- -
- 100%
- +
— И что?
Логан замер. Посмотрел на отца.
— И сделать это снова. И снова. Пока она не поймёт, что она моя.
Чарльз поднялся, подошёл к сыну. Встал напротив — такой же высокий, такой же широкоплечий, с теми же серыми глазами, только старше, мудрее, спокойнее.
— Ты нашёл её, — сказал он тихо. — Это не случайность. Луна не делает ошибок.
— А если она не захочет?
— Захочет. — Чарльз положил руку ему на плечо. — Твоя мать тоже не хотела поначалу. Думала, что я монстр. Убегала, пряталась, проклинала тот день, когда встретила меня. А теперь тридцать пять лет вместе.
Логан сглотнул.
— Я не знаю, что делать.
— Для начала — ничего. — Отец усмехнулся одними глазами. — Спрячься здесь. Пережди. Пусть Элис сходит, познакомится, разведает. А когда охотники уйдут, когда стая разберётся с делами — тогда и пойдёшь по-человечески с цветами, как полагается.
— С цветами, — Логан хрипло рассмеялся. — Я трахнул её как зверь в лесу, а теперь приду с цветами?
— Именно. — Чарльз хлопнул его по спине. — Покажешь, что ты не только зверь, что ты умеешь быть человеком. Это важно, сын. Для истинной пары важнее, чем для кого-либо.
Логан молчал, переваривая.
— А если я не смогу ждать?
— Сможешь. — Голос отца стал жёстче. — Потому что если сорвёшься сейчас — напугаешь её навсегда. И тогда даже истинная пара не поможет. Она уедет, исчезнет, и ты будешь искать её всю жизнь. А может, и не найдёшь.
Логан закрыл глаза. Вдох-выдох. Ещё вдох. Она была там, за лесом в старом доме. Одна, беззащитная, и пахла так, что хотелось выть.
Чарльз подошёл к Логану, положил руку на плечо.
— Ты как?
— Не знаю, — честно ответил Логан. — Я никогда не терял контроль. Никогда не чувствовал себя... слабым.
— Слабость тут ни при чём, — Чарльз покачал головой. — Это сила. Самая большая, какая может быть у нашего рода. Ты нашёл ту, ради которой стоит жить, ради которой стоит умирать. Это не слабость — это якорь.
Логан поднял глаза на отца.
— Ты поэтому до сих пор держишься? Из-за мамы?
— Из-за мамы, — кивнул Чарльз. — Каждый день я благодарю Луну за то, что нашёл её.
Он похлопал сына по плечу и пошёл к двери, но на пороге остановился.
— Эйва, кажется? Имя красивое.
— Откуда ты...
— Джозеф сказал. — Отец усмехнулся. — Он знает всё, что происходит в его лесу. Иди, Логан. Всё будет хорошо.
Дверь закрылась. Логан остался один. Он ещё долго сидел в кабинете, глядя на тлеющие угли в камине. Мысли путались: курорт, охотники, стая, Эйва. Её лицо, её запах, её тело под ним.
Ноги сами вынесли его на веранду, к реке.
Туман уже рассеивался, солнце поднималось выше, золотило воду. Где-то на том берегу просыпался лес — их лес, старый, тёмный, хранящий тысячу тайн. Вчера в этом лесу он нашёл её.
Логан опёрся руками о перила и закрыл глаза. Воспоминание нахлынуло — резкое, болезненно-острое, как удар под дых.
Запах.
Он шёл по лесу в зверином обличье, почти не контролируя себя — полнолуние давило на инстинкты, требовало выплеска, охоты, крови. И вдруг ветер переменился. И в следующий вдох он уже не помнил, зачем шёл, куда, почему. Был только ОН — запах. Сладкий, тёплый, женский. Запах самки, готовой принять. Запах, от которого подогнулись лапы и помутился рассудок.
Он побежал. Не думая, не выбирая дороги. Просто на запах, на свет, на неё.
А когда нашёл — мир кончился.
