- -
- 100%
- +
– Ой, загонят до смерти лосяру, – выдавил Илюха и, оттолкнувшись от земли руками, побежал в сторону лошади. Схватив кнут и волоча его за собой, он направился в сторону лесного великана. И когда расстояние до собак сократилось, ударил им несколько раз. Не ожидая такого поворота дел, собаки, поскуливая, разбежались в стороны, а лось, расставив широко передние ноги, смотрел на Илюху.
– Ну, что уставился! Давай уходи! Эй! – Илюха, набрав воздуха в легкие, что есть мочи засвистел. Лось неторопливо повернулся и пошел в сторону леса.
– Эх ты гордый какой! Щас я тебя провожу! – Не выпуская из рук кнут, он добежал до лошади, скинув седло, заскочил на нее – и с ходу в галоп. Лось, уставший от преследования, не обращал на Илюху внимания. И лишь когда тот пытался достать его спины плетью, зверь ускорил шаг. От резких звуков и свиста пастуха коровы переполошились.
Вернувшись, Илюха, будто забыв про меня, рысцой объезжал поле, собирая разбредавшихся буренок. Его белокурая, выцветшая на солнце шевелюра виднелась издалека. Спустя некоторое время он направился к лощине.
– На-ка, подержи коня, – сказал он, – седло пока не надевай, вон, спина мокрая вся.
Нарвав травы, он с усердием стал растирать лошади спину, рукавом смахивая пот со лба.
– Ну вот, порядок, пусть еще чуток постоит, а то угробим лошаденку. Видал, лось-то какой? Это тебе не телок! Как он собаку лягнул, наверное, душу из нее выбил!
– Оклемалась вроде бы, – ответил я. – Рога у него какие здоровенные!
– Ерунда, я прошлую осень в лесу еще больше нашел, только домой дотащить не смог, уж больно тяжелые.
– Как это нашел?
– Да сбрасывает лось рога. В лесу сбрасывает, у него потом новые растут. А если хочешь узнать, сколько ему лет, отростки посчитай. Да только толку с них, с этих рогов, никакого нет. Одна возня бестолковая, добра всякого в лесу полно, только некогда мне этой ерундой заниматься, – сказал он, шмыгнув носом.
* * *После обеда мы перегнали стадо на другое поле. Илюха все больше молчал, строгал палку, ювелирно снимая тоненькие стружки. На мои вопросы что-то бурчал себе под нос или старался вовсе отмолчаться, давая мне понять, что не желает вести беседу. В этом весь Илюха, вспыхивал как искорка и быстро угасал. Бедовый, мог без оглядки взяться за любое рисковое дело, а иной раз становился несговорчивым, упрямым, и никто не мог переубедить его. А уж дрался отчаянно, не щадя себя бросался на защиту, если чувствовал несправедливость. Как-то в октябре, когда только выпал первый снег, угораздило в деревню заехать соседским парням с Новокрасного. Проезжая между домов, задирали наших. Так повелось, что дрались с ними всегда. Почему дрались? Никто толком сказать и не мог. Ответ один, потому, что они – новокрасные, а мы – с выселок. Так вот, двигаясь мимо Илюшкиного дома, крикнули в его адрес что-то неподобающее. А он, хватанув попавшийся под руки кол, рванул на обидчиков. Один против семерых! Но те окружили его и, выбив палку из рук, стали гонять в круге. Илюха размашистыми движениями ловко парировал удары, но силы не равны. И когда его сбили с ног, Илюха смешно крутился на спине, дрыгая ногами, умудрялся зацепить ими противника. Несдобровать было бы ему, если бы не помощь. Мужики выскочили из соседних домов кто в чем, лишь бы Илюху отбить. Новокрасненские, увидев такой оборот, быстро ретировались, попрыгав в телегу, и – ходу из деревни. Мужики подняли Илюху, он стоял, утирая разбитый нос, повторял: «Ничо, мы еще поквитаемся, еще свидимся!»
