Та...

- Да.

- Вот это помощь так помощь… Годоны сами разбегутся, наверное… Или передохнут от смеха. Я-то думал это будет выглядеть как крестный ход. Святая, посланница Бога – такая нам нужна. А тут приедет обыкновенный закованный в железо латник…

- Какая тебе разница? Ты же хотел, чтобы она появилась – пожалуйста. А еще она должна будет привезти обоз…

- Ты что, Рауль, в своем уме?! – вскинулся Жан Орлеанский. - Сам-то веришь в то, что говоришь? Крестьянская девчонка привезет нам обоз? Поведет в атаку солдат? Вы там с ума все посходили что ли?

Де Гокур ничего не ответил. Не потому, что обиделся на горячие слова Орлеанского бастарда, а потому что задумался и вообще не знал, что ответить ему. Но и Бастард погасил свою горячность, подумав, что решения в этом вопросе принимал отнюдь не де Гокур. Через пару минут, успокоившись, он спросил:

- Сам-то ты что обо всем этом думаешь?

- Не знаю, что тебе сказать, Жан… - понуро ответил де Гокур. – Я давно перестал верить в сказки и чудеса. Я верю только в то, что вижу, знаю, что можно потрогать руками.

- Значит, ты не веришь ей?

- Ты не дослушал. Дело не в верю-не верю.

- А в чем? – так же мрачно спросил Жан.

- В том, например, что ты встретил меня в воротах и принялся расспрашивать о ней. И в том, я уверен, что ее уже наперебой обсуждают в городе. Разговоры о ней не заменяют людям еду, но позволяют сопротивляться голоду и страху. Она дает надежду, понимаешь?

- Которая быстро обернется отчаянием…

- Это зависит от того, Жан, как мы все воспользуемся ее появлением.

- От того, удастся ли протащить в город хотя бы часть обоза, вот от чего это зависит.

- Да, и от этого, если смотреть на дело узко… Что, совсем уже плохо?

- Это пока еще не настоящий голод. Но каждый мешок зерна и каждая свинья, которых удается доставить в город, теперь на вес золота. Последний раз такое удалось неделю назад. Магистрат потихоньку опускает руки… Пока хоть какая-то провизия осталась, они с Сентраем в качестве посла отправили письмо герцогу Бургундскому с просьбой принять капитуляцию. Счастье еще, что Бедфорд решительно воспротивился этому. Он не собирается отдавать свою добычу бургундцам, а так вообще… Из хороших новостей только то, что бургундцы обиделись на англичан и ушли. Но недели через две-три можно ожидать, что многие из орлеанцев сами захотят открыть ворота, пусть и англичанам.

- Да, никакая верность не может сопротивляться голоду бесконечно… Жан… ты будь порадушнее что ли с этой девочкой. Уверен, по крайней мере в первое время, она точно поднимет дух горожан. Даже если с обозом ничего не выйдет. Не стоит ожидать от нее чуда, но даже одна небольшая и не Бог весть какая важная победа усилит наши позиции. Прими ее получше, словом.

- С дамами я всегда вежлив, был бы толк с этого.

- Но, Жан, только не нужно ей лезть под подол, ладно? Тем более она в мужской одежде…

- За кого ты меня принимаешь? – усмехнулся Жан.

- Вот за того и принимаю. Нам может пригодиться эта девочка. Вполне может. Но как все это повернется, зависеть больше будет не от нее и не от короля, а от нас. Понимаешь?

- Не понимаю.

- Все ты понимаешь… Я расскажу тебе о наших планах, а сам вернусь в Блуа. Оттуда мы выступим к Орлеану.

- Что, прямо через англичан? – с удивлением, как на сумасшедшего посмотрел на Гокура Жан.

Но и де Гокур посмотрел на Жана, словно тот был скорбен разумом:

- Ты тут недоедаешь, что ли? Или на баб весь извелся? Совсем головой усох…

- Так что? – уже с обидой спросил Жан.

- Пойдем через Солонь. С обозом. Попробуем доставить на лодках часть хотя бы, если река позволит. Если получится, то переправим в город все и сами переправимся. Вы должны подготовить переправы, лодки и должны быть готовы встретить нас…

***

Апрель 1429 года, замок Анжер

- Здравствуйте, Иоланда, - расплылся в улыбке молодой герцог Алансонский. – Вы все хорошеете.

