- -
- 100%
- +
не здесь. Тянуло в облака. Ему бы лётчиком, а тут...
Сосед повторил вопрос:
— Так кто ты по жизни, если не секрет?
— Клоун.
32
— Понимаю. Мы все клоуны в той или иной степени.
Я серьёзно.
— Я и говорю серьёзно. Клоун. В цирке работаю. —
Сергей нацепил красный шарик на нос и взглянул на собеседника. — А так?
— Всё равно чё-то непохож. Лицо и глаза не те. Клоун
должен быть...
— Похож на придурка?
— Ну... что-то в этом роде.
— Тогда это, точно, обо мне. — Котин вздохнул и снял
с носа шарик. — Я придурок не на манеже. По жизни...
— Тогда мы все, точно, клоуны...
(отступ)
В последнее время его разрисованная жизнь дала
сбой.
Когда совсем становилось невмоготу, тоска ржавчиной
сжирала сердце, Сергей пытался себя хоть как-то разве-селить. Водружал красный шарик на нос и строил перед
зеркалом рожицы. Гримасы, которые когда-то в детстве
смешили, теперь превращались в печальные рожи с по-явившимися морщинами, напоминавшими трещины на
стенах старой цирковой гостиницы, оклеенных поли-нялыми обоями.
Трещины Котина заклеить было некому. Но он держался...
(отступ)
В первом браке семейная жизнь не задалась. Развали-лась. С женщинами, что потом встречались на жизненном
пути, тоже не складывалось. Виною всему был он сам.
В начале знакомств Кот любил каламбурить, неудержимо фонтанировать. Создавалось впечатление: он
человек- праздник, человек- шампанское! Через какое-то
время его женщины удивлялись: куда что девалось? Котин
резко замыкался. Молчал, блаженно улыбался. Был ровным, без эмоций. Он проваливался в себя, где ему было
33
уютно и спокойно. На вопросы: «Что случилось?» — смотрел с непониманием: «У меня всё нормально! Я всегда
такой...»
Это, в самом деле, было его нормальным состоянием, когда не надо было себя «заводить», настраивать на встречу с публикой, производить на кого-то впечатление. Он
предпочитал тихий блюз будней изнуряющему рок-н-роллу. Любил тишину. И одиночество. Ему не было скучно
с самим собой. Понимания своих нелогичных поступков
он не встречал у людей. Чаще всего у женщин. Не попа-дались такие. Пока не появилась Татьяна. Его Татьяна...
Первую жену, которая случилась на последнем курсе
циркового училища, куда он всё-таки поступил с пятого
раза, уже после армии, звали Снежана. Красивая такая, грудастая. Шумная. И в постели. И в жизни. Вся напоказ.
Этакий танк, который ежедневно давил Серёгу своей
обыденностью и приземлённостью.
Они с ней и её малолетним сыном чуть больше двух
лет прожили в её однокомнатной квартире на первом
этаже. Котин мечтал когда- нибудь поселиться в высотке
на последнем, поближе к облакам. Но они так и остались
на цокольном. Во всех смыслах. От земли так и не ото-рвались...
Она работала в парикмахерской, где они и встретились. Педагог Котина по жонглированию, Фирс Петрович
Земцев, был ещё и руководителем группы каскадёров
на «Мосфильме» Это сейчас там ассоциация и целая куча
профессионалов, а тогда каскадёрили в основном опытные цирковые. Земцев давал подзаработать и студентам.
Серёге предстояло мелькнуть в крохотном эпизоде. Ради
искусства он был готов на всё.
— На лысó! — Котин решительно подставил голову
и выпрямил спину.
Грудастая парикмахерша вскинула брови:
— Такую красоту!
34
Серёга за время студенчества отрастил густые русые
патлы, которые ему очень шли.
— Так надо. Я в кино снимаюсь.
— Вы, в кино? — Физиономия парикмахерши вытянулась, и она вся стала само почтение. — А вы кто?..
Так состоялось их знакомство. Которое постепенно
переросло в нечто большее. Сначала она подкармливала
бедного студента, приглашая в гости. Потом он и глазом
не успел моргнуть, как оказался в её постели, а перед
окончанием училища и в ЗАГСе.
Чтобы наладить контакт с ребёнком Снежаны, которая уже побывала замужем, он решил использовать «би-тую карту» — нацепил носик. Взъерошил волосы и сказал
мультяшным голосом Карлсона:
— Привет, малыш!
