Та...

Пока было светло никто, конечно, не собирался ничего предпринимать. А вечером брат Сеген должен был отправиться в гости к одному своему коллеге, об этом Обри позаботился. На обратном пути все и должно было произойти.

Все шло нормально, но вдруг возник нюанс. В Нотр-Дам-Ла-Гранд Обри увидел свою подопечную. Вернее, сначала увидел д`Олона, а потом быстро отыскал и девушку. Брат Сеген тоже ее увидел – по вечернему времени церковь была немноголюдна. Девушка явно заинтересовала монаха, во время службы он часто бросал на нее взгляды и после вышел сразу за ней.

А перед церковью ее уже ждали. Какая-то женщина, еще не старая, но уже и не молодая протянула небольшой молитвенник Жанне:

- Дева, прошу тебя, возложи руку…

- Что? – удивленно остановилась девушка.

- Коснись этого молитвенника, прошу, - склонила голову женщина.

- Зачем?

- Чтобы на него сошла благодать…

Лицо девушки растянулось в улыбке, и она даже не удержалась от смешка:

- Прикоснись к нему сама. Твое прикосновение принесет ему столько же пользы, как и мое.

Девушка раздала нищим несколько монеток и, сопровождаемая хмурым д`Олоном, пошла в сторону дома. Обри так и остался стоять, провожая ее взглядом. Он вдруг поймал себя на мысли, что улыбается, и только потом вспомнил, что вообще-то он здесь за другим. Но брат Сеген никуда не ушел, он, оказывается, тоже стоял и смотрел на удаляющуюся девушку. В отличие от Обри он не улыбался, и понять, что означал его суровый взгляд, было невозможно.

Но дальше произошло вообще непонятное. Монах вместо того, чтобы идти в гости, пошел в другую сторону. Обри не сразу понял, что этот чертов доминиканец, похоже, идет за девушкой. Все сомнения исчезли, когда он постучал в ту же дверь, в которую минуту назад вошла она с д`Олоном. Это было неожиданно и непонятно.

Обри дал команду ждать. К кому брат Сеген зашел в дом Жана Рабато? К хозяину? К кому-то из его гостей? Ну не к девушке же! А если к ней? Зачем, спрашивается? Но к кому бы он не зашел, это вносило в план Обри существенные коррективы. Уже стемнело, и если после дома Жана Рабато брат Сеген пойдет в гости, как и предполагалось, то план оставался в силе – нападение лихих людей и серьезное, но желательно неопасное ранение. А если монах пойдет к себе… Тогда все, отмена. Неважно, кого именно навещал брат Сеген у Жана Рабато, если он пострадает сразу после визита в дом, где проживает девушка, это будет выглядеть, возможно, и не прямо подозрительно, но слухи могут пойти, сопоставления, а это решительно не годилось.

Брат Сеген вышел от Жана Рабато через почти три четверти часа и не отправился ни в какие гости, а пошел прямиком к себе. Обри, разумеется, дал отбой и с философским смирением принялся рассуждать о силе ангела-хранителя этого дьявольского монаха, который вот уже несколько раз умудряется выскальзывать из устроенной ему ловушки. В пору и правда было признать, что это не угодно высшим силам. Ну или безропотно принять собственное невезение или неумение.

***

Март 1429 года, Пуатье

Жан д`Олон знал, что богословы с самой суровой репутацией еще не задали своих вопросов. Обстановка вообще пока была вполне доброжелательной. Во-первых, сам процесс перенесли из гулкого и холодного Аула Магна в дом госпожи Ла Масе, где было тепло и уютно. Во-вторых, архиепископ Реймский был ласков с девушкой и разрешил остаться самому д`Олону и еще нескольким людям, не участвующим в допросе. Это должно было придать ей уверенности.

Сначала спросили про ее голоса. Девушка снова рассказала, как посла овец и вдруг услышала голоса и увидела Святую Маргариту и Архангела Михаила. Они сообщили ей, что Господь сжалился над народом Франции и что ей самой нужно ехать к королю. Девушка рассказала, что даже заплакала, что ей было страшно, но голоса сказали, чтобы она не боялась, чтобы шла в город Вокулёр и нашла капитана Робера де Бодрикура. Он должен будет доставить ее к королю. Голоса сказали также, что она должна будет помочь разбить англичан и снять осаду с Орлеана…

- Все так и вышло, - продолжала свой рассказ девушка, - Робер де Бодрикур дал мне сопровождающих, и я приехала в Шинон…

- Подожди, Жанна, - прервал ее Пьер де Версай, один из богословов, - давай поговорим про тех, кто тебе являлся. Почему ты решила, что это были Святая Маргарита и Архангел Михаил? Они что, представились тебе?

