- -
- 100%
- +
стать. Если клоун грустный, значит, что-то с этим миром
не так...
Где-то рядом неожиданно ещё раз зазвучал надтресну-тый звонок. Верещал громко, долго, дважды повторяясь, сзывая зрителей и заставляя собираться с силами готовя-щихся к выступлению артистов.
Котов ещё раз взглянул в зеркало, опечаленно вздохнул:
— Этот сезон для меня последний. Всё. Пенсия. Больше не могу. Не хочу...
Вдруг наигранно ожил, разулыбался.
— Теперь Дон, рыбалка, книги. Или, может, махну
куда-нибудь в деревню. Я ростовчанин. Стану жить, где
мои старики похоронены. Это у тебя всё впереди...
Клоун критически осмотрел себя в зеркале. Растянул
по максимуму накрашенные губы. Поиграл ими туда-сю-да. Построил гримасы. Потрогал мешки под глазами.
Снова вздохнул. Его взгляд упал на красный кругляш, похожий на теннисный шарик, что лежал на столике.
18
Котов повертел его в руке, подумал... И решительно протянул Серёге.
— На-ка вот, на память. Это мой бывший клоунский
нос. Я с ним когда-то начинал. На фабрике игрушек за-казывал. Материал оцени! Мягкий, упругий. Этому носу
нет сносу! — Котов хихикнул собственной шутке. — А теперь, — клоун прикоснулся к своему носу картошкой. —
С такой носопыркой вообще придумывать ничего
не надо — только припудрить.
Серёга крутил шарик-нос и так и этак, не зная, как им
пользоваться.
— Всё просто. Смотри. Видишь разрез по центру?
Здесь специально немного по дуге вырезано. Теперь на-давливаешь там, где заканчиваются разрезы, и щель от-крывается, как ракушка. Вот сюда кончик носа и вставля-ешь. Можно подрезать, если жмёт. Тогда у меня нос был
как у тебя, так что, думаю, подойдёт. Цепляй, пробуй.
Серёга неуверенно чуть надавил, в центре шарика
приоткрылся овал. Надавил посильней, шарик открыл
зев, готовый откусить нос, который суют, куда не следует.
— Ну, давай смелей! — Котов замер в ожидании.
Серёга, прикрыв глаза, с величайшей осторожностью
сунул нос в шарик и отпустил. Ничего не случилось. Гиб-кая пластмасса, больше похожая на резину, мягко обняла
крылья носа. Красный шарик сидел как влитой: тряси
не тряси — не слетит.
— Ну? Что скажешь?
— Гдóдово! — Восторженно выдохнул Серёга. Получи-лось как-то в нос, словно у него насморк. Засмеялся сам
и насмешил Котова.
— Куда ты так напялил! Дышать-то чем собираешься?
Говорю же: на кончик!..
Серёга глянул в зеркало, ахнул! На него смотрело
смешное лицо с сияющими глазами и красным носом.
Он Клоун! И сомнений в этом быть не может.
19
— Дядь Юр! А можно я ещё приду?
— Давай, сынок! Как говорится, спешите видеть!..
Зычный голос инспектора в очередной раз огласил
закулисье:
— Все по местам! Даю третий!
Хриплая трель звонка снова заложила уши. Вскоре
цирк опять ожил музыкой, аплодисментами и смехом.
Серёга Кот, оглушённый событиями необыкновенного
дня, возвращался домой пешком, сжимая в кулаке самый
дорогой подарок, который когда-либо получал от жизни — клоунский нос.
Глава четвёртая
Кот не выпускал из рук красный шарик ни на минуту.
Даже ложась спать, клал его рядом с подушкой. Утром
первым делом проверял, не исчез ли он, не укатился куда
маленьким красным солнышком. Среди дня выкраивал
время, подходил к трюмо матери, где видел себя в полный рост и, нацепив нос, строил рожи, изучал своё лицо
и тело, меняя позы. Иногда выходило забавно, и Серёга
довольный, смеялся в голос, который тоже в этот момент старался менять: то басил, то наоборот пищал как
Петрушка.
Сегодня он собрался к Юрию Котову в Первомайский, который воронежцы называли каждый на свой манер: кто — садом, другие — парком, иные — сквером.
Он уже подходил к воротам центрального входа, где
рекламный щит с цирковыми афишами зазывал на представление. На одной из них был изображён клоун на ми-ниатюрном мотоцикле, а под ним разбегались озорные
буквы с текстом: «Весь вечер на манеже — Юрий Котов!».