Снежана осклабилась, раскатисто рассмеялась, а её
сын испуганно прижался к бедру мамы и... заплакал.
Котин замер в недоумении.
— Ну... Я так не играю! Малыш плачет, варенья нет.
Я тогда полетел назад в цирк!..
Это был первый в его жизни случай, когда ребёнок
испугался клоуна. Со временем понял почему...
— Кот! Ну что ты, как малое дитя, всё время ле-зешь обниматься! Ты же взрослый мужик! — Снежана
отодвинула Серёгу от своей пламенной груди. — Платье
помнёшь!
Котин в очередной раз потух взором, опустил руки.
— Это лучшее лекарство от одиночества. И холода.
— А меня ты спросил, нужно мне твоё лекарство?
Я ничем не болею.
— Душа должна греться. А это лучше делать вдвоём.
Так теплее...
Сергей взглянул в глаза той, которая по факту была
ему женой, и ничего там не увидел. Понял, она ждёт окончания их очередного странного разговора.
35
— Ты просто... — Котин сделал паузу, подбирая максимально безобидные слова, наконец нашёл: — Очень
взрослая...
Далее он сказал вообще что-то непонятное:
— Жаль, что ты не слышишь музыку моих мыслей...
Снежана сконвертировала его слова в доступное ей:
— Зато я каждую ночь слышу музон твоих снов: всхра-пываешь, вскрикиваешь, постанываешь... Сплошной по-хоронный марш!
— Так звучит мой осенний блюз!..
— Кот! Когда ты бросишь эту заумь?
— Когда Заумь бросит меня...
— Что ты на меня так смотришь?
— А куда мне ещё смотреть?
— Смотри в окно.
— Смотрел. Там тебя нет...
Они отдалялись всё дальше и дальше. Последней
каплей оказался тот памятный разговор, когда они вернулись с гастролей домой. «Танк» пошёл в лобовую атаку:
— Когда ты, наконец, меня возьмёшь с собой на манеж? Я тоже хочу!
— И что ты там будешь делать?
— Тебя украшать, себя показывать. — Видимо, кто-то, кто был восхищён её формами, сказал, что она будет
украшением в любом цирковом номере, и она поверила.
— Тебя показать — да, есть на что посмотреть. Я-то что
буду делать рядом с тобой? Мне показать нечего, я людей
смешу. И тебя, судя по всему, в последнее время. — Котин
прозрачно намекнул на их семейные отношения. Через год
после свадьбы, когда он выпустился из училища и поехал
на свои первые в жизни гастроли, Снежана как с цепи сорвалась. О её загулах и изменах шептались все вокруг. Кот
мужественно терпел сколько мог, но был уже на пределе.
Сегодня Снежана схватила Серёгу за грудки и требовала немедленного решения.
36
— Я тоже хочу, чтобы на афишах писали моё имя.
Рядом с тобой, крупно: «Сэ.Котин и Сэ.Котина». А? Смо-трится? Звучит?
— Ну да. Прям как на воротах мясокомбината. Или
скотного двора...
— В смысле? — Дородные груди Снежаны заколыха-лись в негодовании. — Поясни!
— А ты напиши на бумажке и внимательно прочти.
Только ударение правильно поставь. Я-то ещё ладно —
«Сэ.Котин». Но ты сама себя назвала.
Снежана возопила:
— Давно хотела тебе сказать! Не я скотина, ты скот
безмозглый! Клоунишка задрипанный! Был бы хоть
каким- нибудь воздушным гимнастом или канатоходцем, а то людям и сказать нечего — сочувствуют! Всё! Хватит!
Вали из моего дома!..
Глава восьмая
В этот раз на репризу «Чехарда» в манеж высыпа-ло более полусотни детей разного возраста. Билетёры
не смогли остановить эту стихийную лавину, к тому же
Котин сделал им знак: «Пусть — справлюсь».
Кое-как исполнив клоунаду, смысл которой практически потонул в непоседливой массе, Сергей громко
спросил:
— А хотите, я покажу вам цирк и всё, что в нём есть?
Детвора дружно закричала: «Да-а!..»
Котин выстроил детей длинной цепочкой, приказал
чётко следовать за ним. С манежа они пошагали вверх по
лестнице к галёрке, а оттуда в фойе цирка второго этажа.