- Не разучился улыбаться и делать комплименты? – доброжелательно улыбнулась в ответ герцогиня.

- Почти разучился. Но для вас готов улыбаться всегда.

- Не грусти, Жан. Все твои трудности – временные.

- Нет ничего более постоянного, чем временное, Иоланда, - печально произнес Жан Алансонский. – Очень, знаешь, неуютно чувствовать себя нищим.

- Хочешь попросить в долг? Ты знаешь, я никогда бы не отказала ни твоему отцу, ни тебе, но сейчас и у меня не простые времена… Тебе известно, на что я трачу деньги… Словом, все свободные средства мне нужны самой, Жан…

- Я знаю, Иоланда, - снова очаровательно улыбнулся герцог. – За ними и приехал.

- Ты от его величества?

- Да. Орлеанское предприятие обойдется недешево.

- Это уж точно.

Герцогиня Анжуйская задумчиво склонила свою голову, похоже вспоминая что-то или размышляя о чем-то важном. А Жан Алансонский, приняв, видимо, ее задумчивость за сомнения, бодро и решительно произнес:

- Уверен, все получится, Иоланда. Средства, что ты вложишь в это дело, окупятся сторицей. И риск минимальный…

Герцогиня Анжуйская укоризненно покачала своей еще вполне прелестной головкой, и теперь ее улыбка была грустной, зато более настоящей:

- Жан, неужели ты думаешь, мне жалко денег?

- Нет, конечно, Иоланда, - смутился герцог, - Я знаю, что…

- Я их всех до последнего денье готова отдать своим детям, если они им нужны. Был бы от этого толк.

- Почему ты сомневаешься, Иоланда? Мы уверены в победе!

- Кто мы, Жан?

- Да все почти!

- При Азенкуре нас было в три раза больше, и все были уверены в победе. И при Вернёе10 тоже. Ты помнишь Вернёй?

- Не вспоминай, - поморщился герцог.

- Тебе было пятнадцать? Твое первое настоящее большое сражение могло стать последним. И тебе повезло, что ты остался жив и всего лишь попал в плен… А сейчас что? У нас и близко нет той армии, что была при Азенкуре и Вернёе! А вся ваша уверенность – пустое мальчишечье бахвальство, я его столько раз уже слышала.

- Но сейчас как раз войско поведут не мальчики, а девочка. Теперь у нас есть она!

- Она… Ты часом не влюбился в эту девочку?

- При чем здесь это, Иоланда? Ее нам сам Бог послал, это точно! Ее же проверяли церковники и… посмотри, как люди верят ей! Они готовы идти за ней!

- И ты готов?

- Конечно! Я ее видел, говорил, она… Она, кстати, не так проста, как кажется и умна. Или это и правда ей Бог помогает.

- Или дьявол, - усмехнулась герцогиня.

- Почему ты так, Иоланда? Ты ей не веришь? Почему тогда раньше молчала?

- Да нет, верю, Жан… Я и сама Карлу советовала это. И деньги ты ему отвезешь… Вместе отвезем… Так ты думаешь, она может что-то изменить?

- Она уже изменила.

- Да, возможно, ты прав… И все же не переоценивай ее. И не ставь на нее все, что у тебя осталось, это мой совет тебе. Считай, материнский… Так что? Король все-таки решился отправить ее в Орлеан?

- Не просто отправить. Отправить во главе войска! И с обозом для города.

- Что ж… Пусть ей сопутствует удача.

***

Апрель 1429 года, Блуа, герцогство Орлеанское

- Ну, что тут у вас, Жан? – спросил, слезая с коня и бросая поводья слуге, Амбруаз де Лоре. – Готовы выступать?

С де Лоре у д`Олона всегда были ровные отношения. Близкие по возрасту, занимающие при короле похожие места и имеющие при дворе один, примерно, вес, они тем не менее никогда не враждовали и хоть были не близкими друзьями, но приятелями вполне.

Королевский двор всегда делился на группы влияния, фракции и изменчивые альянсы по интересам. Принадлежность к одним из них определяла и личные отношения между людьми. Д`Олон знал, как и все, что де Лоре входит в группу придворных, возглавляемую Ле Масоном и дю Шателем, и близок к герцогине Анжуйской, но так как сам он ни в какую придворную группировку или клан не входил, то и не принимал участия в их вражде, сохраняя, так сказать, нейтралитет. Это избавляло его от утомительной и скучной, на его взгляд, суеты и позволяло выбирать врагов и друзей, не соотносясь с политическими раскладами.