Серёга невольно улыбнулся. Приятное тепло раз-лилось по сердцу, которое через секунду покрылось
ледяной коркой. Он и глазом не успел моргнуть, как
20
к нему подвалила кодла местных пацанов. Остановили, окружили. Что постарше сделал лицо бывалого урки, сплюнул под ноги Кота, растягивая слова, с угрозой
в голосе приказал:
— Десять копеек на ладонь! Быстро!
По спине Серёги побежали мурашки. Ноги вросли
в асфальт. Пацанские дворовые компании были в городе не новостью. На каждой улице, в каждом районе
была своя. Кот сейчас находился далеко от родной улицы и в чужом районе. Будь с ним Треска с Кузнечиком, хотя от последнего проку, как от гуппи в аквариуме со
скаляриями, которых Сашка Кузнецов разводил, может, и отбились бы. Хотя вряд ли. Всё точно было бы
ништяк, если бы рядом сейчас, каким-то чудом, оказался
Шурка Поляков. У того где-то здесь жил брат, и местную
шпану он знал. Из их компании Поляк был и побольше, и покрепче, и подраться мастак. А сейчас Кот стоял окру-жённый четырьмя пацанами, которые будут и постарше
его, и явно сильней.
Видя замешательство и испуг чужака, старший още-рился и сплюнул ещё раз.
— Ну долго ждать? Де на бо!
Эту словесную сокращёнку Кот слышал не раз, озна-чало: «деньги на бочку». Еле слышно пролепетал:
— Нету...
— А если найду?
— Ищи...
Его карманы профессионально вывернула опытная
рука. Денег и в самом деле не было. Откуда они у подростка, живущего с матерью от зарплаты до зарплаты, которая
ещё платит и за музыкальную школу.
Вместо мелочи из кармана выпал какой-то красный
кругляш.
— Это ещё чё за херня? — Заводила вертел незнакомый предмет, оценивая, не понимая его предназначения.
21
— Нос.
— Чё-о? Какой ещё нос?
— Клоунский. — Серёга быстро забрал красный шарик
и нацепил на нужное место. Взглянул на цирковую афишу
с Котовым, улыбнулся во всю ширь, растопырил руки
и, словив неожиданный кураж, отыграл репризу:
— Спешите видеть! Весь вечер на манеже клоун Сергей Котин! Опля! — И подпрыгнул, в конце расставив
руки, как цирковые после трюка.
Шобла рассмеялась. Главный удивлённо посмотрел
на Кота.
— Ты чё, циркач?
— Пока нет. Но обязательно буду.
— Кем, клоуном?
— Да! Клоуном.
— Во дура-ак!.. Пошли, пацаны, а то ещё укусит, делай
потом сорок уколов в живот от бешенства. Хм! Клоун!
Надо ж...
Компания, манерно, лениво шаркая подошвами, по-брела вдоль кованой решётки Первомайского сквера, по-смеиваясь и обсуждая случившееся. То и дело слышалось:
«Клоун, клоун...»
(отступ)
Они встретились как родные. Серёга по-прежнему ро-бел, но теперь смотрел во все глаза, чтобы не пропустить
ничего, в попытке понять, из чего состоит клоун.
На гримировальном столике Юрия Михайловича Котова Серёга увидел фотографии, на которые в прошлый раз
не обратил внимание. Теперь рассмотрел. Вот Котов в форме военного лётчика, в кожаном шлеме с защитными очками, со значком парашютиста на груди. А вот он же, только
в клоунском наряде, в окружении хохочущей детворы.
— Дядь Юр! Так вы лётчиком были?
— Был. Даже ордена с медалями имею. Как, наверное, и твой отец с дедом.
22
— Ни деда, ни отца я не помню. Мама о них ничего
не рассказывает. Может, и воевали.
Котов с сочувствием посмотрел на Серёгу. Хотя кого
удивишь безотцовщиной. Сплошь и рядом...
— Да-а, был лётчиком. Когда-то. Теперь вот клоун-пограничник. — Котов подмигнул своему тёзке Коту.
Но сделал это как-то невесело, хоть Серёга и попытался
расслышать в сказанном шутку.
— Как это?
— А вот так. Стерегу границу между добром и злом.
Между мудростью и глупостью.
Котов помолчал. Повздыхал. Было заметно, что его
постоянно что-то тревожит. Протяжно выдохнув, добавил, затихая голосом:
— Между радостью и горем. Смехом и слезами...
