- -
- 100%
- +
одного, чтобы это всё скорее закончилось. Котин подошёл
к ней почти вплотную. Посмотрел сверху вниз. Её голова
была на уровне его груди. Он видел редкие белёсые волосы, разделённые пробором на два ряда, заканчивающиеся
жидкими косичками. Сердце его ударило куда-то в под-бородок, обожгло жалостью к ней и презрением к себе.
И он сделал то, что потом не могли объяснить ни
взрослые, ни он сам.
Котин расстегнул ремень. И решительно опустил свои
штаны вместе с трусами вниз...
Ему впервые в жизни было необыкновенно легко!
Свободно. Он словно сбросил груз этих нескольких дней, пока на педсоветах и родительских собраниях решалась
его школьная судьба...
47
Кто-то хохотнул, но это скорее было похоже, что
человек поперхнулся. Класс погрузился в звенящую тишину. Анна Александровна, прижав руки к груди, стояла
истуканом, не зная, что делать. Сидящие за партами
с вытянутыми лицами замерли. Как замерло время, от-считывая мгновения жизни и будущую судьбу каждого
из их пятого «Д»...
Вера, подняв голову, посмотрела на Котина сквозь
толстые линзы. Он впервые рассмотрел её глаза. Они
были синие- синие! Как два кусочка весеннего неба, за-глядывающего сейчас в школьные окна. В её глазах, уве-личенных этими дурацкими очками, не было ни обиды, ни злости. Было что-то иное. Очень важное. Чего Котин
ещё не ведал. Не пережил...
Вера опустила руки и... медленно подтянула к животу
Котина всё, что он приспустил к своим коленям.
Он так и прошёл к своей парте с не заправленной
в брюки белой рубашкой, поддерживая штаны...
Он её провожал до дома пару раз, неся портфель. То
ли хотел как-то искупить, то ли понять что-то. То ли...
У неё, оказывается, была только мама. Ничего о своей
однокласснице он толком так и не узнал. Зачем?..
А потом Вера перестала ходить в школу. Всё быстро
забылось. Жизнь потекла рекой, у каждого своей.
Где-то через месяца два, перед самыми каникулами, когда солнце светило в полное небо, в класс вошла запла-канная Анна Александровна.
— Вера Боева умерла...
(отступ)
Собрав нехитрый скарб студента, Котин с сумкой через плечо, как с тем чемоданом, о котором говорила мать, решил добраться до вокзала пешком. В этой жизни кани-кулы короткие...
Выходя из подъезда старого, ещё довоенного дома, не удержался, обернулся напоследок. За последние годы
48
двор сильно изменился. Коммуналки с гужевым двором
давно снесли. Спилили, выкорчевали их тополиный сад.
От его детства не осталось и следа. На освободившееся
место воткнули две серые пятиэтажки. Бывший, некогда просторный, двор скукожился, потерял горизонты
и саму суть двора. Его дом остался в одиночестве. Такой
же жёлтый, сколько он его помнил. В солнечную погоду
похожий на квадратный апельсин или такое же солнце.
В непогоду — трёхэтажная ржавая замухрышка, дожива-ющая свой век...
Полуоткрытая, обшарпанная временем и непогодой
подъездная дверь от налетевшего ветра чуть качнулась, приоткрылась шире, словно на прощание попыталась
улыбнуться или что-то сказать чёрным провалом беззу-бого старческого рта. Кот поднял воротник и заторопил-ся, чтобы не влететь в остывший подъезд и не стать гладить до боли, до сердечного спазма, с детства знакомые
стены. «С прошлым надо прощаться легко! С прошлым
надо прощаться легко!» — как мантру повторял он одно
и то же, идя улицами детства. Но облегчения не приходило. Скорее наоборот. Где-то там, в стенах их двушки, осталась постаревшая мать. В гулком одиночестве вечного
ожидания...
«Вот и становлюсь я постепенно калекой...»
Осень хлестала холодом по щекам. Оставшиеся листья
вперемежку с первым снегом жёлтым вороньём взви-вались в небо и опадали скукоженными кукурузными
хлопьями на поседевший асфальт...