- Я не знаю… Я только поняла, что это были они.

- И что может свидетельствовать о том, что это были именно они?

«А что они, по-твоему, - мрачно глядя на враз ставшего неприятным священнослужителя, возмущенно подумал д`Олон, - должны были грамоту с печатью предоставить?»

Но допрос продолжался. Спрашивали, по мнению д`Олона, всякую ерунду: как Святая Маргарита и Архангел Михаил выглядели, в чем были одеты, кто присутствовал рядом, в какое время дня они являлись, какие еще голоса она слышала и прочую чушь. Д`Олон даже не слушал уже, только удивлялся, как это всем этим в рясах было непонятно, что она говорит правду, что спрашивать все эти подробности бессмысленно?

- Жанна, - меж тем вступил в разговор Гийом Эмери, - ты утверждаешь, что твой голос сказал тебе, будто Бог хочет избавить народ Франции от бедствий, которые тот переживает. Но раз сам Господь желает этого, то разве есть необходимость в армиях, оружии и солдатах? Почему Господь просто не сделает так, чтобы страдания Франции прекратились?

«Ну, началось!.. – мгновенно очнулся от своей понурой задумчивости д`Олон. – Ты сам-то, святоша, как бы на такое ответил?»

Но девушка ответила быстро и не задумываясь:

- Во имя Божье и за правое дело солдаты будут сражаться, и Господь дарует им победу.

В звенящей тишине все смотрели на Гийома Эмери, и тот удовлетворенно и даже как-то уважительно кивнул головой.

«Молодец, девочка… уделала святошу…» – произнес про себя д`Олон и сам удивился своей радости.

Вопросы продолжились, но все уже явно собрались заканчивать на сегодня, как в дело вступил молчавший до сих пор брат Сеген:

- Жанна, ты слышала голос. Даже несколько голосов, как ты утверждаешь.

«Вот же черт в рясе! – возмутился д`Олон. – Доктор богословия, а говорит, как крестьянин из самой глухой деревни в Лимузене, половина слов непонятна!»

- Жанна, - спросил брат Сеген о том, о чем как раз подумал д`Олон, - а на каком языке говорили с тобой твои голоса?

- На более понятном, чем твой, - с улыбкой ответила девушка.

Д`Олон увидел, как многие в зале прячут свои усмешки, включая и архиепископа Реймского. И почти все украдкой посматривали на брата Сегена, с опаской ожидая его реакции. Доминиканец лишь на мгновенье замер, а потом тоже едва заметно улыбнулся. Но искренне или затаив обиду, д`Олону было непонятно.

- Хорошо, Жанна, - вроде бы все-таки без обиды произнес брат Сеген, - я постараюсь говорить понятнее. Я уже спрашивал тебя вчера, но хочу спросить еще раз, веришь ли ты в Бога?

- Верю не меньше, чем ты. И больше, чем себе.

Какое-то время, несколько секунд, все молчали. Потом брат Сеген осторожно, без вызова и упрека спросил:

- Жанна… разве угодно Богу, чтобы мы верили тебе на слово? Если Господь не пошлет никаких знамений, имеем ли мы право только на основании твоих утверждений советовать королю доверить тебе солдат? Подвергая их опасности?

- Какие знамения вам нужны! – то ли усталый, то ли рассерженный голос девушки заставил всех одновременно с удивлением на нее посмотреть. – Я здесь не для того, чтобы давать вам знамения! Отправьте меня в Орлеан! Дайте мне столько солдат, сколько нужно! Или сколько сами посчитаете нужным! И я покажу вам знамение!

Д`Олон, как и все, с удивлением смотрел на девушку, в словах которой было столько страстной мольбы, усталого возмущения и совсем уже не осталось почтительного трепета, которого многие все еще ожидали от простой молоденькой крестьянки. С полминуты все молчали, и наконец девушка снова спокойно произнесла:

- Поверьте мне… Поверьте Господу, от имени которого я говорю. И вы увидите четыре вещи. Англичане будут разбиты, и осада с Орлеана снята. Это будет первым, но сначала я призову англичан добровольно уйти от Орлеана…

- И они добровольно уйдут? – без тени иронии серьезно спросил Эмери.