- Не готовы, Амбруаз, - ответил д`Олон. – Ждем еще Сентрая и обещанные три десятка коров. Ну и Гокура, собственно. А еще ждем денег, разумеется.

- Сентрай уже на подходе, он прислал гонца к королю. Коров гонят, на днях будут у вас. Про Гокура не знаю, но человек ответственный, точно не опоздает. А деньги… Деньги – это беда, как всегда. Но, думаю, и это решится.

- Тогда препятствий больше нет. Кроме англичан, естественно.

- Ну а как наша девочка, Жан? – спросил де Лоре, убавив голос. - Никто ее не обижает?

- Обидь такую… - усмехнулся д`Олон. – Она сама кого хочешь обидит.

- Это хорошо. Покажешь мне ее как-нибудь… Да, а армия у нас не то чтобы очень большая…

Большая, не большая, но войск в Блуа, по оценке д`Олона, собралось прилично, никак не меньше трех тысяч человек. Это со всеми: слугами, маркитантами, проститутками, священниками…

Последних было немало, пара десятков, а то и больше. И их всех под опеку взял Жан Паскераль. Девушка попросила изготовить еще одно знамя, вернее хоругвь, со Спасителем, вручила ее Паскералю и приказала регулярно собирать всех священнослужителей под этим стягом и совершать службы.

Священники ее слушались беспрекословно, пели свои гимны, исповедовали и причащали солдат, если кто хотел. Не исповедовавшихся и не причастившихся солдат она к хоругви не допускала, чем, как показалось д`Олону, не сильно их расстраивала. А вот что вызвало их недовольство (не всех, но многих), так это изгнание из лагеря по ее приказу проституток. Эти женщины, не обремененные строгой моралью, по традиции сопровождали военные отряды, внося разнообразие в грубый солдатский отдых и скрашивая их суровый быт. Приказ девушки застал их врасплох, так что многие даже выполнили его поначалу, но человеческая природа быстро взяла свое, и странную и непонятную прихоть их главнокомандующего стали всеми правдами и неправдами не исполнять. Жанна не сдавалась, не гнушалась лично приложиться палкой или чем придется к спинам попадавшихся ей на глаза женщин, требовала от священников либо поженить желающих, либо пригрозить не допускать к причастию. В конце концов все пришли к выводу, что проще сделать вид, будто ее приказ выполняется, скрывая при этом особенно настойчивых или желанных женщин от сердитого взгляда девушки.

Так же и с ругательствами и богохульствами. Д`Олон-то уже давно следил за своей речью при ней, да и не был он особенным богохульником. А вот другим приходилось несладко, когда они забывались и начинали при девушке говорить своим обычным вообще-то языком. Услышав, как она выговаривала самому Гневному (а он без ругательств и богохульств вообще не умел разговаривать), остальные стали куда как осторожнее на язык в ее присутствии. Ну а сам Гневный поначалу просто молчал при ней, пытаясь понять, как ему теперь доносить свои мысли до окружающих.

Не смотря на все эти чудачества, а может, и благодаря им солдатам Жанна нравилась. Д`Олон понял это быстро, лишь пройдясь с ней несколько раз по лагерю. Возможно их удивлял сам факт, что во главе их король поставил не герцога и не известного рыцаря, а хрупкую, милую девушку. И сама она при этом не была ни принцессой, ни герцогиней, а обычной, как и они, простолюдинкой. И никаких, что интересно, попыток домогательств или даже просто намеков с их стороны. Объяснить это д`Олон мог с трудом.