Глава одиннадцатая
— Послушайте, Котин! Я не знаю, кто вас там после циркового училища оформлял в Главк, но это никуда не годится! — Директор хмурился и старался быть
весьма деликатным, что ему с трудом удавалось. — Вы
49
понимаете, зрители в один голос говорят одно и то же —
не смешно! Может, вам в театр перевестись? Клоун должен быть смешным! Иначе зачем всё это? Что у вас за репертуар такой? Кто вам его делал?
Разговор был до предела неприятный.
Жизнь в последние годы круто изменилась. Всё вокруг, в одночасье, стало плоским, скудоумным. Телевидение, кино, видеофильмы — сплошь мордобои, пошлые анекдо-ты, примитивные сценки. Ушли настоящий тонкий юмор, доброта, душевность. И это случилось так быстро, что Котин не успел и глазом моргнуть. Его творчество, глубокое
и направленное на созидание человеческой души, стало
вдруг никому не нужным хламом. Лишь иногда он слышал
слова поддержки, на которые и опиралась его душа.
После «общения» с директором хотелось сжаться
в комок, как в детстве, когда Котин по утрам оставался
один на один с тенями, шорохами, странными звуками
в коммунальной квартире, где никого не было. Он лежал
под одеялом, укрывшись с головой, задыхаясь от страха, боясь высунуть нос.
Странное, непонятное слово «работа» забирало тогда
по утрам всех взрослых, раскидывало детей по яслям, детским садам и прочим углам, куда удавалось их пристроить. Котина не пристраивали. Мать Серёги считала
это предательством. Да и ближайший детсад был на краю
земли. Опять же, за него надо было платить деньги, которых, сколько он себя помнил, всегда не хватало.
В обед мать прибегала с фабрики, что была недалеко.
Кормила. Гладила по голове, наспех целовала и бежала
назад на проходную, чтобы не опоздать к концу перерыва.
Ела ли она сама, Серёга никогда не думал.
Со временем страхи ушли. Он пересилил себя, научился дружить с невидимыми существами, живущими рядом. Его перестали пугать шорохи, движущиеся картинки
на выщербленных стенах, которые порождал старинный
50
раскидистый тополь за окном. Иногда в ветреную погоду
он стучался в давно некрашеные рамы, словно просился в гости. В эти моменты Серёге до слёз было жалко
несчастное дерево, которое, в отличие от него, никуда
не могло сбежать...
Играя с самим собой и с тем, что его окружало, он
всем напридумывал имена. Невидимки оказались не такими уж и страшными. Даже наоборот. И потом можно
было всегда, закрыв глаза, улететь куда-нибудь высоко-высоко. Даже на луну, которая иногда светила в полную
силу в его окно, не давая спать. На ярком диске чернели
какие-то загадочные пятна, и казалось, что луна улыбается ему. Было даже весело...
Котин после разговора с директором шёл в гостиницу
в разобранном состоянии. Анализировал. И не находил
покоя. Его привычный мир пошатнулся, потерял точку
опоры.
Небо неожиданно прохудилось, будто решило окончательно доконать. Зонта, как всегда, не было. Сергей, пытаясь себя взбодрить, изобразил, что открыл зонт.
Подумал и рванул в облака. Пробив их, встретился с солнцем, купаясь в его лучах.
И так ему это явственно представилось, что он едва
не оторвался от земли с поднятой рукой. Встречные ша-рахнулись...
Сергей замер. Это же реприза! А что, если от этой жизни, которая в последнее время стала его заедать, каждый
раз в конце представления улетать в купол? И не возвращаться до следующего раза...
Реприза сложилась в несколько минут. Это именно то, чего не хватало в его репертуаре! И масштаб! И Смысл!
Котин со всех ног рванул назад в цирк...
(отступ)
Пыл молодого клоуна несколько угас, стоило репер-туарному отделу Главка задать ему вопросы. Как будет
51
выглядеть тот самый дождь? Естественно, дождь должен
выглядеть естественно. То есть с купола льётся вода. Куда?
Правильно — на манеж. А там кто? Верно — артисты со
своим реквизитом, тигры с клетками и прочими животными. Если бы дело происходило в коллективе «Цирк
на воде», тогда все проблемы отпали бы сами собой. Лей, не жалей!..
