейчас там.
Он помолчал.
— Лес вокруг того дома старый. Много чего видел. Много чего хранит.
И вышел. Элис скользнула следом бесшумно, по-кошачьи. В кабинете стало тихо. Часы на камине отсчитывали секунды. Логан стоял, не двигаясь, чувствуя, как под кожей зудит желание провалиться сквозь землю.Чарльз подошёл к двери, прикрыл её плотнее. Повернулся к сыну.
— А теперь рассказывай.
Логан выдохнул с шумом, с рычанием, сдерживая рвущегося наружу зверя.
— Я потерял контроль, — сказал он глухо. — Полностью. Впервые в жизни.
Отец молчал, ждал.
— Её запах... — Логан провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Я не мог остановиться. Я не хотел останавливаться. Я трахнул её, отец. Как зверь. Дважды. Я... я не знаю, сколько раз она кончила. Я сбился со счёта.
Чарльз медленно опустился в кресло.
— Истинная пара, — сказал он не спрашивая.
— Я не знаю. Может быть. А может, просто место силы и овуляция. — Логан заметался по комнате, как загнанный зверь. — Я не могу думать. Я чувствую её до сих пор. Вкус на губах. Запах в ноздрях. Я хочу вернуться туда, прямо сейчас, ворваться в её дом и...