Подскочили дед Серенькин и Царев-старший, у того ремень на руке намотан, да со всего маху как огреет Илюху по спине!
– Ты чего, дурень, на рожон лезешь! Покалечат, дуралей! Ты нюни-то красные подбери, чего распустил, иди утрись!
И тут, когда все начали приходить в себя, увидели, что дед Серенькин-то в исподнем выскочил. И давай смеяться!
– А тебя, дед, какой черт принес, ты ж еле ходишь, а все норовишь за молодыми угнаться! Хорошо хоть портки надел, а то ж всех баб в округе распугаешь своим хозяйством!
Дед, не смущаясь, пытался их перекричать.
– Да я с ними дрался, когда вы еще под стол ходили, у меня еще силенки остались, не в пример вам, – кричал он, держа одной рукой штаны, – это сейчас дохляки пошли, одной соплей перешибешь! А ну давай, давай сшибемся, – распалился Серенькин. – Можа, отведаешь моей оплеухи?
– Сейчас тебе бабка оплеух навешает, тикай, дед, домой, пока не поздно.
У дома металась Матвеевна – жена Серенькина.
– Куда старый хрыч полетел? Стыдоба-то какая, иди домой оденься, наготу свою прикрой. Вся ж деревня тобой любуется!
– Да иду я, иду, – пропел Серенькин, – что ты маешься, старая. – Он засеменил к дому под общий смех.
– Дед, штаны не потеряй!
* * *Домой возвращались молча. Илюха вел под уздцы лошадь, я шел рядом, разглядывая окрестности. Песчаная дорога, по которой мы шли, пролегала в стороне от деревни. Она огибала гречишное поле, а потом выходила на косогор, с которого видны наши дома. Ноги слегка проваливались в песок, обочины набухли, размытые летними дождями. Вода не держалась на поверхности, мутными ручьями после обильного дождя буравила землю, просачивалась сквозь песок. И как только выходило солнце, дорога высыхала моментально, лишь рытвины напоминали, что на ней стояла вода. Преодолев небольшую впадину, я увидел наверху заросшие полынью и шиповником развалины старого дома.
– Илюха, это чей дом, случаем, не знаешь? – пытаясь разговорить молчуна, спросил я.
– А кто его знает, – пробурчал он, – слыхал, что помещик вроде здесь жил, лет сто назад.
– Так и сто?
– Камень на реке у извилины видал?
– Видал, я туда рыбачить ходил.
– Знаешь, как прозвали то место?
– Да «Бык» его зовут, этот камень.
– Верно, а знаешь почему? Там мельница стояла, запруда. Муку там мололи, а возили ее на быках. Вот место и прозвали «Бык». А мельница тоже помещика, да у него много чего водилось.
– Пойдем посмотрим развалины, уж больно интересно!
– Да чего интересного, кирпичи одни, я там сто раз бывал. Ничего там интересного нет.
– Пошли, Илюха, – клянчил я, – ты рядом постой, а я одним глазком посмотрю.
– Шут с тобой, пошли, только быстро, не то стадо без нас домой придет. Будут опять ворчать: «Где пастух? Коровы без присмотра идут».
Мы подошли ближе. Цепляясь за шиповник, я пролез к развалинам стены. Дом построен из красного кирпича, стены толстые, между кирпичами ни одного зазора. На совесть строили. Кое-где болтались остатки штукатурки. В местах, где некогда стояли оконные рамы, сохранилась деревянная труха.
– Жил-жил человек, дом себе строил. Не ведал, поди, что с его домом станется, – вздохнув, сделал вывод Илюха, – все прахом пошло.
Он ловко перепрыгнул на деревянное перекрытие из массивных бревен, которые служили опорой для пола. Потом спустился вниз, так, что торчала одна голова.
– Иди сюда, ты что там копаешься, – позвал он меня. Голова Илюхи нырнула вниз, некоторое время слышалась какая-то возня. Потом Илюха как поплавок выскочил, стряхивая пыль с головы, и, задрав руку вверх, крикнул:
– Смотри, что нашел!