Но, к удивлению д`Олона, и у командиров Жанна тоже не вызывала ни ревности, ни неприязни. Хотя он и опасался, что женщина во главе, пусть даже формально, войска, вызовет их глухое, а то и открытое недовольство. И когда она во время одного из совещаний принялась отчитывать (как раз за богохульство) Гневного, д`Олон уже ожидал взрыва с его стороны, благо хорошо знал и самого его, и его бешенный нрав. Однако же хромоногий и безжалостный Этьен де Виньоль, заслужено получивший свое прозвище, выслушал нотацию больше удивленно, возможно возмущенно, но молча. А уж что там кипело в его хромой душе…

Д`Олон удивился еще больше, услышав однажды разговор двух женщин. Из тех, кого Жанна выгоняла, да так и не сумела окончательно выгнать. Несмотря на все это они говорили о девушке без всякой обиды с добротой, и было в их словах, пожалуй, и благоговейное уважение, и надежда, и вера, и какая-то едва заметная грусть и зависть от того, видно, что та сумела сохранить свою чистоту, которую они давно потеряли.

И сам д`Олон, услышав обрывок их разговора, испытал вдруг почему-то радость и что-то похожее на гордость. За нее? Конечно за нее, за кого же еще? И кроме того д`Олон признался сам себе, что это без сомнения были радость и гордость за человека, к которому ты неравнодушен.

Как же так получилось? И двух месяцев не прошло, как он впервые увидел ее. Девочку с остриженными волосами, которая в первый раз не вызвала в нем ничего кроме раздражения. И к которой его назначили нянькой. Это с его-то заслугами… Как он мечтал тогда, чтобы все это побыстрее кончилось. А теперь вот радуется и переживает за нее. Колдовство, не иначе. Или чудо.

***

Апрель 1429 года, Блуа, герцогство Орлеанское

Гокур приехал с последними новостями из Орлеана, и новости эти были таковы, что выход решили ускорить максимально. Ждать больше никого не стали: кто пришел – тот и пришел.

Пришло, кстати, немало. Когда д`Олон привел Жанну к Жану де Броссу, маршалу де Буссаку, у которого собрались командиры, то насчитал человек двенадцать. Помимо де Лоре и Гневного там были Гокур, Сентрай, адмирал де Кюлан, Жиль де Ре. Последний приехал из Бретани, но явно не с благословления герцога, а, скорее всего, по просьбе Ла Тремуя. Д`Олон знал, что молодой барон де Ре был его двоюродным братом и состоял в хороших отношениях с великим камергером.

С девушкой все вели себя подчеркнуто уважительно, но настороженно и холодновато. Не из недовольства ею, а скорее, от непонимания ее роли и ее статуса. После сообщения де Гокура о состоянии дел в Орлеане ей предложили высказаться первой, и она в своей манере, к которой уже привык д`Олон, и которая все еще удивляла капитанов, попыталась узнать, чего ждут собравшиеся:

- Мы медлим с доставкой провизии в город, чтобы там осталось поменьше едоков?

- Провести в Орлеан обоз непросто, - терпеливо начал объяснять де Гокур, глядя исподлобья на девушку. – Нам, вероятно, придется разделить его, но англичане сделают все, чтобы помешать нам…

- Почему англичане могут нам мешать, а мы не можем им помешать? Почему нам самим не атаковать их, чтобы провести в город обоз?

- Потому что у нас недостаточно для этого сил, а англичане находятся в укрепленных позициях. Если мы объединим наши силы с войсками в городе, то можно будет попробовать атаковать… Но сейчас важнее всего провести обоз, а не сражаться с англичанами.

- И как же мы будем снимать осаду с Орлеана, не сражаясь с англичанами?

Спор еще какое-то время продолжался. Со стороны капитанов – осторожный и учтивый, со стороны Жанны – нетерпеливый и, по мнению д`Олона, несколько бесцеремонный. Маршал и де Гокур, как самые опытные, с выдержкой и спокойствием объясняли Жанне азы военного искусства, соотношение сил под Орлеаном, свои возможности и возможности и предполагаемые намерения противника. Про правила движения армии и прикрытия обоза, про действия против укреплений и использование естественных препятствий Жанна слушала, но выводы ее все-равно не убедили.

Впрочем, и помимо девушки не все согласились с Гокуром, некоторые, в том числе Жиль де Ре, Сентрай и Гневный склонялись к атаке на одно из английских укреплений, блокирующее вход в город. Сам д`Олон в целом был согласен с Гокуром – атаковать англичан, для которых их приготовления в Блуа явно не являются секретом, да еще меньшими силами было бессмысленной авантюрой. А с другой стороны – мимо англичан все-равно не пройдешь, если хочешь зайти в город.

- Надеюсь, мы все-таки попадем в Орлеан, - не слишком вежливо произнесла девушка и первой покинула совещание.