Логан сжал перила так, что дерево затрещало. Вдох-выдох. Спокойно.
Она стояла на поляне — босая, в разорванном платье, с волосами, разметавшимися по плечам. Лунный свет лился на неё сверху, делая кожу почти прозрачной. И запах — этот проклятый запах шёл от неё волнами, ударял в ноздри, плавил мозг.
Он помнил, как подошёл. Как она смотрела на него — сначала с ужасом, потом с чем-то другим. Как упала на спину, когда он навис над ней. Как зажмурилась, ожидая смерти.
А он вместо этого лизнул.
Господи, он лизнул её — первый раз в жизни зверь внутри него захотел не убить, а попробовать на вкус. И этот вкус... он до сих пор чувствовал его на языке. Солёный от пота, сладкий от её собственного возбуждения, терпкий, живой. Вкус жизни. Вкус его женщины.
Логан зарычал — тихо, сдавленно, прижимая ладонь ко рту, чтобы никто не услышал.
Дальше было хуже.
Язык. Он помнил, как водил языком по её телу — от шеи до самого низа, смакуя каждый дюйм, каждую складочку. Как она выгибалась под ним, вцепившись в траву, и стонала — сначала от страха, потом от удовольствия. Как кончила, закричав так, что, наверное, встали волки за милю.
А потом — руки.
Он помнил момент, когда в нём что-то щёлкнуло, и он перекинулся в человеческую форму, но не до конца. Оставил когти, оставил силу, оставил звериную сущность — потому что боялся, что в чисто человеческом теле не справится с ней. Не удержит.
Он помнил, как вошёл в неё сзади первый раз. Как она кричала от боли и удовольствия одновременно. Как сжималась вокруг него, горячая, тесная, идеальная. Как пахла страхом и похотью, и этот запах сводил с ума ещё сильнее.
Он трахал её долго. Очень долго. Пока она не перестала соображать, пока не начала просто принимать, открываться, просить ещё. Он позволил себе кончить тоже. В неё. Глубоко. Оставляя свой след, свой запах, своё семя.
Логан сжал зубы до скрежета. В паху запульсировало знакомое тепло — даже воспоминания хватало, чтобы зверь внутри зашевелился, требуя продолжения.
Он был осторожен. Насколько вообще может быть осторожен зверь, когда берёт свою самку. Он помнил, как размазывал смазку — её собственную влагу, смешанную со слюной — по тугим складочкам. Как входил медленно, дюйм за дюймом, чувствуя, как она дрожит под ним. Как она плакала от странного, пугающего удовольствия.
И как кончила снова, когда он наконец вошёл до конца.
Логан открыл глаза.
Руки дрожали. Дыхание сбилось. В паху стоял камень — член требовал выхода, требовал продолжения, требовал её снова.
Он ударил кулаком по перилам — раз, другой, третий. Дерево треснуло, но он не заметил. Боль отрезвляла — чуть-чуть, самую малость.
— Твою мать, — выдохнул он хрипло. — Твою же мать.
Она была там, за лесом, в своём старом доме. Спала сейчас, наверное, и видела сны. Может быть, те же сны, что мучили его наяву.
Он хотел пойти к ней прямо сейчас. Сорваться с места, перекинуться, пробежать лес за десять минут, ворваться в дом, упасть на колени перед её кроватью и просто смотреть. Смотреть, как дышит, как вздрагивают ресницы, как губы шевелятся во сне. Просто смотреть. Или не просто.
Зверь внутри взвыл — согласно, довольно.
Логан сжал голову руками, вцепился в волосы, дыша через раз.
Нельзя. Нельзя. Если он пойдёт сейчас — он не сможет остановиться. Он разбудит её, увидит эти глаза, вдохнёт этот запах — и всё повторится. А она не готова. Она думает, что это сон. Она испугается. Она может убежать. Может позвать на помощь. Может...
Он зарычал в голос — глухо, отчаянно.
— Логан? — голос Маркуса донёсся откуда-то сбоку. — Ты как?