Выбравшись наружу, он, выбивая из себя пыль, протянул мне свою находку – покрытый налетом ржавчины большой граненый гвоздь с ушком, в котором находилось кольцо. Кольцо со временем пристыло к ушку, так что подвинуть его было невозможно. Илюха, взяв осколок красного кирпича, усердно потер гвоздь, осторожно сколол ржавчину с кольца и попытался его пошевелить. Кольцо поддалось, наросты постепенно отваливались.
– Древняя штуковина, – сказал он, довольный.
– А что это? – спросил я.
– Гвоздь кованый, видишь, даже клеймо осталось. Наверное, крепеж для люльки, в потолок вбивали. Вечный гвоздь, – ответил он, покрутив им перед собой.
– А тебе на что этот гвоздь?
– В хозяйстве приходится. А так сгниет в земле попусту.
– Подари, Илюха. Я отродясь таких не видел, ребята мне завидовать будут. Подари.
Илюха, поразмыслив, сказал:
– Ладно, держи, я себе еще найду. Я здесь часто хожу, как-нибудь засветло еще покопаюсь.
Мы стали пробираться к дороге.
– А ну стой! – зашипел Илюха, сдерживая меня рукой. – Он осторожно раздвинул колючие ветки шиповника и, взяв меня за воротник, подволок к себе. – Смотри!
На ветке, как раз в том месте, где она раздваивалась, крепилось гнездо со скорлупками от яичек. Они лоснились, покрытые небольшими серыми пятнышками. Судя по всему, жильцы уже покинули гнездышко, рядом висели клочья паутины, в которых запутались сухие листочки шиповника. Я попытался протянуть руку к гнезду, но Илюха остановил меня.
– Не тронь! – цыкнул он.
– Да ведь там нет никого, – удивился я.
– Ну и что? Они еще вернутся!
– Кто – они?
– Птенцы. Вырастут и вернутся домой. Тебя же домой тянет. Так и они, обязательно прилетят. – Он внимательно рассматривал гнездо, рукой удерживая упругую ветку. – Странная штука, – задумчиво сказал Илюха, – дом давно разрушен, а жизнь продолжается, вот теперь новые жильцы заселились. Выбирайся аккуратно.
Сунув находку в мешок с пустой бутылкой из-под молока, мы отправились домой. Гвоздь позвякивал о бутылку в такт ходьбе.
– Он еще и музыкальный, – улыбнулся Илюха и, что-то напевая, стал чеканить шаг, как бравый солдат.
– Илюха, птенцы правда вернутся? – не унимался я.
– Правда!
– А как же ты в город собрался из родных мест, вон птицы и те домой возвращаются?
– А я ненадолго, поживу там чуток, и обратно!
* * *Волчица не выходила из логова. Удача пока не оставляла Матерого, и он всегда возвращался с добычей домой, это значит, что у Волчицы будет молоко, а волчатам оставался шанс выжить. Волчица не подпускала его к приплоду, и он, повинуясь неписаным законам, оставлял добытое у логова, отдохнув некоторое время после длительных переходов, уходил обратно в лес. Его рейды в поисках пищи становились все длиннее, но, несмотря на это, он не рисковал приближаться к человеческому жилью. Еще свежи в памяти события годовалой давности, когда Матерый уходил от погони, и лишь только сильные ноги спасли ему жизнь. Но это в прошлом, а с февраля он, отделившись от стаи, уводил волчицу на новые угодья, подальше от тех мест, где властвовала волчья смерть. Он знал, что человеческое жилье не так уж и далеко. И там в достатке пищи. Но рядом с людьми – собаки, а это означало верную гибель для него и его потомства, и если он переступит запретную черту, ему будет несдобровать.