Экскурсия началась...
Где-то там, на арене, грохотала музыка, слышались
аплодисменты. А эта стихийно организованная толпа детей, руководимая клоуном, заглядывала в каждый уголок
37
фойе. Котин всё время рассказывал что-то удивительное, учил обращать внимание на простые вещи, которые
в обыкновенной жизни мало кто замечает. Он показал
затерявшуюся в укромном уголке паутину, где жил паук.
Сочинил по ходу историю, похожую на сказку. Подвёл
детей к огромному запылённому стеклу циркового фойе.
Нарисовал на нём каких-то неведомых добрых созданий, называя их друзьями. В разбитом угловом стекле нашёл
дыру, которая в полный стеклянный рот улыбалась им.
И напоследок показал детям радугу. Она после первого
весеннего дождя сияла сочными красками точно напротив цирка. Все прилипли к стеклу, расплющив носы, вглядываясь в небо и разноцветную дугу, опоясавшую город.
Потом эта процессия потянулась из фойе за кулисы, где шла будничная цирковая жизнь, кипучая, озабоченная
представлением.
С появлением этой неожиданной делегации всё
смешалось, сбилось с темпа, захромало. Униформисты
не знали, как выносить реквизит, чтобы никого не травмировать. Инспектор манежа метался по закулисью
и тихо, чтобы не пугать детей, высказывал Котину претензии. Артисты пытались протиснуться через гомо-нящий детский табор к выходу на манеж, рискуя туда
опоздать.
Огромная, плохо управляемая галдящая ватага старалась заглянуть во все уголки, мешала представлению, громко выражала свои восторги и задавала сотню вопросов в секунду.
Инспектор манежа, чертыхаясь и делая страшные
глаза «экскурсоводу», разрывался между манежем и за-кулисьем, едва контролировал небезопасную ситуацию, которая так стихийно возникла.
Подошла очередь клоунской репризы.
Инспектор возопил:
— Котин! На манеж. Реприза! Этих куда?
38
— Со мной...
Клоун скомандовал детям выстроиться по одному
и шагать за ним.
Когда эта живая цепочка стала появляться на манеже, вопли и аплодисменты родителей оглушили подкуполь-ное пространство. Их дети по команде клоуна то приседа-ли на корточки и шагали гусиным шагом, то изображали
обезьян и скакали по манежу, то становились на четвереньки и рычали тиграми, то лёгким бегом по кругу
и взмахами рук изображали птиц. Все были в восторге!..
Неожиданных партнёров Котина пришлось долго
рассаживать по рядам, с трудом находя их места. В зале
царила радостная суматоха. Родители не могли выудить
с манежа своих детей. Те категорически не желали возвращаться в прежнюю жизнь, собираясь навсегда остаться
в этом волшебном круге, зовущемся цирковой ареной.
Наконец, всё вернулось на круги своя. Представление
окончательно потеряло свой привычный темпоритм. Инспектор манежа не нашёл ничего лучшего, как объявить
антракт.
За кулисами разразился скандал. Котину столько на-говорили нелицеприятного, сколько он не слышал за всю
свою жизнь.
— Это же дети!.. — Всё, что смог он сказать в своё
оправдание.
Ко всему прочему в этот час на представлении оказался директор.
— После представления ко мне!..
Не сняв костюм и грим, Котин постучал в директорскую дверь.
Тот долго ругал. Точнее, пытался.
— Вы сорвали представление!..
Котин переминался с ноги на ногу, вздыхал, беспо-мощно улыбался. Тихо, едва слышно повторил фразу, сказанную ранее инспектору манежа:
39
— Это же дети!..
— Это — цирк! — грозно парировал директор, имея
в виду, что их предприятие есть зона повышенной опасности и посторонним за кулисами делать нечего.
— Я и говорю: цирк... — с прежней улыбкой почти
прошептал Котин.
Глядя на лицо в клоунском гриме, фигуру, по-детски
беззащитную, директор вдруг осознал: всерьёз он ругать
Котина не может. В словах стоящего сейчас перед ним
человека были какие-то невероятные сила и правда, которые перевешивали все доводы. Директор только и смог
сказать:
— Уйдите с глаз моих!..