Понимаю, звучит пафосно, как в центральных газетах
на первой полосе, но это так.
Ещё раз вздохнул.
— Как дальше жить? А, Серёга?
Кот неопределённо пожал плечами. Чего печалить-ся — всё так весело!..
Глава пятая
Театр оперы и балета был от дома Серёги минутах
в десяти ходьбы, если напрямки. Бегом так и в пять можно управиться.
От музыкальной школы его обязали ходить в хор мальчиков, что организовали при театре. Без этого в графе «хоровое пение» стоял бы прочерк. А для блестящего музыкального будущего, которое прочили Коту, прочерки и плохие
отметки в планы не входили. Он уже думал об окончании
школы по классу баяна, чтобы потом поступить в музыкальное училище. Всё шло к этому. Так что, хочешь не хочешь, а пришлось впрячься в это странное хоровое дело.
23
Также обязаловкой было ходить по выданному або-нементу на лекции- концерты классической музыки в филармонию, что от театра в двух шагах. Центр города.
Удобно.
Сначала звучание симфонического оркестра с непо-нятными мелодиями показалось нудотой. Ну никак не
«Ой, мороз, мороз» или «По Дону гуляет казак молодой», которые любила петь мать, где и слова понятны и мотив
можно воспроизвести с ходу. А тут смычки по контраба-сам и скрипкам — туда-сюда, туда-сюда. Валторны с клар-нетами и другими духовыми сорок минут — «ту-ду-ду, ту-ду-ду». Глаза сами собой закрываются. Потом ничего, даже стало нравиться.
На хор в театр надо было ходить аж три раза в неделю.
Пропустишь — выговор! Сообщат в музыкальную школу, там втык. Хорошо хоть в филармонию по великим празд-никам.
С баяном можно, конечно, сачкануть, когда матери
нет дома. Но учитель, известный в городе баянист и педагог Ворсин Пётр Фёдорович, просекает мгновенно: сколько ты играл и усердно ли. «Разгильдяй!» — жутко обидно
звучало из уст этого уважаемого человека. Уж лучше бы
по горбу кулаком или ремнём по седалищному нерву, как
называла мать место ниже спины. Но Пётр Фёдорович
был не из таких. Его слова били посильней ремня.
Тем не менее времени погонять в футбол и на что-нибудь ещё хватало.
Частенько бывало, что в самый последний момент
мать из окна кричала: «Ты что забыл? Пора на хор!..»
Серёга спохватывался и, чтобы не опоздать, подры-вался в чём был к служебному входу в театр. Коридорами
выскакивал на мраморную лестницу, по ней вверх по
белым ступеням, и без стука, шмыг, в огромную залу, где
перед спектаклями распевались басы с тенорами и бари-тонами, а сейчас строем стоял тот самый хор мальчиков, 24
подобранный из альтов и тонкоголосых сопрано. Кот был
как раз в числе тонкоголосых, на которых более рослые
альты поглядывали свысока.
Прямо с развесёлого двора в своих пыльных разбитых
кедах, обтрёпанных дворовых штанах и потной руба-хе Серёга попадал в царство густо пахнущего мастикой
паркета, широких окон в тяжёлых вишнёвых портьерах, благоговейной тишины и какого затаившегося величия.
Вот сейчас это ВЕЛИЧИЕ появится и взглянет со своей
недосягаемой высоты на неопрятного дворового босяка
по прозвищу Кот.
Но появлялась Людмила Вениаминовна Стерина, хормейстер Воронежского государственного театра оперы
и балета, и своим грудным контральто начинала стыдить:
— Котин! Это уже не в первый раз! Вы представляете, куда приходите? Вам здесь что, стадион, цирк, балаган?
Не смейте больше в таком виде сюда являться! Больше
не пущу! Это храм! — она пафосно обводила стены руками, — Здесь люди молятся искусству! Займите пока своё
место и запомните мои слова!..
Серёга запомнил. Конечно, резануло, что цирк оказался рангом пониже театра, хотя ему казалось, как раз
наоборот. Он благоговейно провёл рукой по брючине.
В кармане бугорком нащупывался клоунский нос...
Здесь, в театре, всё было как-то не взаправду. Если
у героев бороды с усами, то обязательно наклеенные.
Если кого убивают, то потом «покойники» встают и кла-няются. Герой или героиня пылко признаются друг другу
в вечной любви, обнимаются, а потом за кулисами рас-ходятся в разные стороны с ненавистью в глазах. Они, оказывается, уже год не разговаривают друг с другом.