* * *Забежав на крыльцо, я сделал несколько глотков из ведра с колодезной водой. Вода, налитая до краев, заволновалась, мое отражение в ней стало растекаться кругами, принимая вид, будто в кривом зеркале. Я опустил лицо в воду, но, обжегшись, отпрянул от холодной поверхности и, покрякивая, стал растирать щеки. Потом, оглянувшись по сторонам и удостоверившись, что тетки нет во дворе, я быстро стащил рубашку и окатил себя по пояс ледяной водой. Дневная усталость быстро улетучилась.
– Это я тебе воду натаскала, что ли, плещешься на крыльце, как утка!
– Теть, я немного попользовался!
Накинув рубашку на мокрое тело, вошел в дом. Тетка сидела за столом, увидев меня, устало спросила:
– Утомился за день на солнце, есть-то будешь?
– А как же, – ответил я, – в животе вон урчит от голодухи. А ты чего, не будешь со мной, что ли?
Она молча встала из-за стола, поправила передник и пошла к печке. Картошка была еще горячая, и я, обжигаясь, лущил ее, пытаясь остудить, дул на картофелины. Тетка смотрела на меня, но на мое жонглирование за столом не сделала ни одного замечания, хотя в других случаях она всегда урезонивала пыл.
– Теть, случилось чо? – с полным ртом картошки спросил я.
– Да ты прожуй для начала, ешь, не болтай. Да ничего не случилось. Так, в думках своих. Вырос ты у меня, вон, большой какой стал. Еще немного, да не удержу тебя, мотнешь из деревни, молодежь нынче здесь не задерживается, все норовит в город уехать.
– Да не уеду я никуда, на кой мне этот город сдался!
– Это сейчас ты такой бравый, а потом нос по ветру, и поминай, как звали. А город, как трясина, засосет, и дорогу домой забудешь. Ты уж не бросай меня, ладно? – жалостливо пропела тетка. – Помру я одна-то.
– Да что ты, в самом деле, сказал же, не поеду в город.
– Ты уж помни, кто ты, откуда родом, где корни твои. Все в памяти держи, что бы ни случилось.
Я смотрел на тетку, мне почему так стало жалко ее, что подкатил ком к горлу.
– Я же не Сашка-карась, теть, ну хватит тебе тоску нагонять.
Сашка-карась – наш сосед. В двадцать лет уехал в город и лишь изредка наведывался домой. А когда женился, и вовсе перестал ездить. Но как-то в деревню все-таки заявился. Александр Петрович, как он себя называл, с собой на отдых привез жену, двоих малых детишек и новенький фотоаппарат «Зенит», который на кожаном ремешке торжественно висел у него на груди. Немного пообвыкнув, он стал захаживать в дома и, поделившись городскими новостями, предлагал хозяевам: «Давай-ка я вас щелкну. Все же память какая-то будет, да и по деньгам у меня дешевле, чем в любом ателье». Узнав, что услуги Сашкины не бесплатные, многие отказывались, ссылаясь на занятость. Но все же желающие нашлись.
В то время как Сашка занимался фотографированием, его женушка загорала на речке, устроившись аккурат напротив фермы. Но, конечно, не потому, что там стояла ферма, а из-за того, что песок там лежал чистый и берег пологий. Идут бабы на ферму, а Сашкина краля на песочке греется, в очках от солнца, ну и, как положено на пляже, в купальном костюме. Лежит целыми днями, только позы меняет. «Как же так можно, срамоту свою напоказ выставлять! – галдели тетки. – Неужели в городе так заведено, стыдоба-то какая!» Осуждение – это не притворство. Они искренне недоумевали по поводу поведения на людях городской дамочки. Как ни странно, стыдились они, а не городская особа. Так повелось с давних пор, смущение могло вызвать все, что шло вразрез с устоявшимися традициями или могло нанести нравственный вред, особенно неокрепшим детским душам.
А Сашка, разузнав, что возникла необходимость запечатлеть передовиков сельского хозяйства, да еще с этого деньжат поиметь, прописался на ферме. Докучал бабам с утра до вечера, прямо-таки работать не давал. В один распрекрасный день, остановив Людку Елохину, когда та грузила пустые бидоны из-под молока на телегу, Александр Петрович принялся ее уговаривать послужить фотографической моделью.