Дверь тихо закрылась. Лицо руководителя циркового
предприятия вдруг перекосила странная гримаса: то ли
он собирался рассмеяться, то ли расплакаться. Он так
и застыл с этим выражением, глядя в окно, где почки
на деревьях наливались весенним соком, а бездонное
синее небо Божьей благодатью...
Глава девятая
И всё-таки он тогда поступил в цирковое училище.
С пятой попытки. После армии. Когда уже и надежд
не осталось, потому что вступительные экзамены уже
закончились. Пока оформлял гражданские документы, собирался устроиться в Воронежскую областную филармонию жонглёром, чтобы нахлебником не сидеть
на шее у матери — все сроки вышли. Тем не менее набрал-ся храбрости, поехал в Москву, заявился в конце августа
к директору циркового училища Волошину Александру
Маркиановичу и упросил того устроить просмотр.
Курс на эстрадное отделение, куда входило и отделение клоунады, был набран. А на физкультурно-акробатическом (ФАО), которое позже переименуют
40
в отделение цирковых жанров (ОЦЖ), случился недобор.
Двое поступивших забрали документы. Вот и решили
взглянуть на нового абитуриента, который уже был знаком некоторым педагогам своей настырностью.
После просмотра Котина Волошин спросил педагога
по жонглированию Земцева:
— Ну, Фирс Петрович, что скажешь?
— А чему я могу его научить? Он уже всё умеет.
— Тогда берём сразу на второй курс. — Подвёл
итог Волошин, ткнув пальцем в грудь Котина. — Начинай учиться, по ходу сдавай экзамены. И чтобы всё
по-взрослому! Смотри мне! Зачислен пока с испытатель-ным сроком...
(отступ)
Котин решил напоследок ещё раз пройти комбина-цию, которая пока никак не удавалась. Куража себя и ду-рачась, нацепил клоунский нос и стал из последних сил
добивать непокорную жонглёрскую вариацию. Настен-ные часы училища уже давно отмерили полночь.
На балконе второго этажа, который по периметру
опоясывал так называемый квадратный манеж, вот
уже полчаса незаметной тенью стояла Антонина Парфентьевна Майхровская — заведующая учебной частью
эстрадного отделения и клоунады. Худющая, строгая, энергичная. Казалось, что она существует одновременно во всех уголках циркового училища. Где бы ты ни
оказался, она тут как тут. Когда Майхровская ездила
домой отдыхать и ездила ли вообще — никто не знал. Её
можно было встретить в восемь утра где-нибудь в танц-классе, куда она заглядывала, проверяя, кто в очередной
раз проспал аттитюды с балансе. Поздними вечерами
она совой летала по кабинетам и учебным манежам, гоняя студентов, решивших продлить дневные репетиции. Крику было много, но в её голосе звучала безгра-ничное уважение профессионала и спрятанные тёплые
41
материнские нотки. Студенты эстрадного отделения
и клоунады за глаза звали её Пантомима Портвейн-тьевна, а все вместе взятые уважительно и любя — наша
Парфуша...
В этот раз на месте ночного преступления был застукан Серёга Котин. Он уже, валясь с ног, готовился было
сделать последний бросок, как перед ним мелькнула ноч-ная тень и звонкий голос сотряс кубатуру зала, увешан-ную трапециями. От неожиданности даже показалось, что
зашевелилась уставшая за день красная акробатическая
дорожка. Вздрогнули гимнастические брусья. Отозвалась
струной туго натянутая проволока- канат. Сонные фонари
ночного освещения очнулись и стали светить ярче. Всё
ожило и напряглось.
— Ты чего здесь делаешь в такую позднь? Тебе дня
мало?
— Жонглирую. Пытаюсь придумать номер.
— Это дело твоего Земцева. Хотя... молодец, если сам
тоже думаешь. Как говорится, одна голова хорошо... —
Парфентьевна укротила децибелы, стала разговаривать
с Котиным не как с нарушителем распорядка учебного
дня, а как человек с человеком.
— Ты почему на ФАО, а не на клоунаде, у Бреева?
— Куда взяли, туда и поступил. А кто такой Бреев?
— Твой папа!
— У меня никогда не было папы. Только мама, в Воронеже.
— Теперь будет... Посмотрела я тут на тебя с небес.
Не первый день наблюдаю. Жонглируешь ты хорошо.