— Отвали.
Маркус, умный парень, отвалил.
Логан стоял у реки, вцепившись в разбитые перила, и смотрел на воду. Солнце поднималось всё выше. Где-то пели птицы. Жизнь шла своим чередом.
А внутри него выл зверь, требуя вернуться к ней.
— Скоро, — пообещал Логан в пустоту. Голос сел, охрип. — Скоро, девочка. Я приду.
Он развернулся и пошёл в дом принимать душ, пить кофе, делать вид, что он в порядке, что он контролирует ситуацию, что он всё ещё тот железный Логан Деверо, который никогда не теряет голову.
Но в душе, стоя под ледяной водой, он всё равно чувствовал её вкус на губах.
Глава 4. Та, что не знает
Эйва сидела на кухне, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем, и смотрела в окно. Пирог Стоунвотеров лежал на столе, от него всё ещё тянуло теплом и корицей, но есть не хотелось. Мысли разбегались, как тараканы от света.
Всё началось с сообщения от Кевина. Короткого, сухого, без намёка на извинения: «Прости, я встретил другую. Не ищи меня». Два года отношений — коту под хвост. Два года, которые она вкладывала в него, в них, в их будущее. А он просто взял и перечеркнул всё одним предложением.
Эйва тогда проревела всю ночь, а наутро полезла в интернет искать ретриты. Что-нибудь подальше от Нью-Йорка, подальше от людей, подальше от всего. И наткнулась на объявление: «Перезагрузка в лесах Адирондак: йога, медитации, восстановление внутреннего баланса». Две недели вдали от цивилизации. Как раз то, что нужно.
А потом вспомнила про бабушкин дом.
Маргарет Хейз умерла два года назад. Эйва тогда не смогла приехать на похороны — работа, командировка, вечные отговорки. Дом остался стоять, как памятник её равнодушию. Всё это время она думала продать его, но руки не доходили. А теперь, когда появился повод приехать, почему бы не совместить? Ретрит плюс оценка недвижимости. Заодно разобрать вещи, вспомнить детство, попрощаться.
Она отхлебнула чай — холодный, пришлось поставить кружку обратно.
Дом встретил её запахом пыли и старого дерева. Бабушка была из тех женщин, которые держат всё под контролем: идеальный порядок, выстиранные занавески, начищенная посуда. После её смерти здесь никто не жил, и время взяло своё.
Эйва посмотрела на руки. На запястьях темнели синяки — отчётливые следы чьих-то пальцев. Она провела по ним подушечками, пытаясь вспомнить, откуда они взялись. Может, упала, когда шла через лес? Или споткнулась о корень и повисла на ветке? Не помнила. Вообще ничего не помнила после того, как увидела того волка... или это был сон?
Она коснулась шеи — засос всё ещё ныл, если надавить. Следы клыков, похожие на укус. Эйва тряхнула головой, отгоняя мысли.
Хватит. У неё есть план. Две недели ретрита, потом оценка участка, поиск покупателя. Деньги от продажи помогут начать новую жизнь. Может, даже уволиться с этой дурацкой работы в маркетинговом агентстве, где начальник считает, что её время не стоит ничего.
Она дизайнер. Хороший дизайнер. Кевин всегда говорил, что у неё талант, но при этом добавлял, что «талант без связей ничего не стоит». Теперь Кевина нет, а талант остался. И она докажет всем, что может сама.
Эйва отрезала кусок пирога, заставила себя съесть. Яблоки, корица, тонкое слоёное тесто — вкус детства. Бабушка тоже пекла такой. Они сидели на этой самой кухне, пили чай, болтали. Бабушка рассказывала истории про лес, про соседей, про то, как встретила деда.
— Лес у нас особенный, — говорила она, помешивая ложечкой чай. — Он слышит, девочка. Он чувствует. Ты только не бойся его, и он тебя не тронет.