Странно всё это. А ещё храм! Кому тут молиться? В цирке
всё как-то честнее, насколько он успел заметить.
Среди сопрано Серёга Котин выделялся отменным
слухом и звонким, чистым голосом, поэтому Людмила
25
Вениаминовна ругать ругала, но ценила, а так бы уже давно выгнала, как многих его предшественников. Несмотря
на молодость, она имела несгибаемый характер, удиви-тельную стойкость и бескомпромиссность. Со взрослыми
и именитыми в нужные моменты тоже не церемонилась.
Мальчишки, которые томились в ожидании своей репетиции, неоднократно были свидетелями нелестных
оценок взрослых вокалистов театра. Звания заслуженных
и народных нисколько не смущали Стерину, которую
многие за глаза звали Стервиной. Некоторые подчас уходили с её репетиций, понуро опустив головы. Людмила
Вениаминовна могла подчёркнуто спокойно сказать, че-каня слова: «Слушать будут не ваше звание, а ваш голос, вашу партию, в которой вы безбожно перевираете ноты!
Римский- Корсаков в гробу переворачивается! Он бы вам
кухарку в жёны не отдал, не то, что «Царскую невесту»!»
Хормейстер не скупилась на оценки. Её побаивались.
И уважали...
А Кота всё-таки выгнали. Случилось вот что. Серёга, как известно, с клоунским носом не расставался. Он у него
был постоянно в кармане. Пришло время, и хор решили
задействовать в опере «Кармен». Инициатором была
Людмила Вениаминовна Стерина. Те, кто занимались
у неё дольше, уже пели в «Брестской крепости». И тут
новая опера.
Они, хор мальчиков, должны были выбежать на центр
сцены, изображающую площадь, поперебрасываться бу-тафорскими фруктами, овощами, пошалить, потом выстроиться и спеть: «Вместе со сменой караула бодро мы
идём всегда, но трубите веселее тра-та-та-та-та тра-та-та...». В это время на площади, по мизансцене, встречаются Дон Хозе с Кармен.
Дон Хозе — ни много ни мало Зураб Анджапаридзе. Народный артист СССР. Каким его ветром занесло
в Воронеж из далёкого итальянского Ла Скала — Кота
26
не интересовало. Но в театре, если даже шушукаться по
углам, всё равно получается громко. Вскоре и до него до-неслось, что дядя Зураб то ли ростом там не подошёл, то
ли ещё что. Коту такие тонкости были не интересны. Одно
он понял, когда вместе репетировали этот кусок спектакля: Зураб Иванович — дядька добрый и, судя по «шу-шуканью», невероятно талантливый. Театру несказанно
повезло. Голос у него был и правда, — заслушаешься, уж
в этом Кот научился разбираться. Одно его смешило.
Кармен, которой, говорят, в жизни было то ли шестнадцать, то ли двадцать лет, на сцене пребывала в теле тётки
ровесницы его матери. И её телеса даже перекрывали
немалые формы бригадира кондитерской фабрики Нины
Васильевны Котиной.
Зураб Анджапаридзе, даже в военных сапогах на высоком каблуке, был своей Кармен по плечо. Смешило Кота
и то, как Зураб Иванович пытался прятать появившийся
живот. Всё это смотрелось неубедительно по меркам цирка, где сплошь и рядом стройные акробаты, эквилибри-сты и даже жонглёры. Дядя Юра Котов, да, тот плотный
дядька. Так тому для смеха это впору. Нет! Было в театре
что-то неискреннее...
Так вот, что произошло. В день премьеры из костюмерной хору притащили ворох барахла, похожего на то, за что Серёгу гоняла Стерина. Она перешла на ты:
— Котин! Наконец, ты попадаешь в свою стихию. Вы-бирай. Вы все играете роль беспризорников или дворовых
итальянских мальчиков. Неважно! Мальчишки во всех
странах одинаковые. Облачайтесь!
Потом им намазали морды гримом, чтобы выглядеть
почумазей. Подошёл их кусок. Заиграла знакомая музыка, их вытолкали на сцену.
Всё это время Кот держал свой талисман — красный шарик, в руке. Карманов в его костюме оборванца
не оказалось. Когда начали перебрасываться бутафорией, 27
Серёга машинально нацепил шарик на нос, чтобы ос-вободить руки. Неожиданно он заметил, что массовка
улыбается шире обычного, хоровая пацанва откровенно
ржёт и у них всё валится из рук.