По трюкам даже виртуозно, ничего не скажешь. Но
у меня впечатление, что это не твоё. Жонглёр — это
энергия, огонь, страсть! И не только на манеже, но
и в жизни. Жонглёр — это не жанр. Диагноз! У тебя
же булавы летают, будто в невесомости. Бабочками
порхают. Спят. Ты с утробы матери — лирик! У тебя, 42
как у Пьеро, в глазах слеза! А это уже — Её Величество
Клоунада. Здесь надо глубоко. Через сердце и душу.
А не через крашеный нос и дурацкий колпак, как многие думают. У настоящего клоуна смех только через
слезу...
Котин измученными руками прижал булавы к мокрой
груди.
— Может, я такой номер и делаю...
— Вряд ли такой номер будет иметь успех. В цирке
людям нужен праздник. Маскарад. Карнавал. Но обязательно через смысл. А меланхолию нужно будет прятать так, чтобы никто её не заметил. Но почувствовал!..
Вот когда не ты будешь плакать на манеже, а люди
в зале, только тогда можешь считать, что стал тем, о ком я сейчас тебе втолковываю. На это у тебя уйдёт
не один год. Скорее всего — жизнь. Вся, до последнего
дня. А до этого тебе ещё предстоит стать калекой... —
Парфентьевна сделала паузу. Взглянула на Котина, который смотрел на неё во все глаза, не понимая. Улыбнулась, пояснила:
— Не в прямом смысле, конечно. Нужно будет пе-режить не одну трагедию в жизни, чтобы это отразилось в твоём творчестве на манеже. Плата за умный
смех — всегда одиночество. Жизнь и судьбу не сыгра-ешь, каким бы ты великим актёром ни был. Только через
обожжённую кожу. Наживую...
Майхровская жёстким, цепким взглядом окинула
стоящего перед ней, по сути, мальчишку, обнимающего
булавы.
— Ты готов?
Котин задумался. Потом упрямо посмотрел на Майхров скую и уверенно кивнул.
— Смотри! В эту ночь ты, возможно, сделал самый
трудный выбор в судьбе. Учти — это навсегда. До конца
твоих дней...
43
Глава десятая
Котина, к его великой радости, перевели на отделение
клоунады. Наконец, сбылось! Земцев всё понял. Не посчитал это предательством. До выпуска он так и остался
педагогом Котина по жонглированию.
Серёга с упоением стал заниматься пантомимой
у Ильи Григорьевича Рутберга, где быстро приобрёл
профессиональную пластику. Стирая подошвы, стара-тельно барабанил степ у Михаила Сергеевича Михайлова.
У других педагогов осваивал технику речи. Обожал уроки
сценического движения. Отводил душу на занятиях по
вокалу. Изучал многое такое, о чём ещё недавно и поня-тия не имел.
Ему вспоминалось, как ещё недавно они всем курсом
посмеивались над немощными студентами эстрадного
отделения, когда те спускались со своего второго этажа
к ним на манеж заниматься акробатикой, гимнастикой
и жонглированием. Хохотали над их хилыми неуклюжи-ми телесами, пока будущих артистов цирка не пригласили
на просмотр, где те же самые хиляки, вдруг преобразив-шись, лихо танцевали степ, играли на музыкальных ин-струментах, показывали пантомимы, профессионально
пели и читали произведения на недоступном уровне.
И они, цирковые, в одночасье зауважали эстрадников.
(отступ)
Борис Александрович Бреев, пойдя на поводу у Котина, создал ему образ Пьеро и попытался было сделать репертуар. Больше двух реприз не придумалось.
Балахон Пьеро мешал исполнять акробатические трюки. Медлительный образ не позволял развивать темп
реприз. Стоило увлечься, образ рушился. Выходило
странно, скучно и неубедительно. Они зашли в тупик.