Эйва тогда смеялась. Бабушка и её сказки. Собака дьявола, оборотни, духи леса. Старые индейские легенды, которые передавались из поколения в поколение.
Она доела пирог, выпила ещё чаю. Решила: надо заняться делами. Разобрать бабушкины вещи, составить список того, что можно выбросить, что оставить. Позвонить риелтору, договориться об оценке. А вечером сходить к Стоунвотерам, поблагодарить за пирог и заодно расспросить про участок. Они местные, должны знать, сколько сейчас стоит земля в этих краях.
Эйва встала из-за стола, подошла к окну. Лес стоял зелёной стеной, спокойный, равнодушный. Солнце поднялось уже высоко, золотило верхушки сосен. Красиво. До мурашек красиво.
И где-то в глубине этого леса, среди этих деревьев, она видела прошлой ночью... что?
Она закрыла глаза, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. Жёлтые глаза. Шерсть. Горячий язык. Руки, сильные, с когтями, но такие нежные...
Эйва резко открыла глаза, тряхнула головой.
— Хватит, — сказала она вслух. — Это был сон. Просто сон. Овуляция, стресс, усталость. Никаких оборотней не существует.
Но, проходя мимо подоконника, она зацепилась взглядом за маленький камешек. Тот самый, что нашла в кармане платья. Гладкий, тёплый, с тёмной коркой засохшей крови.
Она взяла его в руку, повертела. Камень как камень. Мало ли таких в лесу. Но почему-то ей не хотелось его выбрасывать.
Эйва положила камешек обратно на подоконник и пошла разбирать вещи. День только начинался, и впереди было много дел. Эйве пришлось потратить целый день, чтобы сделать комнаты пригодными для жизни. Но оно того стоило. Потому что здесь было тихо. По-настоящему тихо. Ни сигналящих машин, ни соседей за стеной, ни бесконечного потока уведомлений в телефоне.
Эйва вышла из дома ближе к вечеру, когда жара спала и лес начал наливаться густыми синими тенями. Она накинула лёгкую ветровку — на всякий случай, мало ли в лесу прохладно, — сунула в карман телефон и зашагала по дороге к дому Стоунвотеров.
Идти было недалеко — с полмили вниз по просёлку, мимо старой сосновой рощи, мимо поворота к реке. Дорога петляла между деревьями, и в каждом изгибе Эйва ловила себя на том, что вглядывается в чащу. Ищет что-то. Или кого-то.
Глупо. Там никого нет.
Дом Стоунвотеров стоял на пригорке, у самого въезда в лес. Старый бревенчатый сруб, явно не первой молодости, но ухоженный — свежая краска на наличниках, аккуратные ставни, на крыльце герань в горшках. Рядом с домом — большой сарай и открытый навес, под которым стоял пикап Джозефа и рядом — её «Фольксваген», целый, невредимый, даже помытый. Эйва улыбнулась. Хорошие соседи. Редкость в наше время.
Она поднялась на крыльцо, постучала. Изнутри донёсся запах стряпни — жареный лук, картошка, свежая зелень. У Эйвы свело желудок: она сегодня так и не поела нормально, только пирог.
Дверь открыла Мэри. Кругленькая, в цветастом переднике, с косой, уложенной вокруг головы, она светилась радушием.
— Эйва! А мы тебя ждали! — всплеснула она руками. — Заходи, заходи, как раз ужин готов. Джо! К нам гости!
Эйва шагнула через порог и оказалась в большой, тёплой кухне, где пахло так, как может пахнуть только настоящий дом — деревом, травами, едой и ещё чем-то неуловимым, что Эйва помнила с детства. Бабушкин дом пах так же.
— Я только на минуту, — начала она, но Мэри уже усаживала её за стол.
— Какие минуты! Садись, ешь. Вон, тощая какая, кожа да кости. В Нью-Йорке вас совсем не кормят, что ли?
Эйва рассмеялась и села. Спорить с Мэри было бесполезно — она поняла это ещё в детстве. Джозеф вошёл через чёрный ход, вытирая руки ветошью. Кивнул Эйве, сел напротив.