- Не знаю, но я должна дать им выбор. Потом дофин будет коронован в Реймсе. А после Париж вновь окажется под властью короля и во Францию из плена вернется герцог Орлеанский. Если вы поверите мне, то сами увидите это. И решите, знамение это или нет…

***

Март 1429 года, Пюи-ан-Веле, Овернь

В этот год Страстная пятница совпала с Благовещеньем, а потому в Пюи паломников было особенно много. Найти среди них Изабель Роме представлялось если и не невозможным, то крайне сложным. Зачем Бертрану де Пуланжи, такому бравому солдату, какая-то крестьянка из Лотарингии брат Жан Паскераль вразумительного ответа так и не получил, зато за пару буквально часов нашел ее и сообщил своему спутнику, где она проживает.

- Просто чудо какое-то, святой отец, - поблагодарил монаха Пуланжи.

- Никакого чуда, сын мой, - по-доброму улыбаясь, ответил Паскераль – худощавый человек лет сорока, с худощавым же выбритым лицом и тонзурой на голове. – Нужно было всего лишь найти лотарингцев, а они уж своих всех знают, кто где.

- Действительно просто…

Несмотря на непогоду Паскераль сам предложил отвести Пуланжи к дому, где жили лотарингские паломники. Так было быстрее, чем объяснять человеку, незнакомому с городом.

- Но зачем же все-таки тебе та женщина? – спросил монах в серой рясе, кутаясь от мартовского ветра еще и в шерстяную накидку. – Неужто жениться на ней хочешь?

- Да нет, она же замужем… Просто я знаком с ее дочерью… Мы привезли ее к королю в Шинон.

- Погоди-ка! – удивился Паскераль. – К королю? Ты не о Деве говоришь? Которую зовут Жанной?

- О ней.

- Я слышал о ней. Так это ты ее привез?

- Не я один вообще-то…

- И молчал! – с укоризной произнес монах. - Так эта паломница - ее мать?.. Расскажи мне о ней!

- О ее матери?

- Да нет! О той девушке…

Пуланжи рассказал скупо. В двух слова, можно сказать. Он не знал, что говорить о девушке. Сказать, что она хорошая, добрая, искренняя и веселая – на то ведь много слов не надо. Не говорить же, в самом деле, что она самая удивительная, самая необыкновенная и самая лучшая из всех, что он встречал в своей жизни… Монах такого и не поймет, поди…

А Изабель Роме узнала Пуланжи и обрадовалась сначала, но тут же, словно испугавшись, быстро спросила про дочь. Откуда-то, видно, прознала, что Бодрикур отправил с ней их с де Мецом. Тут рассказать было несложно – все хорошо с ней, сам король ее принимал.

Собственно, именно за этим, возможно, он и искал мать Жанны. Увереннее он и самому себе бы не ответил. Искал, чтобы рассказать про дочь, хоть отчасти избавить от переживаний… А потом передать Жанне привет от матери. Может, ради этого он вообще и поехал в Пюи?

Вместе с Изабель Роме были и два ее сына – Жан и Пьер, братья Жанны. Они, в отличие от матери, заинтересовались больше рассказами о дворе, о короле и прочих удивительных для них вещах. В их представлении, вероятно, сестра попала в другой мир: недоступный, сказочный, блестящий. А Изабель Роме этот волшебный мир не волновал ничуть, но волновала дочь, и тут вдруг монах неожиданно предложил:

- Сами и убедитесь, что с ней все в порядке, чего же проще? Крюк, правда, не малый…

- Мне тоже ехать к королю? – удивилась Изабель.

- Уж не выгонит король ее мать. Просто повидаетесь, обнимитесь. И ей будет приятно, уверен.

- Что скажете, господин Бертран? – с надеждой посмотрела на Пуланжи мать Жанны.

А что тут сказать? Монах, надо признать, придумал хорошо. А еще Пуланжи представил, как он привезет к девушке ее мать, как та обрадуется…

- Не вижу препятствий, госпожа Роме. Жанне очень нужна поддержка близких, для нее это была бы радость… Если вы готовы осилить дорогу, конечно…

- Я столько прошла за свою жизнь, - улыбнулась женщина, - что никакая дорога уже не испугает меня. Расскажите мне еще о Жанне…

Теперь Пуланжи было совсем легко говорить о девушке. Ведь он рассказывал матери о дочери - даже монах поймет, что кроме как восторженных слов в таком случае говорить неуместно. А сам Жан Паскераль, по всему, был человеком неглупым и ученым. Он рассказывал много интересного и произвел впечатление не только на Пуланжи, но и на мать и братьев Жанны. А еще он и сам с интересом и вниманием слушал, что Пуланжи рассказывал о девушке.