Чего Котин только не предпринимал, чтобы осуществить свою мечту. Но каждый раз, когда он приезжал
в очередной цирк на гастроли, инспекторы манежа за-рубали идею появления в программе такого гéмора
на корню. Да и канцелярия Главка не давала разрешение
на использование этой репризы и всей сопутствующей
машинерии канцелярии небесной. Нужно было обе-спечить исполнение «сухого закона», то есть ни капли
на манеж! Тогда со скрипом, но хоть как-то может об-суждаться сама идея воплощения этой бредовой идеи
в жизнь.
Котин извёлся. С кем ни заговаривал, натыкался
на стену непонимания и скепсиса.
Он давно придумал душещипательный сценарий. С ве-ликими трудностями приобрёл реквизит — разноцветные
детские зонтики. Сделал на заводе и провёл испытания
на нагрузки большой зонт, на котором собирался улетать
в купол. Инженеры из технической лаборатории выдали
соответствующие документы. Было всё. Кроме дождя...
И вот однажды Котин встретился с цирковым Кули-биным, техническим гением — Владимиром Ивановичем
Попазовым, в прошлом воздушным гимнастом и не только. О его родителях и брате ходили легенды. А об их изо-бретениях не говорили только глухонемые, да простится
сие сравнение. Весь реквизит они разрабатывали исключительно сами. Десятки оригинальных аппаратов артистов, что теперь на манежах страны и мира — их рук дело.
И вот пришёл час Сергея Котина.
52
Владимир Иванович внимательно выслушал стена-ния молодого клоуна. Оторвав кусок от рулона алигни-на, которым Котин снимал грим после представления, сделал какие-то зарисовки и пометки, понятные только
одному ему.
— Послезавтра поговорим...
Через два дня на столе клоунской гардеробной расте-лился ватман с чертежами и описанием подвески будущей
аппаратуры с сечениями, расчётами, максимальными
нагрузками.
Выходило, что, не торопясь, подвесить «поливалку»
можно будет часа за два-три, в зависимости от купола, колосников цирка и загрузки на них конкретной цирковой программы. Снять и того меньше. «Карманный
вариант» — так окрестил его Владимир Иванович.
Многие цирки страны строились в основном по опре-делённому стандарту. Но Попазов учёл и все неожиданности, которые могли бы встретиться на пути «дождя». Ему, воздушнику, за пять десятков лет работы в этом жанре
колосники цирков были известны как никому другому.
В своей конструкции он обязан был соблюсти главные
условия: струи воды ни в коем случае не должны попасть
на аппаратуру воздушных гимнастов, страховочные лонжи, тросовую оснастку номеров и особенно на электроо-борудование цирка.
— Значит, так! Нужно будет опускать «мелиорацию»
ниже прожекторов и располагать максимально узко, чтобы сократить зону рискованного земледелия... тьфу, ты! — пространства. — Попазов, рассуждая сам с собой, вовлекал в проблему и Котина. — Выходит, на всё про
всё, у нас должно получиться чуть больше двух метров
в диаметре, лишь бы ты смог влететь с зонтом в середину
колосников.
— Узко, Владимир Иванович! Что это будет за дождь?
Кто меня в этой водосточной трубе увидит!
53
— А тебе нужен Ниагарский водопад? Будет тебе водопад, не делай скорых выводов. Через неделю подготовлю
макет, испытаем, увидишь. Надо пока клеёнкой разжить-ся или брезентом, да пошире, чтобы манеж не мочить.
Попазов не обманул. Через шесть дней, в выходной, когда программа не работала, они с Котиным забрались
на купол. Подвесились споро и легко. Сергей даже засо-мневался, что эта конструкция серьёзная. Вся подвеска
на хлипких тросиках. Кольцо из тонкой трубы, по кругу
которой едва заметные отверстия, смотрящие не вниз, а в стороны. «Интересно, как из этого будет литься
вниз? — Подумал Котин. — Лейку и ту нужно наклонять»
Здесь же на колосниках — пластиковая канистра с водой, крохотный электромотор для нагнетания давления
в трубу, электрозапитка, идущая вниз к манежу.
— Ну что, идём вниз, смотреть на дождь...
Попазов взял в руки пульт. Нажал волшебную кнопку.