Присутствующие переглянулись молча, только Гневный негромко произнес что-то длинное и гасконское. А потом все обратили взгляды на д`Олона, словно спрашивая у него за поведение девушки. Но д`Олон молчал. Прикрываться приказом короля или тем, что сам не был согласен с ней он не желал. А потому просто молча и без трепета смотрел на остальных.

Тишину нарушил де Лоре:

- Хотим мы того или нет, но ее мнение нам придется учитывать. Можно будет разъяснять ей, убеждать, делать по-своему, но король пожелал видеть ее во главе войска.

- А я вообще не считаю, что она говорила тут глупости, - увлеченно заявил Жиль де Ре. – Не нужно бояться годонов! Одно внезапное нападение, одна выигранная стычка, и…

- Не будем опять заново, - прервал готовый продолжиться спор маршал де Буссак. – Будем придерживаться плана: англичан избегаем, движемся через Солонь к Луаре выше Орлеана. Там решим, что дальше, по обстоятельствам. Тем более, наш план согласован с Бастардом, так что не вижу ни смысла, ни возможности его менять.

- Больше никого не ждем? – спросил де Гокур. – Шабанн должен вот-вот подойти.

- Кто хотел – пришел. – ответил де Буссак.

- А коннетабль? – осторожно спросил Потон де Сентрай.

- Вы все всё сами понимаете, - резко ответил де Гокур. – Его величество считает Артура де Ришмона врагом. А потом, сам-то он желает нам помочь? Вообще неизвестно, на чьей он стороне…

Д`Олон уже после совещания попытался объяснить Жанне особенности географии Орлеана. Даже карту нарисовал. Упрощенную сильно: вот Луара, вот Орлеан, вот Блуа, вот англичане… Он так и не пришел к однозначному выводу, поняла ли девушка его карту, но больше она спорить не стала.

- Почему ты так нетерпелива? – хмуро и устало спросил у нее д`Олон.

- Потому что у меня остался только год. И я не знаю, сколько осталось времени у короля. Я не могу ждать, Жан д`Олон.

- С чего ты решила, что только год? Это опять твои голоса?

- Просто поверь мне. И помоги убедить этих вояк.

- Ты должна понять их… Им никогда не приходилось выслушивать мнение женщины в этих вопросах.

- Тем более простой крестьянки, да?

- И это тоже, наверное. Хоть тебя и прислал король, но эти люди… они давно воюют, они сами по себе. Поэтому тебе лучше проявлять терпение, попробовать понять их опасения.

- Если я буду проявлять терпение и понимать их, Жан д`Олон, то Орлеан падет.

***

Апрель 1429 года, Линьи, герцогство Орлеанское

В деревушке Линьи, расположившейся на севере лесистой Солони, в обычном убогом сельском кабачке Обри ждал Рене. Тот должен был сообщить последние новости из Блуа. Вернее, уже не из Блуа, а из французской армии, возглавляемой то ли маршалом де Буссаком, то ли девушкой, то ли не пойми кем, и 27 апреля вышедшей из Блуа через Солонь в сторону Орлеана.

После того, как в окружении девушки появился их человек, с видениями для нее проблем не было. Но не было сейчас и большой необходимости в них. Все уже ей было не один раз сказано, она действовала в целом в подсказанном направлении, а новых вводных пока не появилось.

Разумеется, Обри не стал ничего говорить ей про коннетабля Ришмона и прочие вещи, на которых настаивал Ла Тремуй. Обри уже давно определенно осознал для себя, что у него с его господином разные цели, но не спорил с ним, а просто делал, что считал нужным. Другое дело, что влиять на события теперь стало еще сложнее. В его игре поменялись правила - отныне в силу вступили законы войны. Обри четко понимал границы своих возможностей: он мог повлиять на решения и желания девушки. Отчасти, через Ла Тремуя например, мог повлиять на решения капитанов, но как повлиять на англичан? Война, сам ход боевых действий были непредсказуемы, здесь все зависело от огромного количества людей и слишком много зависело от случайности.