— Машину забрать пришла?
— Да, спасибо вам огромное. Я даже не знаю, как отблагодарить.
— Благодарность потом, — Джозеф взял кружку с чаем, которую поставила перед ним жена. — Ты ешь давай. Мэри, если обидится, неделю разговаривать не будет.
— Я всё слышу! — донеслось от плиты.
Эйва улыбнулась и отправила в рот ложку картошки с мясом. Как вкусно! По-домашнему, по-настоящему. Какое-то время ели молча. За окном темнело, в кухне зажгли лампу, и сразу стало уютно, как в детстве.
— Ну как тебе тут? — спросила Мэри, подсаживаясь к столу. — Не страшно одной в доме? Лес всё-таки.
— Нормально, — Эйва пожала плечами. — Правда, забрела далеко, устала, потом еле домой добралась.
Она сказала это и вдруг поняла, что не помнит, как добиралась. Вообще. Джозеф поднял на неё тёмные, глубокие, с хитринкой глаза.
— В лесу?
— Ага. — Эйва почувствовала, что краснеет. — Глупо, наверное. Без фонарика, в сумерках. Но я думала, что успею.
— Лес он такой, — Джозеф отхлебнул чай. — Не любит, когда не готовятся. Тропинки путает, время прячет. Можно полчаса ходить, а вернуться через сутки. Или не вернуться.
— Джо! — цыкнула Мэри. — Не пугай девчонку.
— Я не пугаю. Я рассказываю. — Он посмотрел на Эйву в упор. — Бабка твоя, царствие ей небесное, это хорошо знала. Она с лесом дружила. Уважала его.
Эйва нервно сглотнула.
— Бабушка много чего рассказывала. Про лес, про духов, про...
— Про оборотней, — закончил за неё Джозеф. — Она любила эти истории. Мохокские легенды, старые предания. Сама-то не верила, а рассказывала красиво.
— А вы верите? — вырвалось у Эйвы.
Мэри и Джозеф переглянулись.
— Вера — дело тонкое, — уклончиво сказал Джозеф. — Мы тут живём всю жизнь. Лес знаем. В нём много всего водится, чего в городе не встретишь.
— Например?
— Например, — Джозеф поставил кружку, — есть в наших краях поверье. Будто в полнолуние звери могут становиться людьми. А люди — зверями. Не все, конечно. Те, у кого кровь особенная. Старые семьи, которые здесь веками живут.
— Деверо, например, — вставила Мэри и тут же прикусила губу.
Джозеф бросил на неё быстрый взгляд, но промолчал.
— Деверо? — переспросила Эйва. — Это кто?
— Семья богатая, — неохотно ответил Джозеф. — Живут в большом доме на реке, за лесом. Промышленники. Давно здесь осели.
— И что с ними не так?
— А кто говорит, что не так? — Джозеф усмехнулся. — Всё с ними так. Просто живут тихо, никого не трогают. Но в полнолуние от их дома вой слышно. Далеко.
— Волки воют, — сказала Эйва, но в голосе не было уверенности.
В тот же миг где-то за лесом, в стороне реки, тонко и тоскливо затянула собака — не волк, нет, обычная дворняга, но в её протяжном плаче было что-то зябкое, почти человеческое. Эйва вздрогнула, пальцы невольно сжали край стола. Она повернула голову в сторону окна, прислушиваясь, но вой быстро оборвался, словно кто-то одёрнул пса. Тишина вернулась, тягучая и настороженная. Эйва выдохнула, лишь сейчас заметив, что задержала дыхание.
— Волки, — согласился Джозеф. — Конечно, волки.
Мэри встала, налила всем свежего чаю.
— А ты сама-то чего спрашиваешь? — спросила она мягко. — Видела что-то?
Эйва замялась. Рассказывать про сон? Про жёлтые глаза, про язык, про руки с когтями? Про то, как до сих пор ноет между ног и синяки не проходят?