В Кота полетело много чего незапланированного, он
едва уворачивался. «Что происходит?..» По пути успел
взглянуть на Анджапаридзе, тот расплылся в улыбке, прижимая к себе Кармен. У той глаза были шире объятий влюблённого Дона Хозе. Подошёл такт вступления
мальчишеского хора. Кот повернулся лицом к дирижёру, Ярославу Антоновичу Вощаку, народному артисту, который много чего в своей жизни повидал. Но тот от неожиданности махнул палочкой мимо нот и ритма, что
неизбежно отразилось на великом произведении Жоржа
Бизе. Оркестр довольно заметно сбился. Сбился и маль-чишеский хор. Кто начал, кто опоздал, продолжая ржать.
Людмила Вениаминовна гигантской чайкой размахивала
руками в кулисах, готовая улететь от позора за тридевять
земель и столько же морей, включая высокие горы. Она
отчаянно пыталась спасти положение, подсказывая ритм.
Увидев красный нос Котина, хормейстер пришла
в ярость и сделала попытку вырваться на сцену, чтобы
в этот раз убить не какую-то там задрипанную Кармен, а негодного мальчишку, который вот так, в мгновение
ока, перевернул историю нетленки Проспера Мериме
и Жоржа Бизе.
Как закончился спектакль — Кот не помнил. Он не-которое время скрывался в кулисах. Потом его прята-ла массовка, которая и сама было не прочь выкинуть
что-нибудь подобное. Наконец, его привели к Зурабу Анджапаридзе. Тот, улыбаясь, поздравил с дебютом. Особо
поздравил с неожиданной находкой в мизансцене:
— Жаль, что многие к ней не были готовы, в том числе
и я. Но смешно! Надо закрепить. Зрители отреагировали, я слышал.
28
Закреплять не стали. Просто выперли Кота из театра
и запретили вахтёрам его пускать. В этот раз Людмила
Вениаминовна была непреклонной...
Руководству музыкальной школы преподнесли всё это
как сорванный спектакль, как небывалую хулиганскую
выходку ученика, явно будущего кандидата в уголовники...
Пётр Фёдорович с жаром хлопотал за Котина, который всё честно рассказал. В конечном итоге после долгих
дебатов, в графе «хоровое пение» вместо «гуся», то бишь
двой ки, поставили прочерк и оставили Кота в покое. Мать
не очень опечалилась, лишь для порядка пожурила, на-хохотавшись от души, когда сын показал ей всё в лицах.
Больше всего её позабавил красный клоунский нос...
Глава шестая
...Июнь пылал жарой. Плавил асфальт. Город изнывал
в ожидании спасительного дождя, а в небе ни тучки.
Каждый тополь в Воронеже оброс белым пухом, напоминающим то ли гигантскую фату, то ли разодранный
пакет аптекарской ваты.
Город за неделю поседел, словно пережил ещё одну
вой ну. Поседели и родители. Настал час пожаров, поджо-гов и взмыленных пожарных, которые мотались по дворам с лекциями и брандспойтами, туша всё, что горело
и дымилось. А горело всё сразу и везде...
Это был их пацанский час. Которого ждали год. Но
в этот раз всё превзошло их ожидания многократно.
За сплошной стеной тополиного пуха едва угадыва-лась листва. И это, подожжённое, с рёвом и гулом мгновенно сгорало, уносясь пламенем в небо, обнажая ску-кожившуюся листву, будто её в знойный день поразил
небывалый мороз.
Тополя в Воронеже ростом с пятиэтажные дома. Невероятные факелы, объятые пламенем!
29
Юные пироманы соревновались, — у кого пламя
выше! У кого гудит громче! У кого горит ярче! А рядом
иссушенные солнцем деревянные сараи, такие же жилые
бараки. И ни облачка на небе. Ни дождинки!..
По радио, телевидению, в газетах ежедневно звучали
грозные предупреждения. По городу с рупорами разъезжали спецмашины. Пожарные не смыкали глаз. Ми-лиция на мотоциклах с колясками в поте лица моталась
по дворам. Но всё это плюс родительские наставления
и запугивания скорее заводили воронежских пацанов, нежели останавливали.
Столкнулись непримиримые, несопоставимые июнь-ские величины!..