На куполе что-то едва слышно зажужжало и... Из-под
купола полились струи воды. Они падали на полинявший
брезент, который отыскался на складе цирка. За пять минут эксперимента брезент намок совсем немного. Котин
был несказанно удивлён, что из таких тоненьких отвер-стий могли рождаться такие брызги! Диаметр дождевого
кольца, в котором собирался работать Котин, оказался по
факту метра четыре, если не больше. Сергей был на вершине счастья. Сбылось!
— Я почему отверстия сделал сбоку. Во-первых, при
давлении они расширяют диаметр охвата. Во-вторых, когда заканчивает работать мотор, вода не выливается, как могло бы быть, если лейка наклонена строго вниз.
— А как вам удалось сделать такие толстые струи?
Я думал, их не будет видно.
— Всё рассчитано. Это оптический обман. Пока они
летят сверху, их освещают прожектора, вот они и кажут-ся настоящим ливнем. В пушках будет ещё эффектнее.
54
Осталось сделать техпаспорт — и работай. Купайся в лучах славы и дождя...
(отступ)
И это день наступил.
Владимир Иванович Попазов разработал ещё одну
важную техническую деталь в репризе Котина. Разноцветные детские зонтики парашютиками слетали с купола
в нужное время, словно по взмаху волшебной палочки.
А точнее, по мановению руки униформиста, находящегося
в это время на куполе. Просто вытягивался тонюсенький
тросик, на который колечками крепились зонтики.
Р-раз! И цветастая десантура освобождалась от плена.
Паря над ареной, под гром аплодисментов, медленно падала на манеж в объятия клоуна.
Тотчас появилось у Котина прорва друзей, которые
хором утверждали, что они всегда в него верили! Сколько лестного он услышал в адрес своего, вдруг ставшего
ярким, таланта!
И лишь скромный труженик манежа, заслуженный
артист РСФСР Владимир Иванович Попазов, стоял в стороне и улыбался, подмигивая Котину. Уж он-то знал цену
словам и настоящему дождю, орошающему цирковой
манеж, называющемуся пóтом. И мечтой...
Глава двенадцатая
Котин только что отработал репризу «Булавы». Вошёл
в клоунскую гардеробную, смахивая пот и чертыхаясь.
В сердцах жёстко поставил чемодан на пол. Помотавшая-ся по городам и весям фибра от удара то ли скрипнула, то
ли вскрикнула. Кот опомнился, вслух попросил у ни в чём
не виноватого чемодана и его содержимого прощения.
Погладил крышку: «Реквизит-то тут при чём?!..»
Настроение было ниже плинтуса. Реприза который
день не шла. Какое представление он уходил под жидкие
55
аплодисменты или, как в таких случаях говорили его сотоварищи: «Под стук собственных копыт».
По темпоритму реприза стояла в программе явно
не в том месте. И ведь не передвинешь. Номера сплошь
установочные, реквизитные. Какая уж тут театрализация, когда вокруг тебя суета! Униформисты, которые спешат
водрузить в центре манежа аппарат гимнастов. Турнисты, подтягивающие полиспасты, пробующие на натяже-ние тросы. Всё это мечется, размахивает руками, перего-варивается, а ты в скрещении двух прожекторов на краю
манежа, на коленях, в статике что-то там сокровенное
пантомимой пытаешься поведать зрителям. Сейчас бы
выйти, громко и смешно покомандовать процессом, подгоняя всех по-клоунски. Хорошо бы с портфелем под
мышкой и со свистком во рту, как это делали уже не раз
многие традиционные клоуны. Этакий Начальник, су-ровый и властный. Сколько здесь можно было бы использовать смешных «корючек»! Прошло бы «на гром».
Но стиль его клоунад совсем иного толка. Да и образ
романтика- меланхолика «не от мира сего» не впишет-ся в эту конструкцию. А менять себя совсем не хочется.
А может, и не можется...
Теперь вся надежда на «чехарду», когда манеж запол-нят дети и он, Котин, будет с ними творить смех. Скорее —
улыбку. У взрослых. А потом, во втором отделении, его
триумфальная реприза «Зонтики» — битая карта! Вот где
душа отдохнёт. Успокоится до следующего представления...
Сергей взглянул в зеркало. Смахнул салфеткой вы-ступивший пот. Только что отработанная реприза, где
он жонглировал «конфликтующими» булавами, каждый
раз сжирала силы, выжигала эмоциями. А в ответ — три
хлопка.