Монах вообще показался Пуланжи человеком добродушным и набожным. И было в нем что-то еще, что привлекало, но что трудно было выразить словами. Быть может это сочетание ума, образованности и искренней веры? И простой человеческой доброты, которую невозможно было скрыть? А может, то, что он никогда не наставлял, тоскливо и лицемерно, как делало большинство из его братии, а говорил искренне и по-простому о самых сложных вещах. В общем, Жан Паскераль после близкого знакомства очень понравился Пуланжи, как и матери и братьям Жанны.

***

Апрель 1429 года, Пуатье

Попытки вывести из игры брата Сегена Обри оставил. Сколько бы вреда тот не принес и сколько бы желчи не вылил на допросах девушки, но нападение на него сейчас означало появление слухов, а это только усложняло все. Тихое отравление монаха (не до смерти, конечно, хотя тут ведь как получится…) хоть и было более приемлемым, но тоже не избавляло от слухов, так что свое поражение Обри мужественно признал. Да и, по словам архиепископа, процесс шел пока вполне неплохо, хотя выводы делать было, разумеется, еще рано.

Но девушка, похоже, не сомневалась в благоприятном для нее исходе допросов. Разве только проявляла нетерпение, не видя смысла во всех этих бесконечных и повторяющихся вопросах. Ее ведь не только вызывали для этого, но и к ней приходили. По двое, по трое, в разных сочетаниях и конфигурациях. Видимо, однажды ее терпение совсем лопнуло, и она, ответив в очередной раз (в сороковой, наверное, как она заявила) на вопрос, зачем прибыла к королю, спросила у пришедших к ней Пьера де Версая и Жана Эро:

- Вы умеете писать?

- Да, - растерялся от неожиданного вопроса Эро.

- Тогда бери перо и пиши, потому что я не умею.

И она продиктовала письмо. Адресованное ни много ни мало английскому королю, регенту, герцогу Бедфорду, и командирам англичан под Орлеаном. Обри видел копию этого письма, переданную ему архиепископом. Оно было не очень длинным, но и не совсем коротким. В нем девушка сообщала англичанам о своей божественной миссии, требовала оставить города и вообще убраться из Франции, заплатив за ущерб. В противном случае грозила изгнать их силой.

Письмо показалось Обри несколько наивным и излишне обстоятельным в смысле требований и угроз, но он признал, что послание именно в таком стиле и ожидали бы увидеть англичане от объявившей себя посланницей Бога крестьянки. Интересно было бы узнать, сколько в том письме было лично от девушки, а сколько от стилистических талантов мэтра Эро?

А вскоре Реньо де Шартр, архиепископ Реймский, канцлер Франции, передал через своего человека очередные сведения о ходе процесса и свои впечатления. Впечатления архиепископа впечатляли. По результатам опросов девушки коллегия под руководством Реньо де Шартра составила отчет для короля, в котором говорилось в частности, что «после изучения жизни и получения ответов от девицы, именуемой Жанной, она признается добропорядочной христианкой, живущей, как католичка и обладающей всеми присущими этому званию добродетелями». А также, «учитывая опасность, в которой находился город Орлеан, и неотложную необходимость действовать, король может принять помощь девицы, именуемой Жанной, как угодную Богу, и направить ее в Орлеан».

Даже ношение девушкой мужской одежды было оправдано и обосновано какими-то древними церковными постановлениями или соборами, или еще чем-то. Словом, признали, что в текущих обстоятельствах это вполне допускалось и не было грехом.

Но более интересным было другое. Архиепископ сообщал, что самыми горячими сторонниками девушки при окончательном редактировании отчета оказались доминиканцы брат Эмери и брат Сеген. Именно они без всякого намека со стороны архиепископа настояли на упоминании угодности Богу принятия помощи от девушки. А брат Сеген, к удивлению всех, наверное, потребовал записать следующее: «в ней нет зла, а только добро, смирение, девственность, благочестие, честность, простота». И с чего только этот монах так расположился к ней? Чем его-то она проняла? Но вообще-то было, о чем задуматься. И в смысле оценки и понимания людей, и в смысле жизни вообще.