– Людмила, вы не представляете, какой оригинальный снимок мы с вами сейчас организуем. Вы, самое главное, естественно себя ведите, только бидоны в руки возьмите и мне улыбнитесь.
– Да времени у меня нет тут изгаляться перед тобой, бидоны ждуть, да и не в одежде я, – отвечала Людка, поправляя полы белого халата.
Кое-как уговорив ее, Сашка, сделав с десяток дублей, вконец уморил Людку своими экспозициями.
– Людочка, последний снимок, ну не сердитесь вы так, – извиваясь ужом, пел Сашка.
Людка пыжилась, таская бидоны, а Сашка, выбирая снимок в нужных ему ракурсах, залез на фермерскую ограду, по-ковбойски закинув за спину соломенную шляпу. И, устроившись поудобнее, принялся фотографировать Елоху. Все бы ничего, да в это самое время в загон на прогулку вышел бык-производитель Егор и, узрев неслыханную дерзость Сашки посягнуть на его территорию, легкой рысцой направился к нему, прицеливаясь в Сашкин зад, который свисал с перекладины прямо на уровне Егоркиных рожек. Удар получился несильным, потому как Сашкин зад оказался узким и уместился в самый раз между бычьими рогами. Опомнившись, уже на земле, Сашка первым делом стал искать фотоаппарат. Но его и след простыл. Людка, сперва сильно испугавшись, собралась голосить, но, увидев Сашку-карася целым и невредимым, с навозной маской на лице, принялась зычно гоготать, так, что на улицу высыпали все доярки. Карась ползал на карачках в поисках «кормильца» и, забыв про городское приличие, раздвигал руками навозные кучи.
– Чего ржете, деревенщина неотесанная, открыли свое хайло, дай вам волю над людьми поизмываться! – кричал он в отчаянии. – Совсем одичали здесь, ничего человеческого не осталось!
– Куды ж твоя интеллигентность делась, Карась? Никак, в навозе утопилась, – отвечала Людка. – Да ты лицо пойди смой, а то как тебя твоя краса целовать будет! Ведь побрезгует!
Отыскав фотоаппарат, Сашка помчался к реке в надежде освободиться от ненавистного грима.
– Ляксандр Петрович, погоди, предмет гордости забыл! – крикнула Людка, поднимая позеленевшую соломенную шляпу. – Солнце голову напечет!
– Да идите вы! – не оборачиваясь, цыкнул Сашка.
Окунувшись в воду, не снимая одежды, горе-фотограф кое-как отмылся, чертыхаясь, разложил одежду просушиться. Он уселся на горячий песок и принялся выковыривать из фотоаппарата инородное вещество. Приближалось обеденное время, и на поле к ферме потянулись бабы, погромыхивая ведрами.
Сашка, не желая попадаться им на глаза, юркнул в кусты репейника. Но в репейнике мелкая мошка облепила мокрую одежду горе-фотографа. Да, вдобавок, цепкие колючки впились в нее. Он выглядывал, чтобы оценить обстановку, но клиновидные листочки мешали ему, вконец разозлив его. Чертыхаясь, Сашка вылез из зарослей, спрятал за пазуху фотоаппарат, пошел к дому матери.
– Санечка, чаво случилось? – увидев его, спросила Куколка, которая, как нарочно, стояла у своего домика, опершись на изгородь.
– А то не видишь! Все-то вам надо знать, везде свой нос засунуть, – на повышенных тонах крикнул Карась. – Не пройти мимо! Обязательно человеку надо косточки помыть! А если кто живет лучше вашего, так вас завидки давят. Выжигать каленым железом надо ваше невежество деревенское!
– Это меня? Меня каленым железом, Санечка? – Куколка, надув щечки, с удивлением смотрела на Сашку и вдруг заплакала, как ребенок. Потом, вытирая слезы краем передника, отвернулась от Карася.