«Что-то не так! То ли со мной, то ли с этим миром...» —
Вспомнились слова Юрия Котова, сказанные много лет
назад.
56
Взгляд упал на деревянную коричневую рамку, стоящую на гримировальном столе. Она обрамляла газет-ный текст. Там, на фото, он с зонтом, улетающий под
купол цирка в струях дождя. И трогательный заголовок
статьи: «Клоун! Возвращайся!..» Внизу подпись иници-алами: «М. К.»
В одном из провинциальных городов, несколько лет
назад, о нём написала то ли очерк, то ли развёрнутую ре-цензию молодая журналистка, та самая «М. К.». Написала
так, как никто о нём не писал никогда. Это была не статья.
Это были его мысли, озвученные чужим человеком. Его
жизнь!..
Некоторые коллеги, видя эту рамку с текстом, часто
ухмылялись:
— Что? Холишь- лелеешь сиюминутную славу?
Некоторые, образованные, садистки переходили
на латынь:
— Сик трансит глориа мунди! Так проходит мирская
слава...
— Никакой славы нет, так что и проходить нечему! —
Обычно огрызался Котин. Усмешки коллег царапали, били по самолюбию...
Эту рамку он держал под руками для двух случаев.
Первый — когда совсем скисал. Когда вера в себя, в свой
путь, в правое дело исчезали, как утренний туман над
Доном, куда он по косогору сбегал на рыбалку с дере-венскими пацанами. Второй — когда «сердобольные»
коллеги с кривыми улыбками брались утешать или того
хуже — критиковать, советовать поменять отживший
архаичный стиль его клоунад. Тогда он, уставший от объяснений и полемик, просто совал им в руки эту статью, где всё было давно объяснено вместо него...
До выхода со следующей репризой было ещё минут
десять. Котин поправил грим. Взял в руки рамку, вчитал-ся. Невольно улыбнулся.
57
«...Клоун вышел на манеж с небольшим чемоданом.
Огляделся. Встал на колени. Положил чемодан на ковёр.
С нежностью погладил крышку. С великой осторожностью приоткрыл её, заглянул внутрь. Улыбнулся. Оттуда ударил луч света. Зал затаил дыхание. Отзвучавшие
аплодисменты предыдущему номеру птицами улетели
в купол, где теперь затихли, спрятались среди разноцвет-ных прожекторов, стальных тросов цирковых аппаратов, затаились в ожидании, как письма «до востребования»
на почте.
Клоун медленно, с трепетом извлёк из чемодана белоснежную булаву в красном маленьком жабо. Затем
вторую с таким же, но синим воротничком. Булавы с жаром прижались друг к друг другу. Любовь окрыляет. Они
летали из руки в руку Клоуна, кружились вокруг него
в радостном танце Любви. Вдруг из чемодана ракетой
вылетела ярко-красная булава в чёрном жабо. Она тут же
попала в руки Клоуна. Булавы замелькали в стремитель-ной яростной круговерти.
Красный «разлучник» явно претендовал на внимание
булавы с жабо такого же цвета, всячески отбивая против-ника в синем воротничке.
В один момент Красный подло ударил Синего снизу.
Тот подлетел чуть ли не к куполу цирка и рухнул на ковёр...
Красный победитель увлёк обретённую подругу в чре-во чемодана. Световой луч медленно погас...
Клоун склонился над поверженной булавой. Синий
лежал без чувств. Клоун с сочувствием погладил его без-дыханное остывающее тело.
Вдруг из недр чемодана снова ударил луч. Ярче преж-него. Оттуда медленно явилось сияющее розовым кольцо.
Оно попросилось в руки к Клоуну. Кольцо летало над
Клоуном, перекатывалось по его плечам, нежно каса-лось кистей его рук. Булава с синим воротничком неожиданно ожила. Клоун соединил Кольцо с Булавой. Они
58
прижались друг у другу. Кольцо обвило булаву и закру-тилась на её талии как хулахуп. Они обрели друг друга!
Теперь они соединены навеки! Настоящая Любовь вновь
восторжествовала в этом жестоком мире...
Какая досада, и моё личное разочарование, что лишь
немногие поаплодировали, поняв суть и аллегорию репризы. А другие, — их сегодня, к сожалению, большин-ство, — безучастно смотрели на манеж или проговорили
с соседями. Зачем им вместо ожидаемого смеха какие-то
там вздохи, театральные переживания. Для них увиден-ное — слишком тонкие материи, которые предлагает
неоспоримо талантливый клоун Сергей Котин.