После обгоревших тополей Поляк, Треска, Кузнечик
и Кот с восторгом жгли пушистые залежи вдоль бордю-ров. Они напоминали длинные толстые бикфордовы шну-ры. По ним иногда огонь пробегал несколько десятков
метров. Больше всего нравилось палить пух, накопив-шийся в углах подворотен, в палисадниках, у деревянных
заборов и стен бараков. Наметённые сугробы высотою
в метр сначала с шипением, а потом с каким-то звериным
рёвом вспыхивали как порох, оставляя после себя ого-лённую черноту пустоты. Было в этом что-то заворажи-вающее, первобытное, превращавшее рассудок в ничто...
(отступ)
— Эгей! А вот и я! На манеже Сергей Котин! Спешите
видеть!
Кот, нацепив на нос красный шарик, резвился. Крутил
колёса, коряво переворачивался с рук на ноги, при этом
постоянно падал. Треска, Кузнечик и Поляк ржали, чем
подстёгивали неутомимого Кота выделывать всякие шту-ки, что приходили в голову. Получалось смешно.
Серёга в раже подцепил ладонями тополиный пух, что залежался в укромном месте. Водрузил его на голову.
Пред гоп-компанией предстал этакий одуванчик с белой
30
шапкой на башке и красным носом. Серёга раскинул руки, растопырил ладони и скорчил уморительную рожу.
Треска грохнулся на землю и задрыгал ногами. Кузнечик залился смехом и согнулся пополам. Поляк подкрался
сзади и чиркнул спичкой...
Смех прервался воплем. Шапка на голове Кота пыхнула. Огонь охватил голову, в очередной раз сжирая огненным смерчем всё, что могло гореть.
Запахло палёными куриными перьями. Кот помнил
этот запах: мать приносила кур с рынка и опаливала их
на газовой плите перед тем, как зажарить. Теперь жарили
его...
Поляк молотил что было сил по голове Кота. Треска
бросился помогать. Кузнечик испуганно заплакал, увидев, как заживо сгорает его друг. Как Лазо, о котором он
совсем недавно прочитал. Наконец, всё успокоилось...
Поляку без лишних слов предполагалось набить мор-ду, что по пацанскому закону было бы понятно, и что, благородно, по дружбе, предложил сам Поляк. Обошлись
словами, извинениями и клятвами в вечной дружбе...
Нина Васильевна Котина нависала над сыном с ремнём в руках со смешанным чувством справедливого негодования и с едва сдерживаемым смехом.
— Ну! Доигрался?!
Снизу на неё смотрело, сидящее на полу и шмыгающее
носом, испуганное существо с обгоревшими ресницами
и такими же покоцанными волосами с загнутыми вверх
краями. «М-да-а... Без парикмахера и стрижки под «ноль»
тут не обойтись» — Мать Серёги была в раздумье. — «Для
нормального дворового пацана это смерти подобно — за-клюют! Поди, объясни, что у него не лишай и не педику-лёз. Ни того ни другого отродясь не было!..»
Пахло от погорельца тоже так себе.
Смешил мать клоунский нос Серёги, который тот забыл снять. Она едва сдерживалась.
31
— Ну? И что мне с тобой делать, клоун погорелого
театра?
На неё из-под рыжих опалённых ресниц взглянули
глаза, полные слёз:
— Цирка.
— В смысле?
— Клоуны в театре не выступают...
Глава седьмая
Поезд перестуком колёс отмерял километр за кило-метром, стремясь в конечный пункт назначения, но ни
на сантиметр, не приближал Котина к самому себе.
Он по привычке перебирал в ладони клоунский носик, когда-то подаренный старым цирковым артистом Юрием
Котовым. Этот предмет для Котина — теперь тоже про-фессионального клоуна — давно стал талисманом, спутником жизни, оберегом и всем тем, чему люди так часто
поклоняются. Из рук он его почти не выпускал.
На манеже Котин не носил размалёванную маску.
Профессия наложила отпечаток — и гримироваться
не надо: странный меланхолик с грустными глазами спа-ниеля и поступками ребёнка. И на манеже. И в жизни...
Поезд укачивал. Красный шарик грел ладонь и успо-каивал. Глаза, смотрящие в окно вагона, слезились, то
ли от воспоминаний, то ли от слепящих бликов солнца, разгулявшегося в небе.
Голос соседа по купе вернул Котина на землю:
— Ты кто по жизни? — Соседу хотелось поговорить, скоротать время. Котину как раз наоборот. Он смотрел
в окно на проплывающие пейзажи. Привычно был где-то