Но он равнодушно отвел глаза. Толкнув плечом калитку, забежал в дом, едва не сбив мать.
– Сынок, где тебя так угораздило? – удивилась мать.
– Да оставите вы меня в покое или нет! – крикнул Сашка. – Таращите глаза! Мокрого человека, что ли, не видели! Дикость какая-то! Необузданная деревенщина! На черта я сюда потащился! Говорила мне Галя, езжай, Саня, на курорт, сдалась тебе эта вонючая деревня, – повизгивал Карась.
Мать молча смотрела на Сашку, а тот в одних портках на коленях стоял перед раскрытым чемоданом, перебирая чистые рубашки.
– А я ведь по-доброму хотел, немного народ к культуре приобщить, уровень развития поднять, ведь ничего в духовной культуре не смыслят. Немытая Россия!
На следующее утро Сашка на подводе со своим семейством отбыл восвояси. Какой разговор у него состоялся с матерью, никто не знает. Только Пелагея в этот же день, после отъезда Сашки, при всех извинилась за поведение сына.
– Люди добрые, не серчайте на моего Саню. Чего он уж там, в городе, набрался, не могу понять. Образумится Сашка, время пройдет, образумится. Христа ради, не держите зла. – Она краешком передника промокнула влажные глаза и, окинув всех взглядом, низко поклонилась.
– Будя, Пелагея. Не в обиде мы на него, не бери в голову. Нечего спину попросту гнуть, – взяв ее под руку, сказал Блоня. – Ты не отгораживайся, заходи вечерком, чайку попьем, поговорим по-стариковски.
* * *Дома, наскоро поужинав, уставший, я завалился на кровать. Прокручивая увиденное за день, не мог никак заснуть. Ворочался с боку на бок.
– Чего ты не спишь, мне мешаешь уснуть, – ворчала тетка.
– Да что-то сон не приходит, – отвечал я.
– Не приходит, – повторила она, – давай-ка спи, угомон тебя возьми.
Я силился заснуть. Мысли одна за другой пролетали в моей голове, картинка за картинкой сменяли друг друга…
Мама сидела у моей кровати и напевала колыбельную:
Котя, котенька, коток,Котя – серенький бочок,Придет котя ночевать,Мое дитятко качать..Она гладила меня по голове и улыбалась. Волосы у нее заплетены в косу. Руки нежные, теплые. Но вижу, будто дом не наш, а тот, в котором мы с Илюхой сегодня были. Стены его разрушены, но внутри комната, в которой мы с мамой, не тронута. А мама говорит: «Люльку вот нечем закрепить».
И смотрит наверх. А там ни потолка, ни крыши нет. Говорю ей: «А зачем же люльку, я же ведь большой уже». А она меня не слышит. Думаю про себя, ведь у меня гвоздь кованый есть, им-то можно люльку закрепить. Мама встает.
– Ты куда, мама?
– Да пойду дверь проверю, закрыта ли, – говорит она. Кричу ей:
– Да нет там дверей, подожди, не уходи!
Вдруг просыпаюсь посреди ночи, на глазах слезы, тру их одеялом, хочется опять увидеть маму, сердце колотится, проваливаюсь в беспамятство…
* * *Волчата росли, но, по-прежнему, из логова они не выходили. Даже если кто-то из них пытался выбраться наружу, волчица пресекала эти попытки на корню. Уж больно много опасностей подстерегало их. Но любопытство с невероятной силой толкало их вперед. Их не пугали слепящий солнечный свет, неизвестные звуки. Неведомый мир манил. И только тогда, когда волчица стала уходить вместе с Матерым на охоту, появилась возможность ослушаться мать. Волчонок неуверенными шагами приблизился к краю логова, вытянул свою большую голову. Его задние ноги дрожали от напряжения. Незнакомые запахи хлынули на него. Он попятился, неуклюже сев, жалобно заскулил. Чутье подсказывало ему: то, что находится за пределами дома, не совсем дружелюбно к нему. Но матери рядом нет, и остановить волчонка некому, а братья и сестры только подпирали сзади. Приходилось выходить наружу.