К счастью, его реприза «Зонтики», которой он заканчивает своё выступление, не оставляет никого равно-душным. В ней цирковой художник говорит о высоких
смыслах, о морали, великодушии Человека. И снова —
о Любви!..
Прежде чем я опишу эту, с моей точки зрения, выда-ющуюся клоунскую репризу, позволю себе порассуждать
о таком явлении в искусстве, как клоунада.
Клоуны, в основе своей — пересмешники, сатирики, обличающие пороки мира. Недаром скоморохи повсе-местно были гонимы. Существовал даже царский указ
о запрещении скоморошества на Руси.
Мы подчас не замечаем, что смеёмся над собой. В любой репризе клоунов, где надменный Белый унижает Ры-жего, прикидывающегося простаком, так или иначе, существует подтекст, намёк, обращённый в шутливой форме
к зрителям. Клоуны пропускают через себя, через свои
образы, главные чаяния человечества, завуалированные
шуткой — оставаться теми самыми Человеками. Людьми!
С моей точки зрения, репертуар клоуна Сергея Котина являет собой проявление наивысшей цирковой фи-лософии. А его трогательный образ в какой-то степени
можно сравнить с высшим проявлением христианской
59
духовности — с известными блаженными, прославивши-мися подвигом юродства.
Такие клоуны (их крайне мало!) сознательно отме-тая праздный успех у публики, очень деликатно, тонко, чаще намёком, обличают наш мир в ханжестве, равноду-шии и лжи. Таких артистов, с их философией, системой
взглядов, вряд ли может ожидать шумный успех. Они
стоят особняком. Публика, приходящая в цирк, желает
беззаботно смеяться, отдыхать, а не вникать в сложную
философскую суть окружающего мира. А жаль! Цирк —
место магического круга, где сходятся все точки земного
бытия. Цирк — это круглая многогрань...»
— Хм! Круглая многогрань. Как хорошо сказала! Ёмко
и точно. — Котин в очередной раз улыбнулся. За газетными
строками явно скрывался умный тонкий человек. Сергею
тогда, помнится, в период острого одиночества, вдруг нестерпимо захотелось познакомиться с этой журналисткой.
Сначала он долго не решался, потом, под конец гастролей, бросился на поиски. И... опоздал. В редакции ему сказали, что «М. К.» по заданию информационного отдела уехала
в другой город. В процессе беседы перед ним вдруг стали
извиняться за «блаженного и юродивого». С готовностью
сообщили, что автор статьи, Мария Кольцова, понесла су-ровое наказание за «поповство и пропаганду религиозного
культа». Проглядели! «М. К.» объявлен выговор...
— Вот дураки!.. Однако как быстро меняется время.
Ещё совсем недавно крестины ребёнка и походы в храмы
на Пасху карались. Сейчас — пожалуйста...
Котин прислушался к происходящему на манеже. Номер турнистов привычно «рвал зал»! Вот-вот и финал. Но
пару минут ещё есть. Он вновь углубился в чтение.
«...Клоун заканчивает своё выступление репризой
„Зонтики“. Сразу скажу: это удивительная клоунада, вы-зывающая тихий восторг и такие же слёзы! Сколько здесь
сокрытой доброты, любви, незащищённости...
60
Артист выходит на манеж и с улыбкой раздаривает
детям разноцветные надувные шарики. У него остаётся
в руках всего лишь один. Последний. Вдруг раздают-ся оглушительные раскаты грома, свист ветра, всполо-хи молний. Начинается буря. С купола льёт настоящий
дождь. Клоун пытается спасти шарик. Тот мечется в его
руках. Стихия готова вырвать шарик из рук, но промок-ший клоун в отчаянии прячет его на груди под широкую
рубашку. Делает шаг, поскальзывается в луже и падает
на живот. Шарик лопается. Дождь заканчивается. Клоун
медленно поднимается на колени. Достаёт из-под рубашки останки погибшего шарика. В отчаянии опускает
глаза и руки. Вдруг из зала на манеж выбегает девочка
и протягивает клоуну шарик, который он перед этим ей