— Нет, — сказала она. — Просто бабушка рассказывала. Интересно, откуда вообще такие легенды берутся.
— Оттуда, — Джозеф кивнул в сторону окна, за которым чернел лес. — Оттуда всё и берётся. Лес большой. Он много чего хранит.
— И много кого, — добавила Мэри тихо.
Эйва допила чай, поблагодарила за ужин. Джозеф отдал ей ключи от машины — «Бьиюик» стоял под навесом, заправленный и вымытый. Она пошла к машине, завела двигатель — тот урчал ровно, как новенький. Выехала на дорогу и покатила к бабушкиному дому.
В зеркале заднего вида мелькнула фигура Джозефа — он стоял на крыльце и смотрел вслед. А над лесом уже поднималась луна. Ещё не полная, но уже большая, круглая, жёлтая.
Эйва поехала быстрее.
Дома, заперев дверь, она долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с себя липкое чувство тревоги. Но оно не смывалось.
В спальне, перед сном, она подошла к окну. Подоконник был пуст. Эйва похолодела, а потом вспомнила: камешек. Она же положила его сюда утром. Он лежал на том же месте. Маленький, тёмный, с засохшей кровью.
Эйва взяла его в руку, повертела. И вдруг отчётливо, до дрожи, поняла: этот камень — не просто камень. Это след, доказательство, что ночь в лесу была не сном.
Она зажала его в кулаке, прижала к груди и прошептала в темноту:
— Кто ты?
Тишина. Только ветер шумел за окном.
И где-то далеко, в глубине леса, кто-то завыл. Ночь опустилась на лес быстро, как занавес в старом театре.
Эйва лежала в бабушкиной постели — широкой, деревянной, с высокой спинкой и пружинным матрасом, который помнил ещё её детство. За окном шумели сосны, где-то далеко ухала сова. Тишина. Обычная лесная тишина.
Но Эйва не могла уснуть. Она ворочалась с боку на бок, сбрасывала одеяло, натягивала обратно. В голове крутились слова Джозефа: «Деверо», «полнолуние», «лес много чего хранит».
Глупости. Старые индейские сказки. Бабушка рассказывала их, чтобы развлечь внучку. Никаких оборотней не существует. Это научный факт.
Эйва села в постели, включила ночник. Тёплый жёлтый свет разогнал темноту, но не разогнал мыслей. Она посмотрела на свои руки. На запястьях всё ещё темнели синяки — отчётливые отпечатки пальцев. Больших мужских пальцев.
Кто мог оставить такие следы? Если бы она просто шла через лес, спотыкалась, падала — синяки были бы на коленях, на локтях, на бёдрах. А эти — именно там, где её сжимали. Держали.
Эйва встала, подошла к зеркалу, стянула футболку.
Тело в жёлтом свете выглядело бледным, почти прозрачным. Синяки на бёдрах, там, где её сжимали, когда брали сзади. Царапины на спине — длинные, красные полосы, которые она сначала приняла за ветки. Она повернулась к зеркалу боком, рассматривая себя. Следы укуса на шее. Чёткий контур зубов — слишком длинных для человека. И засосы на груди, на животе, на внутренней стороне бёдер.
— Господи, — прошептала она, прижимая ладони к лицу.
Это не сон. Это не могло быть сном.
Но если не сон, то что? Её изнасиловали? В лесу, ночью, каким-то... кем? Человеком? Зверем?
Эйва опустила руки, посмотрела на своё отражение. В глазах — страх, растерянность, и что-то ещё. Что-то, чему она боялась дать имя.
Она помнила не боль. Она помнила удовольствие. Как тело выгибалось само, как соки текли рекой, как она кричала и просила ещё. Как кончала раз за разом, пока сознание не померкло.
Это не похоже на изнасилование. Это похоже на... на секс. Дикий, необузданный, животный, но секс по обоюдному согласию. Только она не помнила, чтобы соглашалась. Она помнила только страх, который потом сменился чем-то другим.