Небольшая площадка у логова слегка утрамбована волчьими лапами. Первые шаги волчонка выглядели неуверенными, он вытягивал мордочку в поисках знакомого запаха. Лавина новых звуков обрушивается на него, отчего он теряется и, делая несколько шагов вперед, натыкается на сучковатую ветку, которая причиняет ему боль. Он теряет равновесие и, слегка поскуливая, валится на бок. Неуклюже встает, солнце, пробиваясь сквозь кроны деревьев, слепит, и он, закрыв глаза, направляется в заросли травы. На удивленье волчонка, трава оказывается мягкой, и он без всякого сопротивления движется вперед. Инстинкт самосохранения сдерживает его любопытство, и он возвращается.
* * *Продираю глаза, на улице кто-то громко разговаривает. Лучи солнышка пробиваются сквозь занавески. Это тетка о чем-то говорит с Васькой-моряком. Он стоит, облокотившись на изгородь, рядом телега с запряженной в нее пегой лошадкой. Васька громко смеется, в культе зажата папироска. Он периодически попыхивает ею, выпуская колечки табачного дыма, другой культей пытаясь отогнать дым от тетки. Потом, попрощавшись, бросает окурок, давит его носком сапога и лихо запрыгивает в телегу. Лошадь, почувствовав хозяина в телеге, рвет с места без команды. Васька пропадает в клубах пыли. Тетка смотрит ему вслед, качает головой, поправляет косынку и идет в дом. Васька-моряк моряком-то никогда и не был. Перед самим призывом в армию в метель попал, заплутал да руки себе отморозил, так, что оттяпали ему все пальцы на руках, взамен оставив уродливые культи. И все мечты о море, которыми он грезил, остались лишь мечтами. Но тельняшку, каким-то служивым подаренную, с себя не снимал. О море на дух разговоров не переносил. Деревенские об этом знали и, чтобы Васька не нервничал, таких бесед при нем не водили. Силы, несмотря на уродство, в этом мужике, как, впрочем, и дури, предостаточно. Однажды на спор со скотником мерялся силой с полуторагодовалым бычком и чуть не задушил его, хватанув своей железной хваткой за шею. Только вопли скотника привели Ваську в чувство. Красный, как рак, он, выпучив глаза, смотрел вокруг. А скотник, мгновенно отрезвев, бегал вокруг Васьки, боясь попасться под его горячую руку, и кричал:
– Остынь, Васек, остынь, говорю, чего творишь-то! В тюрьму ж за тебя сяду!
Боялся Васька только свою жену. Она, несмотря на свой тщедушный вид, держала его в узде. И, погуляв от души где-нибудь с мужиками, он, как нашкодивший кот, возвращался домой тише воды ниже травы. Но это не спасало его от возмездия. Он клялся, божился, что пить горькую больше не будет. А она, видя помятую физиономию Васьки, рыдая, кричала ему:
– Мало тебе, наверное, оттяпали клешни-то, надо еще поболее, чтобы стакан вываливался! Да рот твой поганый зашить! Сколько же самогонку жрать-то можно, бесстыдная твоя рожа!
И все это повторялось в следующий раз, и никто уже не верил, что Ваську можно перевоспитать. Но случилось непредвиденное, Васька бросил пить. Что произошло с ним и какая причина этому, в деревне сказать никто не мог. Только некоторые видели, что жена Васькина до этого события к Блоне наведывалась. Но Блоня молчал, не в его правилах о чужой жизни кривотолки разводить. Так и свыклись все, что Васька-моряк стал трезвенником.
В доме тетка подходит к иконе, крестится, читает молитву:
– Пресвятая моя богородица, спаси и помилуй, моли Господа Бога о нас. Прости нам согрешения вольные и невольные. Отведи от нас все напасти, не дай злому демону.