Бреев предложил взять партнёра: «И реприз будет больше, и образ легче создать, и играть в паре можно ярче
44
и шире». Сергей наотрез отказался. Тогда решили, что
образ нужно искать менее театральный: почти без грима, только подчёркнутая тёмным карандашом вырази-тельность глаз, чуть вскинутые в удивлении брови, слегка выбеленное лицо. В костюме тоже минимум деталей: эластичные брюки, рубашка с широким воротом апаш, рукава чуть длиннее локтя. Всё сдержанных тонов, но
достаточно контрастных с ковром манежа. На ногах
клоунские ботинки «бульдожки», но не огромных раз-меров, а ближе к своему, чтобы не терять пластику в походке. Вырисовывался образ этакого обыкновенного
парня с улицы, доброго, трогательного, лирического
с грустинкой. Котин с Бреевым засучили невидимые
рукава. Дело пошло…
(отступ)
...Мать была в отчаянии. Он приехал к ней на ноябрь-ские праздники в Воронеж, чтобы хоть несколько дней
побыть вместе. Она всплеснула руками:
— Подумай, сынок. Ведь всю жизнь придётся без угла
цыганить, бродяжить. Да и что это за профессия — клоун!
Люди будут смотреть на тебя как на какого-то блаженного, смеяться, пальцем у виска крутить. Вот баян — другое
дело. На свадьбах был бы первым парнем. Учеников бы
набрал, как твой Ворсин. При деньгах и уважении. Сыт, пьян и нос в табаке. С баяном всю жизнь в белой руба-шечке, а не как мы на фабрике в замызганных халатах
и с руками, которые не отмоешь. И не с чемоданом в руке
по вокзалам, как бездомный бродяга. Подумай, сынок!
Ведь ещё не поздно...
(отступ)
В один из дней он посмотрел программу в воронеж-ском цирке. Не впечатлило. Душа просила чего-то иного, что словами пока не могла объяснить. Ничего, кроме
предчувствия и томления духа в том месте, где жила та
самая душа, в данный момент не было, а была какая-то
45
тяжесть. Которую можно только выгулять, чтобы отпу-стило. Старое средство. Проверенное годами...
Он решил пройтись по местам детства.
От цирка напрямик — улица Пушкинская. Через
два квартала его музыкальная школа. А вот и балкон, на котором они стояли с Петром Фёдоровичем, смотрели на цирк, и он тогда сказал слова, какие Котин ещё
не слышал от взрослых...
Вперёд триста метров, и родные стены из красного
кирпича. Бывшая школа № 38, где он, Серёга, проучился
с первого по седьмой класс.
Котин погладил шершавую стену. Та отозвалась старой историей...
Вспомнилось ярко, зримо, до такой степени осязаемо, что перехватило горло. Стыд через годы ожёг кипятком.
Стало муторно. Тошно...
Ранние утренние уроки пятого «Д», ещё недавно про-ходившие в сумраке, с прибавлением светового дня, всё
меньше нуждались в электрическом освещении. Весна
набирала соки, и солнечные дни становились длиннее.
На перемене она, дежурившая по классу, встала
на парту, чтобы выключить свет. Он, Серёга Котин, озорной дворовый пацан, оказался рядом. Она потянулась
к выключателю. Из-под её школьного платьица выгля-нули смешные байковые трусы. Он, толком не сознавая, что делает, взял и сдёрнул их вниз...
Класс звонкими, неустоявшимися голосами ржал та-буном лошадей.
Она стояла на парте. Маленькая. Растерянная.
В огром ных очках на некрасивом лице. Она не плакала.
Она замерла...
Заплаканная мать Серёги умоляла оставить его, без-отцовщину, в школе...
Через несколько дней Анна Александровна, их классный руководитель, поставила Веру Боеву (так её звали) 46
у чёрного прямоугольника учебной доски. Она снова
стояла бледная, трепещущая, с короткими косичками.
И снова было ощущение, что её огромные очки с тол-стыми линзами и были её лицом. Именно это и помнил
Котин всю жизнь...
Анна Александровна, пунцовая от негодования, что-то
говорила. Потом подняла его, подозвала к Вере и заста-вила извиниться перед ней и всем классом.
Ему было стыдно ещё тогда, когда это случилось. Он
никак не мог забыть трепет и ужас, стыд этой девочки, который её испепелял перед открытыми ртами одно-классников, изрыгающими смех. Она стояла на парте
униженная. Недоступная. Одинокая. Выше всех...
Ах, как ему было жалко её тогда! И как он её ненави-дел за слабость! За эти дурацкие трусы, которые висели
у неё на угловатых коленках. За нелепые очки в половину
лица. За эти огромные подслеповатые глаза, увеличен-ные диоптрией. И он ржал вместе со всеми. Может, даже
громче всех...
Сейчас класс напрягся. Он подошёл к доске. Вера стояла, опустив глаза. Она ничего не ждала. Может, только