Эйва отошла от зеркала, натянула футболку, забралась обратно в постель.
Оборотни. Она думала об этом слове, и оно казалось смешным. Детским. Сказочным.
Но если не оборотень, то кто? Человек, который переоделся в звериную шкуру? Фетишист какой-нибудь? Тогда откуда когти? Откуда шерсть, которую она помнила на ощупь? Откуда жёлтые, светящиеся в темноте глаза?
Она закрыла глаза, и воспоминание нахлынуло снова.
Лес. Поляна. Луна. Он стоит над ней — огромный, тёмный, с серебристой рябью на загривке. Мышцы перекатываются под шерстью. Глаза горят. И запах — дикий, мускусный, тёплый, от которого внутри всё сжимается.
А потом язык. Горячий, шершавый, невероятно широкий. Он лижет её, пробует на вкус, и она тает, растекается, теряет себя.
— Моя, — раздалось в голове.
Эйва распахнула глаза.
Голос. Она слышала голос. Не вслух, а внутри. Глубокий, низкий, вибрирующий. Он сказал это, когда нёс её через лес. Когда укладывал в постель. Когда укрывал одеялом.
«Моя».
Она села, прижимая руку к груди. Сердце колотилось как бешеное.
— Этого не может быть, — сказала она вслух. — Я схожу с ума.
Она легла, натянула одеяло до подбородка, закрыла глаза. Но перед внутренним взором всё равно стояли жёлтые глаза. И голос звучал снова и снова:
«Моя».
Эйва провалилась в сон неожиданно — будто кто-то щёлкнул выключателем, и сознание погасло. Но сон не принёс покоя.
Сначала была только темнота. Густая, плотная, как смола. Эйва плыла в ней, не чувствуя тела, не понимая, где верх, где низ. А потом темнота начала светиться — изнутри, жёлтым, знакомым до дрожи светом.
Глаза.
Они смотрели на неё из темноты — огромные, жёлтые, с вертикальным зрачком. В них горел голод. Но не тот голод, что убивает. Тот, что берёт.
— Ты пришла, — голос прозвучал в голове, низкий, вибрирующий, от которого всё внутри сжалось в тугой узел.
Эйва хотела ответить, но язык не слушался. Она только смотрела в эти глаза и чувствовала, как тело начинает жить своей жизнью.
Жар разлился внизу живота — знакомый, тягучий, требовательный. Грудь отяжелела, соски затвердели, трусы мгновенно промокли. Она хотела закричать, остановить это, но тело не слушалось.
Оно хотело.
— Не бойся, — голос приблизился. — Я не сделаю тебе больно.
Из темноты выступила фигура. Сначала он был зверем — огромный волк с серебристой шерстью, с горящими глазами, с мышцами, перекатывающимися под кожей. Он подошёл к ней, и Эйва почувствовала его запах — дикий, мускусный, тёплый. Тот самый запах, что преследовал её с той ночи.
Зверь лёг у её ног, подставил голову под руку. И Эйва, не думая, провела пальцами по его шерсти. Мягкая, тёплая, живая. Она гладила его, и зверь довольно урчал.
А потом он начал меняться. Шерсть втягивалась, мышцы перестраивались, морда становилась человеческой. Но не до конца — глаза оставались жёлтыми, когти на руках блестели в темноте, а тело покрывала лёгкая рябь шерсти, только делавшей его ещё более диким, ещё более опасным.
Он смотрел на неё сверху вниз, и в этом взгляде было всё — голод, нежность, обещание.
— Моя, — сказал он вслух. Губами. Человеческими губами.
И накрыл её собой.
Эйва задохнулась от тяжести, от жара, от того, как его тело прижалось к её телу — везде, сразу, без зазоров. Она чувствовала его член — твёрдый, горячий, упирающийся в живот. Чувствовала его дыхание на своей шее. Чувствовала, как его руки — сильные, с когтями, но такие бережные — скользят по её телу, гладят, сжимают, дразнят.