А еще Обри обдумывал настойчивость девушки в ее требованиях и планах. Это было совсем интересно, потому что Обри ничего такого ей не говорил. Да, ее «голоса» кроме всего прочего советовали ей убедить короля послать ее в Орлеан. Но на этом все. А она сначала сама придумала про коронацию в Реймсе, а теперь вот начала предсказывать про Париж и герцога Орлеанского.

Обри показалась интересной эта ее фантазия, похоже, девушка начинала реально жить в мире, придуманном им для нее. Хотя почему придуманном им? Эти ее предложения-предсказания по-своему логичны. А идея с коронацией так и вообще кажется крайне удачной, только вряд ли осуществимой в обозримой перспективе.

Вообще же перспективы теперь были очень даже интересными. У короля больше нет причин не верить девушке, только вот решится ли он на самом деле отправить ее с армией? Король, вероятно, желает этого, его положение если и не безнадежное, то крайне трудное, он готов пойти на многое… Но найдутся и советчики, которые будут его отговаривать.

Военные утверждают, что достаточных сил для снятия осады нет. Многие советуют лишь работать на коммуникациях англичан, затрудняя им пребывание под Орлеаном, и пытаться проводить в город обозы с провизией. Затягивая таким образом осаду и повышая издержки осаждающих, в надежде, что рано или поздно им придется уйти. Тот же де Гокур, сторонник такой стратегии, предположил, что если город продержится до осени, то англичане сами уйдут из-под Орлеана.

Только вот шансов, что Орлеан продержится до осени все меньше. Ему бы до лета продержаться, и то чудо будет… И что теперь делать? Сейчас король возвращается в Шинон. Девушка возвращается с ним. Все будет зависеть от решения короля, но как поведет себя она сама, если король все-таки отправит ее в Орлеан? Настрой-то у нее боевой, тут вопросов нет и подгонять ее не нужно, скорее, наоборот, не наделала бы глупостей…

Плохо то, что сам Обри военным не был. Хоть и понимал в этом деле, конечно, как и все, но вот с конкретными решениями на месте могли возникнуть проблемы. При ней вообще-то д`Олон, человек мрачный, но неглупый, да и самостоятельных действий и решений ей никто не позволит. Она должна быть только символом, но все же… Придется консультироваться с кем-нибудь, если что.

***

Апрель 1429 года, Тур

Из Шинона вслед за королем они отправились в Тур. Здесь хозяйство и заботы д`Олона заметно выросли. Во-первых, король выделил девушке двух герольдов. И передал несколько человек ему, д`Олону, для ее охраны. Как будто де Меца с Пуланжи не хватало… Впрочем, это ведь делалось на самом деле не из опасений за ее жизнь - что могло с ней случиться здесь, в Туре, где ее только на руках не носили… Делалось это для подтверждения ее статуса. Теперь у девушки был настоящий дом, своя военная свита.

Тот же Пуланжи неожиданно привез из своего путешествия на юг ее мать и братьев. Радость радостью, но заботы обо всех них легли на него. И если мать Жанны вскоре уехала – ее ждало деревенское хозяйство, то оба ее брата остались при сестре, вооружившись и вступив в ее отряд.

Теперь у них появился и свой капеллан. Мать девушки рекомендовала ей августинца, который приехал с ними, и та, поговорив с монахом, приняла его.

Вообще-то д`Олон когда-то слышал об этом Жане Паскерале. Тот был человеком ученым и известным в Туре. Читал лекции по богословию или что-то в этом духе. Д`Олону Паскераль в целом пришелся по душе, тем более что избавлял его от необходимости самому искать какого-нибудь священника для исполнения обязанностей капеллана.

По приказу короля к девушке приставили и личного казначея. Им стал Мателен Рауль, которого д`Олон видел как-то среди казначеев короля. А еще король приказал изготовить для девушки доспехи по ее фигуре. Оружейник обещал выполнить заказ за неделю, но потребовал за них сто ливров, которые Мателен Рауль и выплатил.

Пока же д`Олон учил ее работать мечом и копьем, а в боевом седле она и так сидела как влитая. Военные упражнения не сильно ее увлекали, но она была старательной ученицей и ее физические кондиции подходили для этого великолепно. Кроме, конечно, мощи, но того и нельзя было ожидать от среднего роста стройной шестнадцатилетней девушки.