Из неслучайностей Обри выделил для себя несколько аспектов. Во-первых, однозначно, появление девушки в Орлеане приведет к воодушевлению во французской армии и среди горожан со всеми вытекающими из этого последствиями. Его люди в осажденном городе сообщали, что весь буквально Орлеан ждет ее прибытия, веря в нее и надеясь, рисуя в своем воображении радужные картины победного окончания осады. Вопрос здесь был в том, окажется ли она в Орлеане. Проникновение в город больших проблем не представляло ни для отрядов, ни для одиночек, но вот захочет ли она сама? Рене должен был на последнем сеансе убедить ее в необходимости в первую очередь прибыть в Орлеан, все остальное потом, но уж больно самостоятельной она стала. И еще это нетерпеливое ее желание поскорее сразиться с врагом… Она, очевидно, думает, что лишь только появится на поле боя, как вся английская армия посыплется, словно карточный домик. Но так не бывает. На одной злости от того, что их противником является женщина, англичане будут держать любой удар.

Появление девушки в Орлеане необходимо, чтобы изменить качество французских войск, усилить их готовность воевать, а из этого уже следовала вторая неслучайность. Воодушевление солдат и горожан в купе с нетерпением самой девушки заставят капитанов пойти хотя бы на одно решительное действие. Что это будет? Особо крупная вылазка, попытка захватить один из английских фортов, окружавших город, или что-то иное – этого Обри, естественно, не знал, но то, что нечто подобное произойдет в самом ближайшем времени по ее прибытию в Орлеан, в этом он был уверен.

Что из этого получится? Наверное, только Господь знает. Обри не питал особых иллюзий, но если эта первая военная акция будет успешной, то, возможно, за ней последует и вторая. Чем он мог помочь девушке при этом? В военном плане мало чем, он не был солдатом.

У Обри было двое своих людей в лагере англичан. Они время от времени поставляли ему информацию о делах у осаждающих, но ничего такого важного и существенного, что могло бы помочь ему, они вроде бы не сообщали. По их отчетам и по сведениям из других источников Обри сделал вывод, что слабейшим звеном в кольце английских укреплений вокруг Орлеана является самый удаленный и самый одинокий форт Сен-Лу. Он блокировал восточные Бургундские ворота, и именно его слабость была причиной того, что город по-прежнему имел относительно свободную связь с внешним миром. Этот форт был возведен англичанами вокруг церкви Сен-Лу, за что и получил свое название. После ухода из-под Орлеана бургундцев одиночество Сен-Лу стало для англичан еще более опасным, но то, разумеется, понимало и французское командование, и английское, а не только Обри.

Во все эти размышления о технике дела время от времени, но все настойчивей в голову Обри проникала другая мысль. Ведь она идет на войну. А на войне, случается, убивают. Ее могут убить, могут ранить. Ее, конечно, будут беречь, не пустят в самое пекло. Во всяком случае, хочется на это надеется. Но ведь она и сама не подарок, попробуй удержи такую. Да и кроме того, война полна случайностей. Примеров тому – куча, начиная с недавнего, с Солсбери. Опытнейший человек, не новичок какой-нибудь, просто выглянул из бойницы, и теперь его нет. А тут – шестнадцатилетняя девочка, ни разу не видевшая, как масса людей в доспехах и в крови с упоением и злостью убивают друг друга.

В конце концов Обри уже перестал думать обо всем другом и думал только об этом. Молоденькая, красивая крестьяночка, которую он выдернул из ее привычного мира, внушил ей всякого, манипулировал ею… И отправил на бойню. Имел ли он право на это? Что за вопрос, конечно нет. Но это было неважным, не в этом было дело… Какую цель он поставил перед собой, кроме удовлетворения своего честолюбия, конечно? Какая цель оправдает ее возможную смерть? Оправдает не по законам людей, не в их глазах, а в глазах его собственных. Спасти короля? Спасти Францию? Стоят ли они этого?

Обри хотел совершить чудо. То, чего не мог и не совершал еще никто и никогда. Возможно, только Христос когда-то. Изменить ход истории, ни много ни мало. Ни будучи ни королем, ни папой римским, ни Богом, в конце концов! Изменить просто силой своего разума, своей волей, своей энергией. Для чего? Чтобы потешить свое самолюбие, удовлетворить свои амбиции, испытать гордость… Гордость не только за себя, но за человека вообще. За человека, который сам способен творить чудеса, который стремится быть равным Богу, и который побеждает Бога, наконец. И ради чего еще жить?

Примечания