А вот что увлекло ее, так это его рассказ об артиллерии. Она потребовала показать ей бомбарды. И огромные осадные, и легкие ручные. Она сначала спрашивала, как они применяются, а через несколько дней поразила д`Олона, показав, где бы она расположила бомбарды, если бы нужно было захватить Турскую цитадель. Сначала д`Олон решил, что хорошо научил ее, что она повторяет его собственные идеи, а потом вдруг понял, что все идеи были не его. Эта неграмотная крестьянка придумала все сама, и это было просто удивительно.

Когда оружейник объявил, что заказ выполнен, доспехи готовы и можно их забрать, д`Олон взял с собой кроме Жанны и ее обоих пажей. Девушка с интересом и любопытством уже собралась примерить доспехи, принимая их, очевидно, за новое платье, но д`Олон велел не спешить:

- На что ты собралась их надевать? Здесь нужна специальная одежда, вот возьми, я приготовил.

- Это чтобы я не замерзла в железе? – озорно улыбнулась девушка.

- Это чтобы ты в один большой синяк не превратилась и кожу не содрала до мяса! – недовольно ответил д`Олон. – Иди и переоденься! А вы, бездельники, учитесь работать с железом! Будете застегивать, чтоб каждый ремешок закрытыми глазами закрепить могли!

- Я и так умею, - с обидой ответил де Конт. – Я помогал господину де Гокуру.

- Сейчас посмотрим… - с сомнением произнес д`Олон.

Но в целом и де Конт, и Раймон справились неплохо для первого раза. Оружейник еще кое-что подправил по мелочи, и девушка стала выглядеть, как настоящий рыцарь.

- Пройдись, - велел ей д`Олон. - Подвигайся.

- Я, наверное, смешно выгляжу? – с тревогой и по-детски наивно спросила девушка. – Оно гремит все…

- Что ж вы хотели, госпожа, - усмехнулся оружейник, - это же не бальное платье.

Но д`Олону вид Жанны не показался ни смешным, ни нелепым. Он подумал, что доспехи очень шли ей, делали ее какой-то необычной, непохожей ни на одну другую женщину. Она напомнила ему сказочных древних воительниц, как он их представлял, и д`Олон буквально замер от красоты ее движений, легких и женственных даже в железных пластинах.

- Как вы в них ходите? – с удивлением и недовольством пробовала сгибать руки и ноги девушка. – Я словно обвешанная побрякушками дерево.

- Надевай подшлемник… - очнувшись от своего любования, сухо произнес д`Олон – Мюго! Завязывай, бездельник!.. Теперь салад9… Опусти забрало… Ну как?

- Жан д`Олон! – приглушенный железом голос девушки казался испуганным. – Я же не вижу ничего! Как можно в этом сражаться?

- Как не видишь? – усмехнулся д`Олон. – Я же твои глаза вижу. Привыкай…

***

Апрель 1429 года, Тур

Обри вместе с командой переехал вслед за девушкой в Тур. Дело это увлекло его, как он и не ожидал вначале. Оно буквально захватило его, оттеснив на второй план все другие дела, все планы на будущее, даже воспоминания о прошлом. И дело уже давно было не в поручении Ла Тремуя. Оно стало именно его делом, важным для него лично. Почему? Не то чтобы он не желал победы своей стране и своему королю. Нет, конечно желал. Да и Тремую был благодарен за спасение когда-то. Сама борьба увлекала его, это безусловно, но Обри понемногу приходил к мысли, что и это не самое главное. А что тогда главное? Получалось, что она. Та самая девочка, с которой уже несколько месяцев он жил одной жизнью, и которая об этом совершенно не подозревала...

- Ну что, Рене, хорошо, когда есть свой человек? – спросил Обри, оторвавшись от своих размышлений, когда его помощник и Маргарита, постучавшись, вошли.

- Кто бы спорил, господин Этьен?

- Ты спорил, забыл?

- Так я же не о том…

- Да успокойся ты, я шучу, - подбодрил Рене Обри.

- Да, господин Этьен… Теперь все будет проходить гораздо легче.

- А главное – регулярно. Ладно, давайте о деле. Что сообщила нашей красавице Святая Марго?

- Нелегко быть святой, господин Этьен, - сделав жалобное лицо, произнесла Маргарита. – Но я стараюсь. Мне кажется, я уже если и не святая, то блаженная как минимум… А что до дела, то Святая Маргарита сообщила нашей курочке, что меч Карла Мартелла зарыт в землю за алтарем в Сент-Катрин-де-Фьербуа.